XIV.
31 декабря 2025 г., 11:50
По пробуждении, не тратя времени на сборы и выкройку тактик, они спустились поужинать, по пути встречая узнающие их лица постояльцев и засидевшихся с ночи посетителей.
За минувшие часы ассортимент блюд в разнообразии не прибавил, так что времени на выбор много не ушло, и через пару минут сменивший мальчишку с прошлого вечера мужичок поставил перед ними две подостывшие миски с похлёбкой, как и всё вокруг отдающей лёгкой затхлостью, тарелку с ломтями промасленного хлеба, нарезкой колбасы, печёным картофелем и лужицей жидкой горчицы.
Недолгая трапеза прошла в молчании — состоянии, понемногу укореняющемся в списке обыденных вещей. Но молчание их с каждым днём, чудилось Риду или нет, делалось всё непринуждённее… Возможно, причина крылась в том, что МакКаллум наконец перенаправил свой гнев на что-то поважнее вендетты с его неисправимой натурой, а возможно, он попросту от этого гнева подустал. Над причинами оставалось лишь гадать, но Джонатан предпочёл наслаждаться моментом, пока тот длился.
Под завершение трапезы он отлучился перебить свою жажду вьющимися у мусорных баков крысами, примеченными ещё с прошлого вечера, и с трудом сдержал отвращение к гулким шлепкам, с которыми приземлились на устланное объедками дно улики его неприглядных пристрастий. МакКаллум же если и заподозрил причину его побега, то выбрал смолчать, управляясь со своей половиной порции, будто бы подсевшего обратно Рида и не замечая.
— Берите ещё. — Джонатан придвинул к нему особенно толстый шмат ещё исходящей дымком колбасы, — Вам силы понадобятся больше.
— А чем же будете питаться Вы?
В голос его закрались знакомые презрительные нотки: будто ответ ему уже дали, и ответом он остался неудовлетворён, но Джонатан не смутился — подчерпнул горчицу куском картофеля и с удовольствием смазал с нёба ещё свежее послевкусие помойной плоти:
— Я без труда утолю свою жажду, как только в том появится необходимость. Можете не беспокоиться, я научился справляться.
МакКаллум оставил тему быстрее чем ожидалось. То ли из проявившегося в свете недавних бесед уважения, то ли из простого нежелания привлекать внимание заполняющегося посетителями зала, но и от предложенной добавки отказываться не стал — на что Джонатан спрятал улыбку в уголок салфетки.
Так, покончив с ужином и снабдив обслугу горсткой монет, они двинулись в путь по последней наводке: на поиски ночлежного дома пастора Хэмптона для бездомных и нуждающихся. И пускай его адрес Джонатану удалось выманить лишь приблизительный, это всё ещё оставалось перспективой приятнее пустого обивания порогов.
На восполненном запасе сил они спорым ходом миновали последние нетронутые запустением улочки и вновь возвратились в безлюдную серость карантинной зоны.
Впечатлению гнетущего однообразия тусклое небо, затянутое такими же тусклыми, мазутной лужей застывшими облаками лишь способствовало, а осенняя прохлада забиралась под кожу даже ледяному как надгробный камень Риду — хоть разлиновавшие небо полосы бельевых тросов и не выдавали ветра.
Желание докучать разговорами со сменой обстановки в нём малость поутихло, и теперь они шагали в обоюдном, точно предтраурном молчании под аккомпанемент далёких шумов и пощёлкивающих по щербатой кладке дорог каблуков.
Руководствуясь примерными указаниями, они проследовали вниз по омытой недавним дождём рыночной площади, некогда шумной и оживлённой — теперь же, как и весь район, осиротевшей и блёклой. Обошли капканами расставленные костяки фанерных ящиков и покосившиеся каркасы прилавков, кое-где ещё сохранившие обещания невысоких цен и свежайших товаров. Прошли лодочную и сапожную мастерские, поглядывающие друг на друга зашторенными окнами с противоположных сторон улицы, точно разделённые поневоле братья-близнецы: схожие размерами и литыми вывесками — одна с накрест сложенными вёслами, вторая — с остроносым сапожком, развёрнутым в обратную сторону.
Следом встретились им пошедшие слоем пыли витрины пошивочной мастерской с выстроившимися в горделивой стойке сюртуками устаревшего кроя — отдающие, как и проглядывающий из-за безголовых торсов интерьер, нафталиновым душком Первой Британской Империи. Замыкала рыночную площадь скромная бакалейная лавка, размером не многим уступавшая грузовому контейнеру — узкому и тесному, с единственным оконцем и торопливой рукой накарябанным предупреждением о бессрочном закрытии.
Вся площадь навевала ассоциации со складом декораций: забытых и никому не нужных, но до сих пор таящих в себе отголоски пережитых историй…
В памяти невольно зашевелились воспоминания о Уэст-Эндском торговом бульваре (на фоне местного казавшегося просто необъятным!) — вечно кишащем жизнью и разноголосым гамом, затихающим лишь на несколько часов, до того как вновь раскинуть свои объятия для покупателей и ротозеев… От укола ностальгии потянуло поморщиться и выдать что-нибудь сентиментальное о довоенных временах и двоякой тоске, но Джонатан заставил себя сосредоточиться на дороге.
Площадь между тем осталась позади, сменившись широким, мощёным колотой брусчаткой бульваром с облетевшими к середине осени липами и платанами. С бульваром появились и первые фонари, заливающие светом блестящие от влаги чугунные скамьи — пустующие, как и вся округа.
Если МакКаллуму и хотелось продолжить допросы, допрашивать было некого. Ни души — куда ни погляди.
Город как будто вымер.
При других обстоятельствах Джонатан уцепился бы за возможность пригласить своего спутника присесть под широкими кронами, насладиться видом мелькающей на горизонте Темзы и петрикоровым запахом поздней осени, нисколько не постеснявшись бы вооружиться своим обаянием...
Сейчас же этому было не время и не место.
Потому, прогнав куда подальше неуместные мысли, Джонатан продолжил молча двигаться в направлении их единственной наводки.
***
Вскоре впереди нарисовался неподвижный силуэт: медная сзелена дама с зонтом-колокольчиком на плече, находящая отражение в разлившемся у самых туфелек фонтане. — Здесь было очень красиво, — негромко, будто бы на ветер бросил Джонатан, — Доводилось бывать до войны. Помню, гулял здесь в ожидании одобрения на стажировку в Пембруке. Тогда ещё летом, в послеполуденную жару… Страсть как давно. В компании охотника он едва ли позволял себе мелкие сантименты, но тут всё же не сдержался — пускай и не особо рассчитывая на реакцию. — Здесь всё ещё красиво. — бормотнул в ответ МакКаллум. То ли как всегда недовольно, то ли просто сдержанно. Понять по нему подчас не представлялось возможным, — Бывал, когда только сюда приплыл, — под «сюда» подразумевал он не иначе как туманный Альбион, — Наставник показывал мне районы и достопримечательности. Устроил культурный ликбез. Уэст-Энд был снобским, Уайтчапел — грязным… Уайатт-Драйв, тогда ещё Шор, показался золотой серединой. Уайатт-Шор… Джонатан уже и позабыл о смене названия. Подойдя к спящему фонтану почти вплотную, оба, не сговариваясь, замедлились. МакКаллум примостился на краю резервуара, вытянул ноги и, подцепив из портсигара сигарету, кивком предложил Риду присоединиться. — Спасибо, — тот не упустил возможности присесть, но от сигареты отказался, — Не курю. Так в размеренной вечерней тиши они позволили друг другу короткую передышку. Пока МакКаллум с упоением расправлялся со своей сигаретой, Джонатан рассматривал застывшую между ними гладь фонтана и два отражения: медной красавицы, смотрящей на воду сверху вниз, и затылок МакКаллума с заметно отросшими волосами, поблёскивающими ранней сединой. Собственного отражения в воде он не находил, даже когда кончики его пальцев коснулись ровной глади, запустив по ней суетливую рябь. Застывшие на илистом дне никелевые монетки в окружении листьев и разбухших хлебных крошек встрепенулись вместе с отражениями двух одинаково неподвижных фигур. Фигур, лишь одна из которых могла похвастать бьющимся сердцем и клубящимся от дыхания паром...***
Вокруг шуршала ещё не облетевшая листва, отбрасывая рваные, трепещущие тени на влажную брусчатку, грохотали сменяющие друг друга паровозы и отзывался дуновению ветра воздух, замерший едва ощутимой влажной дымкой. Джонатану казалось, что до ноздрей его долетал запах самой Темзы, поблёскивающей лентой протянувшейся вдалеке. На сердце у него заскреблась тоска, странным образом сопряжённая с происходящим. Но Джонатан вновь прогнал ненужные эмоции, сосредоточившись на главном: их задании. — Ваш наставник… — выждав, пока МакКаллум удовлетворит дурную привычку ещё парой крепких затяжек, осмелился заговорить он, избегая разговора глаза в глаза, — Вы отзываетесь о нём так тепло, что мне начинает казаться, что вы были близки. — Вам не кажется. — задумчиво покатав во рту табачное облачко, кивнул МакКаллум, — Пускай нас не сковывали кровные узы, он был моей родственной душой. Заменил мне отца, когда я был особенно одинок. Джонатан слушал не подгоняя, позволяя МакКаллуму взвешивать каждую фразу и не смущаясь надвигающихся пауз, то и дело походивших на точку. — Я был единственным, кто видел его при смерти. Единственным, кому он позволял себя видеть. — очередная выразительная пауза, тянущая за собой очередную шумную затяжку. Пауза со взглядом пасмурно-серых глаз, устремлённым куда-то вдаль, которую Джонатан так и не осмелился нарушить. — Я знал, что продолжу его дело ещё до того, как мне поступил приказ, — сухо продолжил свои откровения МакКаллум, — И я почитаю его решение по сей день. — Неужели Вам не хотелось сменить сферу деятельности? — Никогда. — отрезал он, и взглядом не удостоив такую глупость, — Я уже говорил, что обязан ему жизнью. И продолжать его дело — меньшее, чем я мог бы отплатить. Привыкший возводить в степень вопроса малейший пустяк МакКаллум утолял его интерес честно и по меркам свойственных ему ответов поразительно охотно — и Джонатан решил для себя, что столь редкий момент не стоил того, чтобы до костей обдираться о нерушимые нравственные постулаты. — Я могу Вас понять. — отступил он, опасаясь своим же любопытством загнать себя в яму, — Вероятно, на Вашем месте я поступил бы также, окажись я… — Давайте будем честны, доктор, — оборвал его охотник, скривив губы в расплывчатом раздражении, — На моём месте Вам никогда не посчастливилось бы оказаться. Терпкий как бренди голос звучал с привычной убеждённостью и предвзятостью, не давая усомниться: в его глазах Джонатан оставался избалованным светским Лондоном буржуем-кровососом, и никакие задушевные беседы, никакие откровения, казалось, не могли заставить МакКаллума поверить в обратное. Один шаг вперёд — два шага назад. По-другому, как бы он ни желал, у них не строилось. Джонатану не стоило рассчитывать на то, что немного искренности поможет ему пробраться под панцирь закоснелого в своих уверениях охотника, однако же ни что не мешало ему надеяться. Ведь упрямости Риду было не занимать… Вместе с тем, как дотлела уже обжигающая губы сигарета, растворилась и идиллия осеннего вечера, сменившись могильным холодом неизменного недоверия, пока МакКаллум щелчком не отослал окурок в фонтан и не продолжил движение по заданному курсу. «Шаг вперёд,» — напомнил себе Джонатан, поднимаясь следом, — «Два назад...» Но пытаться сдвинуться — всё же лучше, чем стоять на месте.
