In close proximity

                          Для столь позднего часа и накалённой эпидемиологической обстановки паб оказался непредвиденно оживлённым.       Люди искали пристанища в одном из немногих доступных мест: там, где другие визитёры беззаботно коротали часы, а неунывающая обслуга до самого рассвета разливала алкоголь. Либо так — либо пембрукским новостям всё же удалось не расползтись за пределы своей территории, оставляя население в блаженном неведении... Как бы то ни было, хоть скопление посетителей и накаляло санитарную обстановку, для Джонатана и его спутника этой ночью оно пришлось вполне себе кстати.       Оказавшись в самом сердце жаркого зала, насквозь пропитавшегося спёртым запахом пота и пищи, они расположились неподалёку от музыканта с дурно настроенной скрипкой — подальше от главных дверей и любопытных ушей, прямо под лестничным пролётом. А стоило им усесться и скинуть плащи, как к ним подлетел щуплый парнишка в рубашке с фартуком поверх, бородкой без усов и поеденными оспой щеками.                           — Чего могу Вам предложить? Немного хмельного веселья в эти нелёгкие времена? — с заученной улыбкой поприветствовал паренёк, неровными кругами елозя по столешнице кислой от влажности ветошью — жестом отточенным, как и улыбка, тянущая за уголки его рта, — Пива? Стаута? Джина? Кружечку пэйла?                     МакКаллум, игнорируя предложения, тотчас запросил себе портеру. Джонатан же от выпивки отказался, не желая отвлекаться от основной причины их визита и будучи не до конца уверенным в реакции своего… обновлённого организма. Мальчишка удалился, оставив их наедине с прокислым душком и двумя пробчатыми подстаканниками — намёком Джонатану свой отказ переосмыслить.                           — Стоит начать с постояльцев и посетителей. — сложив замком ледяные пальцы, вслух задумался Рид, окинув взглядом в меру людную залу, — Если начнём с персонала — можем навлечь на себя недоверие, что в нашем с Вами положении pourrait tourner au vinaigre.              МакКаллум кивнул, отбарабанив по подстаканнику нервозный пассаж, точно подыгрывая треплющему смычок скрипачу.                           — Могу я попросить Вас не вмешиваться? — склонившись к чужому уху, неназойливо полюбопытствовал Джонатан, — Осмелюсь предположить, что в лицо Вас никто не знает, пока не появится Стража, и нам оно очень даже на руку. Ваши люди наводят суету, и это, скажу Вам по секрету, тревожит горожан.                           — Горожанам, кому нечего скрывать, не за что и тревожиться, — заговорщическим шёпотом возразил МакКаллум, чуть подскочив пульсом от щекотливого контакта бороды с кусочком своей шеи, но слежки за мельтешащим от стола к столу мальчишки со стаканами не прерывая.                           — Горожане тревожатся совсем по иным причинам, — Джонатан постарался пояснить по-учительски, без снисходительных полутонов, — Уверен, Вы это понимаете.                     И со слюной сглотнул неуместное наваждение: свои губы на пухлой яремной вене, ползущие вверх по проложенной языком дорожке, всё выше и выше — до самого уха, навстречу преисполненному истомы вздоху…                           — Что Вы, что Суонси моих людей за дикарей держите, — проскрипел МакКаллум, повернувшись к Джонатану в анфас, — Мы не учиняем разгром, чтобы кого-то запугать. Мы устраняем реальную угрозу.                           — Вы расхаживаете по улицам с оружием наперевес, наставляете его на прохожих. — стоял на своём Джонатан, спокойно выдержав буравящий душу взгляд, — Меня пристрелили бы по меньшей мере трижды, не будь я в сопровождении Вашей персоны. Станете отрицать?                           — Мы с вами, — неожиданно приятным оказалось встретить первое на его памяти обобщение, хоть обобщивший и сверкнул глазами, давая понять, что радоваться было нечему, — шлялись там, где шляться не стоило. А Стража знает своё дело и следует доктрине: защищать невинных — истреблять чудовищ. Для защиты приходится зарабатывать репутацию. — МакКаллум взялся чеканить каждое слово, словно Джонатан был зелёным новобранцем, а не напарником поневоле. — Если для этого мы становимся местным бугименом, пускай так оно и будет.                    — Un mal nécessaire. Я Вас понял. — Джонатан облизнул пересохшие губы, не без усилия возвращая подобающую двум союзникам дистанцию, — Но если возьмётесь помогать с опросом, не суйте в лицо Вашу организацию.                     Последнее слово он сдобрил особенным ударением и не сводил с МакКаллума глаз, пока не дождался от того утвердительного кивка. В следующий миг на стол уже водрузили их скромный заказ: миску лукового супа и гранёную пинту, которой охотник не постеснялся увлечься в сию же минуту. Джонатан же поблагодарил мальчишку, заверив, что из напитков ему так ничего и не приглянулось, и готов был возвратиться к наблюдению за местными, не привлеки МакКаллум его внимание:                           — Чуть не забыл, доктор Рид, — оскалился он в миллиметре от пенящейся пинты, едва не клацнув зубами о край, — Засуньте в задницу Ваш французский, — и, сделав пробный глоток, присовокупил с улыбкой, почти по-дружески, — Вам не к лицу.                           

***

                          Какое-то время они втихомолку поглядывали за местными, делая вид, что увлечены чем-то к наблюдению непричастным. Напускали антуражу: словно два разлученных годами приятеля заглянули пропустить по пинте — держась несколько неловко, но в убедительной степени доброжелательно (во всяком случае, в убедительность Риду хотелось верить).       Джонатан то и дело затевал разговор, а в перерывах между утолением любопытства и сам заговаривал по мелочи: про войну, про такой «не идущий ему» французский, прицепившийся как дурная привычка ещё с института, про военно-полевую хирургию и щедрую долю кошмаров, нашедших его в очаге глобального конфликта неродной страны. МакКаллум же слово за слово да выдавал чего-нибудь про свою молодость: про трагическую участь семейства, про то, как воспитывал его смолоду бывший глава привенского объединения, заменив и отца, и разлетевшихся по миру братьев (Джонатан сбился со счёту на пятом). Поведал, расщедрившись, и про то, как менялись со временем хитросплетения порядков Стражи и всё дальше отделялась та от Братства Святого Павла, не забыв наградить последних нелестным словом.       И пускай речь его между делом сквозила служебной выучкой, говорил он явно от сердца и в сказанное верил несокрушимо — как мог верить только человек, взращённый на ярлыках и доводах, с годами перетёкших в убеждение уже догмическое. Он не служил на передовой чужой войны, но служил своему делу — это Рид читал по лицу, и это находило в нём отклик неподдельного уважения.       В конце концов Джонатан возжелал-таки промочить пересохшее горло и заказал себе кружку единственного, чем могло похвастать безалкогольное меню: воды с порцией сухарей в довесок. Перчёных и чуть отсыревших.       Когда же разговор их вновь возвратился к войне, МакКаллум то ли сочувственно, то ли из соображений больше этических предложил ему угоститься собственным портером, и следующие несколько минут они в настроении почти благодушном перепирались о достоинствах и недостатках двух (отличавшихся, скорее, принципами самого́ любителя) сортов пенного, гоняя по двум подстаканникам ставшую общей кружку...       А когда разделённая пинта истощилась до капель на дне, Рид с некоторой неохотой возвратился к исходной цели — пересел за полупустой столик к двум крепко сбитым мужичкам в шляпах-котелках, оставив МакКаллума отдыхать от своей компании.