XIII.
31 декабря 2025 г., 11:50
Имя пастора Хэмптона не сходило с его уст без преувеличения всю вторую половину ночи — так, что должно было уже клеймом отпечататься на языке.
Достучаться до ещё пребывающих в сознании визитёров с каждым минувшим часом становилось сложнее, и с каждым столиком Рид засиживался всё дольше и дольше, тратя драгоценные минуты на то, чтобы растрясти очередного полуживого пьяницу — вежливо и неподозрительно, начиная с пожеланий добрейшего вечера и прочего бессодержательного политеса...
МакКаллум тоже не сидел без дела: подманивал к их столику то обслугу, то отделившихся от своих компаний посетителей, в перерывах между допросами похлёбывая остывший луковый суп и запивая тот новой порцией подвыветрившегося портера. В его дела Джонатан не вмешивался. Он уже сполна притерпелся к его замашкам и полагал, что может ему доверять, даже когда тот, не предупредив, ускользнул, так и бросив свою недопитую пинту.
Рид не стал пускаться в погоню, продолжив поторапливать с таким трудом разговорившегося старика в криво залатанном бушлате переходить-таки к делам насущным.
И доверие его себя оправдало.
Когда Джонатан закончил, выжав ещё с десяток банальностей и пожав руку седобородому отставнику, МакКаллум очутился на месте, словно никуда и не пропадал, а рядом с ним мотылём вилась пышногрудая сервировщица с албанским акцентом и тарелкой на всю залу пахнущих сосисок.
Сам же МакКаллум улыбался — зубасто и непривычно; Джонатан ни разу не наблюдал на нём подобной улыбки. Не наблюдал он, говоря начистоту, никакой, но особенно подобной: искренней, заразительной…
Он насилу заставил себя отвлечься, возвращаясь к виновнику всех хлопот — Хэмптону, и с приветствием подсаживаясь за который по счёту столик.
Так к раннему утру у них обнаружилась одна единственная зацепка, а сил на продолжение поисков не осталось даже у бравого привенца. Потому, выкупив на день свободную комнатушку этажом выше, оба безо всяких сил завалились внутрь: Джонатан — на единственную койку, подальше от незашторенного окна, МакКаллум — на диван, к окну поближе.
Хоть что-то отдалённо приятное вышло из их изысканий: Джонатану наконец-таки выпал шанс поспать в кровати.
Конечно, если не окажется, что проснётся под вечер он в досадном одиночестве…
***
И всё же сон не шёл, несмотря ни на сладость его предвкушения, ни на выворачивающую суставы усталость. Джонатан никак не мог привыкнуть к снующей туда-сюда обслуге — гудящей, неуклюжей, точно мартовские мухи. Невольно раздражался то от скрипящих половиц, то от гремящей посуды, то от невесть откуда взявшейся дамы, визгливо предающейся утехам через пару дверей слева. Стены их комнатушки оказались намного тоньше пембрукских, а с восходящим солнцем, будто в насмешку нерасторопно закрадывающимся сквозь незашторенное окно, уснуть становилось лишь сложнее... Из головы никак не шли мысли об убийствах: о Хэмптоне и его мотивации, о том, принесёт ли хоть что-нибудь предстоящая ночь, а если принесёт — удастся ли им найти искомые ответы или же и дальше придётся бродить по безлюдным улицам. И, конечно же… о МакКаллуме. МакКаллум. МакКаллум. МакКаллум… Через каждую третью мысль разум вновь возвращался к охотнику: его обещанию, его зарекомендовавшей себя поддержке, его крепкой шее с пухлой веной, так и манящей припасть губами. И этой треклятой улыбке, которую Джонатан и в фантазиях до этого вечера себе не рисовал, а теперь же не мог прогнать из головы — словно та отпечаталась на изнанке прикрытых век… Где-то в районе солнечного сплетения закопошилась незваная сентиментальность — будто он снова юн и подвержен бурунами плещущим гормонам, затмевающим здравость суждений. Ему бы устыдиться своему поведению, совершенно неподобающему мужчине его-то возраста. И всё же он пробыл один вот уже без малого восемь лет, пускай и не ощущал одиночества и голода плоти до этой судьбоносной встречи. Встречи, которой он предпочёл бы не случаться вовсе, знай он наперёд, до чего она его доведёт... Он мог бы обратить своё внимание на медицинский персонал — встречалось ему немало достойных претендентов. Не стал бы носа воротить и от пациентов, пускай оно и перечило врачебному кодексу; ведь ему не раз доводилось натыкаться на непрошеное внимание — что женское, что, хоть и редко, мужское… Он бы без зазрения совести променял МакКаллума на кого угодно. Кого угодно, кто подпустил бы его к себе, а не держал на коротком поводке, точно изголодавшуюся до физического контакта шавку, и не сторонился бы, точно прокажённого... На кого-нибудь, на кого не пришлось бы растрачивать чувства всуе. С тяжёлым сердцем он перевернулся на другой бок, лицом к источнику своих терзаний. Хорошо, что кровать под его весом не нагревалась. Гадко только оттого, что это нисколько ему не помогало… МакКаллум, как обнаружилось, тоже не спал (и Джонатан удивился; ведь сам он, увлечённый мыслями, того и не заподозрил) — сидел и краешком рубашки самозабвенно начищал и без того почти наполированный пистолет. То и дело отрывался, близоруко хмурясь, покручивал тот на ладони и по новой возвращался к скрипу ткани по металлу. Джонатан подозревал, что его наблюдение не осталось незамеченным, но какими бы ни были причины, МакКаллум хранил своё молчание. И хоть молчание это под не первое их совместно проведённое утро не висело дамокловым мечом, Рида вскоре потянуло его нарушить: — О чём-то думаете? Он решил не искать лишних поводов спросить. Просто спросил — без обиняков, как на духу. Спросил, как бросают в море бутылку с клочком бумаги: не рассчитывая на ответ, но бросая всё равно — потешить ноющее любопытство. — О своём. — ответили ему; устало и как-то измученно. — Хотелось узнать, какое оно — Ваше. — такими вопросами Джонатан лез на рожон и он прекрасно это осознавал; и всё же ему вконец осточертело подбирать выражения и строить их взаимодействия на напрасной вражде и понемногу заживающей ране. Ему хотелось прогрызть эту грубую, вечно хмурую оболочку — попробовать, что же на самом деле таилось внутри, положить конец их затянувшемуся, в корне бестолковому лицедейству… И что-то в этой вселенной ему соблаговолило. — Хочу найти Хэмптона. Прикончить поганого кровососа... Ещё на шаг приблизиться к тому, чтобы когда-нибудь очистить этот город добела. Чтобы в один день понять, что это всё это было не напрасно. Что дело моей жизни чего-то да значило. — из голоса его до последней капли испарилась вся резкость; он даже по собственной воле поднял на Джонатана пронзительные глаза, — И не нужно меня уверять, что он невиновен, пока вина не доказана. Я Вас услышал ещё тогда и мнения менять не собираюсь. Эти светлые глаза забирались под кожу хирургическим стежком — точным, жгучим, словно шьющим наживую. — Я и не стану. — Джонатан был бы полным дураком, спусти он такую возможность на очередной бессмысленный спор, — Мне лишь хотелось узнать, что у Вас на уме. Излишки профессии, если пожелаете. Ничего не могу поделать. Вот так — как просто оказалось признаться честно и почти без прикрас. Охотник вздохнул, отложив пистолет. Покатал мысль на языке, будто пробуя на вкус прежде чем поделиться. И поделиться всё же решил: — Я не могу поверить, во что превратилась моя жизнь. Если Вам так уж хочется знать. Это было… ново. Будто вселенная и впрямь услышала его молитвы. МакКаллум раскрылся сам, и Джонатан только и мог, что с крайней осторожностью подтолкнуть: — Могу я попытаться отгадать, что стало с Вашей жизнью?.. — Всё просто, гадать и не придётся, — МакКаллум отвёл здоровую руку с грацией вышедшего на поклон артиста и вновь опустил глаза на пистолет, — Я вынужден объединиться с тем, чей род поклялся своей жизнью истреблять без малейшего колебания. И прикажи мне кто-нибудь убить его сейчас — не смог бы. Я вижу в чёртовом упыре человека... Когда должен видеть бездушную мишень. «Мишень» слетело с его губ с почти осязаемой горечью. И тогда он снова замолк. Как замолкают, жалея о сказанном. Когда голос перенасыщен эмоциями так, что вот-вот да хлынут через край, и слова приходится подбирать с особенным тщанием. Только в этот момент МакКаллум говорил напрямую — не пряча ни мыслей, ни сантиментов. Даже в исповеди своей оставаясь предсказуемо прямолинейным. От этого щемило небьющееся сердце. Джонатан многое бы отдал за возможность оказаться рядом. Не в пределах комнаты, не на расстоянии руки. А рядом — по-настоящему. Рядом настолько, чтобы почувствовать, как мелкой дрожью идёт под ладонью его спина, как резонирует вибрацией глубоко внутри его голос. Настолько, чтобы ощутить, как дышит живое человеческое тело, и струится по венам кровь, которую он не осмелился бы испить даже в самых сокровенных фантазиях — как же желал он приблизиться настолько… — Я презираю себя за это слабоволие. И за то, что предаю своё дело. Но поступить иначе мне не хватает решимости. — МакКаллум с укором постучал пистолетом по раскрытой ладони, — В кои-то веки я спорю с законом, служившим мне смыслом жизни, и хрен его разберёт, прав я или рехнулся. Джонатан сухо сглотнул. В искренности сказанного он и не подумал бы усомниться, пускай полторы пинты, возможно, и помогли разговору случиться. И всё же теперь ему оставалось самому подобрать слова... Как и МакКаллум, идиотом Джонатан не был. И как бы ни было тяжко это осознавать, признание собственных чувств сейчас испортило бы доверие, и без того державшееся на стечении обстоятельств. Потому, не желая выставлять себе подножку неудобными заявлениями, Джонатан решился отринуть эмоции: — Я могу лишь представить, насколько это должно быть непросто — увидеть во враге человека… Как и то, что Вы к этому были нисколько не готовы. — слова прозвучали глупо, но поправлять себя было бы ещё глупее. — Да и как быть к такому готовым?.. — горько усмехнулся МакКаллум, вновь закрутив в пальцах пистолет. — И всё же я рад, что это произошло. — Джонатан снова сунулся на опасную территорию; сунулся прежде чем успел себя одёрнуть, — Я никогда не желал вражды. Ни с Вами, ни со Стражей Привена. Как не желал я и становиться тем, чем я стал… и всё же сейчас мы здесь — объединённые общей целью. И видеть в этом плохое мне, признаться по правде, трудно. В нашем объединении… — поспешно пояснил он, — Не в моём обращении. За это судьбу я не простил до сих пор. — Вы действительно верите в то, что Хэмптон сможет себя оправдать? — непредвиденный вопрос застал Джонатана врасплох, — Если допустить, что в мире и впрямь существуют вампиры, сохранившие свою человечность. Как… Вы. Джонатан подозревал, что сказанное далось МакКаллуму с трудом, и приложил немало усилий к тому, чтобы подобрать слова, понимая, что от них могло зависеть дальнейшее течение их отношений. — Скажу Вам честно, я не могу быть уверен в том, что принесёт эта встреча. Мне сложно судить о вампирах и их моралях — с момента моего обращения я встречал немногих. И, если говорить откровенно, большинство из них и в самом деле было одержимо жаждой крови. Но всё же мне встречались и те, кто находил возможности справляться со своим… недугом относительно гуманными способами. — МакКаллум слушал его, не поднимая глаз; но слушал внимательно, — Полагаю, мне стоит признаться. В нашем деле я преследую отчасти эгоистичные цели. Я ищу… Вернее, я… надеюсь найти ответы. А в то, что эти ответы так или иначе помогут положить конец кровопролитиям я предпочитаю верить. Оба замолчали. Джонатан — выжидающе, не думая ни о чём кроме того, что услышит следующим; МакКаллум — оценивающе, проверяя его слова, как на зуб монету. В молчании Джонатан разглядывал разрастающуюся между ними полосу медно-красного предрассветного зарева, разливающуюся по дощатому полу сквозь приоткрытое окно, прислушивался к крикам чаек, сменяющим шумы уходящего на покой заведения… Пока МакКаллум всё молчал и молчал, не оставляя ни наводки на то, возымело ли сказаное желанный эффект. — Нам обоим будет лучше отдохнуть. — так и не дождавшись вердикта, нарушил молчание Рид, — Завтра предстоит долгая ночь, и лучше нам быть во всеоружии. МакКаллум исчерпывающе кивнул, отложив оружие — по-прежнему молча. Затем, точно по чёткому порядку, свернул в подушку свой пыльный плащ, лёг, не раздеваясь, и отвернулся к нему спиной — топорщащимся от бинта плечом к потолку. Рид смотрел на вздымающееся плечо несколько мучительно долгих минут, до тех пор, пока веки его наконец не сомкнулись под весом накатившей усталости… — Спокойных Вам снов, Джеффри. — несмело пожелал он, ни на что не надеясь и ничего не дожидаясь. — И Вам, — раздался негромкий, запоздавший на пару мгновений ответ, — Доктор. После чего комнату вновь накрыло саваном безучастной тишины.
