Tokyo Child

Хёнджин и Бан Чан шли по тёмной улице, где редкие уличные фонари бросали на асфальт пятна тусклого света. Листья, собранные в неровные кучи, шуршали под ногами, когда Хёнджин лениво пинал их носком ботинка. В воздухе пахло бензином и влажным железом – по соседней дороге проносились мотоциклы и машины, будто стараясь поскорее вырваться из этого сонного квартала. — Что такое вечность? — тихо спросил Хёнджин, не поднимая взгляда. Голос его звучал рассеянно, почти как будто он говорил сам с собой. Бан Чан медленно повернул голову. Вопрос будто зацепил его где-то глубоко внутри – не из тех, на которые можно ответить сразу. Он сунул руки в карманы пальто и запрокинул голову к небу. Там, между рваными облаками, мерцали звёзды – холодные и далекие. От их света хотелось протянуть руку, коснуться, но интуиция подсказывала: обожжёшься. — Наверное, конец и есть вечность, — произнёс Чан после короткой паузы. Его голос прозвучал уверенно, спокойно, но в этой уверенности чувствовалось что-то тревожащее, почти неестественное. Хёнджин медленно поднял на него глаза. В его взгляде – недоумение, смешанное с интересом. — Почему? Бан Чан усмехнулся краем губ и опустил взгляд обратно на дорогу. — Потому что у всего живого есть вечный конец, — сказал он, будто ставя точку, и посмотрел на Хёнджина. В тусклом свете фонаря его глаза блеснули. Он заметил, как тень упала на лицо Хёнджина: аккуратный профиль, острая линия челюсти, ресницы, дрожащие от ветра. Хван шёл чуть позади, сутулясь, будто стараясь спрятаться от самого разговора. От него исходила тишина — робкая, но тёплая. Бан Чану даже понравился этот контраст: один – неуверенный, будто тонет в собственных мыслях, другой – спокойно наблюдает, уверенно держит равновесие на скользком тротуаре. Их шаги звучали в унисон, будто время вокруг замедлилось. Где-то вдалеке зажужжал двигатель, вспыхнул свет фар, и Хёнджин моргнул, отворачиваясь. Чан продолжал смотреть на него, на его чуть нахмуренные брови, на губы, которые будто хотели что-то сказать, но не решались. Может, именно в этом и была их вечность – в этих коротких ночных разговорах под звёздами, где конец звучал как обещание.

⛩️

В клубе пахло кальяном, потом и сладковатым алкоголем, пропитавшим всё – от стен до пола. Воздух был густым, вязким, будто наполненным дымом и человеческими голосами. Йеджи двигалась в центре танцпола, окружённая незнакомыми людьми, чьи лица расплывались в её глазах, превращаясь в цветные пятна под мигающими прожекторами. Она делала очередной глоток разливного пива, чувствуя, как жидкость горчит на языке, но тело становилось лёгким, почти безмятежным. Сейчас Йеджи была счастлива – по-своему, временно и, конечно, отчаянно. В другой руке она держала сигарету между тонких пальцев. Из её рта вылетал шоколадный дым, извиваясь в воздухе, как змея, прежде чем раствориться в клубной пыли. К её спине прижалась девчонка с кольцом в носу, тёплым дыханием коснувшаяся шеи, и шепнула что-то о том, что у неё есть ещё бутылка водки, если Йеджи хочет продолжения. На Йеджи было чёрное обтягивающее платье, будто созданное, чтобы сводить людей с ума. Ткань обнимала её талию, отражая неон, а каждый её шаг вызывал вздохи. Мужчины и девушки смотрели на неё, тянули руки, пытаясь поймать хоть долю её внимания. Она играла с ними: подмигивала, слегка касалась пальцами, а потом отстранялась – плавно и дерзко, как кошка, привыкшая быть в центре внимания. Фиолетовый неон вспыхнул в лицо, ослепив её на секунду. Йеджи моргнула, взяла бокал сухого белого вина, и свет пробежал по стеклу, будто подчеркивая её запястье с браслетом. Она сделала глоток и ощутила, как холодное вино стекает по горлу, оставляя лёгкое послевкусие яблока. Кто-то схватил её за предплечье, грубо, будто хотел притянуть к себе. Йеджи обернулась. Несколько секунд и всё внутри у неё вспыхнуло раздражением. Она вырвала руку, медленно подняла подбородок и, чуть улыбнувшись, произнесла: — Не трогай. Она развернулась и ушла обратно в толпу. Музыка гремела – басы били в грудь, свет пульсировал в такт её сердцу. Йеджи снова растворялась в ритме, кружась, будто хотела утопить в нём весь день, все мысли, всю боль, что прятала за этим беззаботным смехом. Она не замечала, как кто-то снимает её на телефон. Не замечала, как бармен переглядывается с охраной, кивнув: «Снова она». Её уже знали здесь – постоянную, неуязвимую и громкую. В университете её звали просто: Клубная бабочка. Йеджи едва справилась с ключом – замок клацнул, и дверь в общежитие распахнулась, пропуская в комнату запах алкоголя и дорогих духов. В тусклом свете ноутбука, стоящего на письменном столе, сидела Рюджин – единственная, кто не спал. Её глаза, покрасневшие от усталости, были прикованы к экрану, но пальцы на клавиатуре остановились, когда она услышала хлопок двери. Шин медленно повернулась. Перед ней стояла Йеджи – пьяная в хлам, едва держащаяся на ногах. Куртка сползла с одного плеча, чёрное платье перекосилось, а каблуки, казалось, вот-вот подломятся. Щёки Хван блестели от пота и макияжа, размытого по коже. — Каково тебе жить без целей в жизни, Йеджи? — тихо спросила Рюджин, не отрывая взгляда от монитора. Голос звучал спокойно, но в нём чувствовалось раздражение. Джисон и Лия спали в наушниках и берушах, будто уже привыкли к ночным сценам Хван. Их дыхание было ровным, как фон, контрастирующий с тяжёлой, гулкой тишиной комнаты. — О чём ты? — хрипло усмехнулась Йеджи, протирая глаза. — Тебе ли учить меня жизни? От неё за версту тянуло перегаром и сладким запахом коктейлей. Рюджин морщилась – знала, что утром Йеджи будет жалеть о каждом глотке. — Я слышала, ты – клубная бабочка у нас, — фыркнула она, скрестив руки. — Вечно в клубах, напиваешься до потери пульса. Йеджи на секунду опустила голову, а потом хихикнула – нервно, с надломом: — Слушай, отвали, а? Мы знакомы два дня, а я уже тебя ненавижу. — Серьёзно? — Рюджин поднялась со стула, подошла ближе. — Зачем тогда вообще поступала в университет, если тратишь себя вот так? Йеджи покачнулась и опёрлась на лестницу двухъярусной кровати. Свет от экрана пробегал по её лицу, делая кожу мраморной и холодной. Блондинистые пряди закрывали глаза – она едва видела собеседницу. — Отъебись уже, блять, что ты прицепилась ко мне? — выкрикнула она, поднимая голову. — Тебя так волнует моя жизнь? — Да как ты можешь спокойно так жить? — голос Рюджин стал чуть громче, но всё ещё оставался сдержанным, чтобы не разбудить остальных. — Учиться не можешь, с людьми не ладишь... И, кстати, ты первая ко мне прицепилась. Вспомни, кто сломал мои очки – просто чтобы привлечь внимание? Йеджи закатила глаза, бросив куртку на пол. — И что, мне теперь купить тебе новые очки? Да хоть десять! — усмехнулась она, с трудом снимая каблуки. — Мне похуй, Рюджин. Особенно на тебя. Моя жизнь – мои правила. — Живи как хочешь, — отрезала Шин. — Только не мешай своим саморазрушением другим. С тобой невозможно общаться. Йеджи усмехнулась, глядя на неё снизу вверх. — Да и не нужно. Я с тобой и знакомиться не хотела, заучка. — Она прищурилась, будто стараясь попасть в фокус. — Всё равно ты, при всей своей умности, чересчур тупая. Воздух в комнате стал густым, как дым. Рюджин на мгновение прикусила губу, но ничего не сказала. Она просто вернулась к ноутбуку, щёлкнула клавишей, и голубоватый свет вновь окутал её лицо. Йеджи стояла посреди комнаты, шатаясь, будто заблудилась в собственном теле. Потом усмехнулась – коротко, устало и рухнула на кровать, не разуваясь. А Рюджин сидела, глядя в экран, но видела только её. Когда глаза Йеджи закрылись, комната медленно растворилась в темноте. Пьяное головокружение сменилось тяжестью, и она снова оказалась там – в своём прошлом, от которого безуспешно пытается убежать, прячась за дымом сигарет и глотками алкоголя. Перед ней – просторный особняк. Мраморные полы, зеркала в позолоте, мягкий свет люстр, отражающийся на лакированной мебели. Снаружи прекрасное богатство, внутри же холод, как в музее. Она помнила, как жила роскошно. Прислуга подавала еду в хрустале, покупала дорогие платья, заплетала волосы, словно кукле. Но за всем этим не стояло тепла. Родители были не просто строгими, они были жестоки. Любая мелочь, любая ошибка и на теле оставались красные следы ремня. Иногда – заставляли стоять на коленях на гречке. Часы превращались в вечность, колени горели, кожа трескалась, а Йеджи беззвучно плакала, потому что крик был бесполезен. Она тянулась к матери. Иногда просто хотела, чтобы та обняла. Хотела, чтобы кто-то сказал: «ты – хорошая девочка». Но мать лишь отмахивалась. Грубое движение и Йеджи падала на кафельный, ледяной пол. Удар в спину, звон посуды, и мать, равнодушно проходящая мимо, будто не замечая. С того дня Йеджи научилась: внимание нужно заслужить. Словами, слезами, криками – не важно. Главное, чтобы заметили. Она могла сделать всё, чтобы её увидели, хоть на секунду. И когда это внимание наконец доставалось, быстро теряла к нему интерес. Она искала новое, другое, чужое. Гналась за ним, будто за воздухом, которым нельзя надышаться. Слова Рюджин — «С тобой невыносимо общаться» — застряли в голове и эхом повторялись, будто кто-то шептал их у самого уха. Йеджи не отрицала – да, невыносимо. Меняться? Нет. Сил нет, и смысла тоже. Перед глазами – мать. Та самая, с ремнём в руке. Лицо строгое, без единого намёка на сострадание. Йеджи будто снова – маленькая девочка в белом и пышном платье, стоящая в углу. Она вдруг начинает хихикать. Нервно, истерично. Смех рвётся из груди, хотя глаза уже наполнены слезами. Она снова там – в том месте и в том времени, где её никто не любил. Да, родители были пиздец влиятельными шишами. Люди, которых уважали, боялись, слушали. Они запихнули её в престижный Токийский университет, оплатили всё, лишь бы казаться идеальной семьёй. Но Йеджи это было не нужно. Ей не нужны были ни бренды, ни диплом, ни этот блестящий фасад жизни. Всё, чего она хотела – это простого. Чтобы её когда-то, хоть раз, просто обняли. Без никаких условий. Без ёбаных упрёков. Без этой блядской боли. Теперь она ищет эту любовь где угодно – в чужих руках, в чужих взглядах, в чужих словах. И чем отчаяннее ищет, тем дальше уходит от того, кто она есть.

⛩️

Кофейня была пропитана шумом студентов, запахом кофе и гулом приглушённых разговоров. Пары слов перекатывались по воздуху, как кубики льда в стакане. За стойкой бариста работал на износ – кофемолка гудела, пар шипел, молоко булькало в питчере. Под глазами у него залегли тени, но он не останавливался. Джисон, сидя за угловым столиком, смотрел на него с лёгким сочувствием. «Бедняга... хотя, в конце концов, он получает за это деньги», — мелькнуло в голове, и он снова перевёл взгляд на Минхо. Минхо сидел напротив, небрежно склонившись над тетрадью. Его волосы торчали в разные стороны, а пальцы судорожно листали страницы конспекта, словно среди этих каракулей скрывался смысл жизни. — Слушай, а как понять « демография? — спросил он, почесав затылок и нахмурившись. — О боже, дурак, — отозвался Джисон, закатывая глаза. — Это наука, изучающая закономерности воспроизводства населения. — Он вытянул руку, требуя тетрадь обратно. Минхо хмыкнул, но не вернул, продолжая задумчиво глядеть на записи. — А ВВП... это что? Я забыл, — виновато протянул он, избегая взгляда. — Валовой внутренний продукт, — скучающе сказал Джисон, рассматривая свои ногти. — Совокупная стоимость всех конечных товаров и услуг, произведённых в стране за определённый период. — Спасибо, выручил, — с благодарной улыбкой ответил Минхо, наконец протягивая тетрадь обратно. В этот момент звякнул дверной колокольчик. В помещение ворвался лёгкий поток холодного воздуха, вплетаясь в аромат кофе. На пороге стояли Йеджи и Черён – обе будто сошли с модного журнала: пальто нараспашку, волосы слегка взъерошены от ветра, лица усталые, но гордые. Йеджи махнула ребятам в знак приветствия, браслет на её запястье звякнул о рукав куртки. Черён, держась с ней под руку, направилась к стойке. Йеджи чуть наклонилась к баристе, что-то спросила, а тот нервно засмеялся, неловко протирая стакан. Джисон, проследив за ними взглядом, чуть пригнулся к столу. — Кстати, вчера ночью у Рюджин и Йеджи снова был конфликт, — произнёс он вполголоса, переходя на английский, чтобы Йеджи не поняла. Минхо поднял голову. — Серьёзно? Из-за чего на этот раз? Джисон медленно покачал чашку с матча, наблюдая, как по стенкам растекаются тёплые зелёные разводы. — Да там... из-за разных мнений, как всегда. — Он сделал глоток и на секунду прикрыл глаза. В этот момент над их столиком повисла тишина. Джисон почувствовал, как кто-то смотрит – тот самый взгляд, от которого на коже пробегает ток. Он поднял глаза. Йеджи стояла у стойки, ожидая заказ, и смотрела прямо на них. Пронзительно, без выражения, но так, что внутри всё похолодело. В её руке дымилась чашка латте, пар стелился вдоль лица, будто скрывая эмоции. Черён что-то говорила ей, но Йеджи не слушала – взгляд не отрывался. Минхо неловко откашлялся и опустил глаза в конспект. Джисон отвёл взгляд первым. Тишину нарушил звук кофемолки, словно кто-то резко повысил громкость, и весь мир вновь задвигался. Йеджи медленно отвернулась, взяла стакан и направилась к столику у окна. Когда проходила мимо, кончиком пальца постучала по столу Джисона – мягко, но с намёком. — Осторожнее с тем, что обсуждаешь, — произнесла она тихо, даже не глядя на него, и ушла к Черён. Джисон остался сидеть с приоткрытым ртом, чувствуя, как в воздухе ещё долго витает аромат корицы, кофе и тревоги.

⛩️

Вечерний Токио жил как обычно своей жизнью – где-то за окнами гудели машины, отражаясь светом фар в стекле, а неоновые вывески окрашивали комнату в розово-синие тона. Воздух был густым от городского шума и осенней влаги. Рюджин, усталая и выжатая, как лимон, наконец добралась до общежития. Коридор пах пылью и кофе из автомата. Она толкнула дверь, вошла в их комнату и сразу ощутила знакомое чувство, будто время здесь остановилось. Лия сидела на диване, в полумраке, с лицом, подсвеченным голубоватым светом телевизора. В комнате больше не было ни звука, только новости, голос диктора и лёгкий треск динамиков. — О чём? — спросила Рюджин, стягивая рюкзак с плеч. Лямки больно скользнули по коже, и она уронила сумку на пол с глухим ударом. — Тише, — коротко ответила Лия, не отводя взгляда от экрана. Рюджин театрально выдохнула, но не спорила. Медленно опустилась рядом, чувствуя, как диван мягко просел под их весом. Телевизор показывал кадры разных районов Токио – улицы, залитые огнями, мимо спешили люди, лица которых несли тревогу. Голос репортёра звучал спокойно, но каждая его фраза будто ударяла холодом: «Сегодня по всей стране зафиксировано более ста случаев внезапных сердечных приступов. Причина неразделенная любовь. Учёные заявляют, что лекарства пока не найдено.» На экране мелькали кадры скорой помощи, фрагменты новостных сводок, бегущая строка. Рюджин нахмурилась. Её плечи напряглись, будто тело само ощутило угрозу. Она сжала руки, чувствуя, как под пальцами дрожит ткань брюк. В груди что-то неприятно кольнуло. Она перевела взгляд на Лию. Та сидела неподвижно, глаза устремлены в экран, губы поджаты, руки скрещены на груди. Лицо освещалось холодным светом телевизора, от чего она казалась чужой, словно из другого мира. Рюджин опустила глаза. В комнате повисла тишина, только тикали часы да за окном гудел автобус. «Насколько сильно не взаимная любовь влияет на человека?» — подумала она. Этот вопрос внезапно застрял в голове, как заноза в заднице. Может ли сердце действительно не выдержать – просто взять и остановиться? Она попыталась объяснить это себе логически: разрыв клеток, перегрузка, стресс... Но слова казались бессмысленными. Всё, что она знала, – иногда боль чувствуется физически. Настолько, что трудно дышать. Может, эти приступы и есть результат, когда сердце просто сдаётся, не выдерживая того, что внутри? Свет с улицы дрожал на стенах, неоновые тени бежали по лицу Рюджин. В воздухе стоял запах пыли и кофе. Телевизор снова заиграл короткую музыкальную заставку, и диктор перешёл к следующей новости, но Рюджин уже не слушала. Всё внутри неё было тише, чем Токио снаружи.

⛩️

Библиотека утопала в нейтральных тонах – холодный серый, строгий чёрный, чуть теплый белый. Просторный зал дышал тишиной, только где-то далеко шелестела страница, будто кто-то переворачивал время. Воздух был пропитан пылью старой бумаги и лёгким ароматом кофе, оставшимся от кого-то, кто давно ушёл. Йеджи стояла у стеллажа, водя пальцем по корешкам книг – «Гюго», «Мураками», «Пушкин»… Её взгляд остановился на последнем. Достоевский, переведённый на японский. Почему именно эта книга притянула её, она не знала. Возможно, из-за своей мрачности. Возможно, потому что в этих страницах было что-то близкое – надлом, тень, одиночество. Она села за массивный круглый стол, отполированный до зеркального блеска. На поверхности отражался свет из больших окон – холодный, почти зимний. Йеджи раскрыла книгу и погрузилась в строки, не вчитываясь, просто наслаждаясь самим процессом, ритмом дыхания, шуршанием страниц, ощущением покоя, которое она давно не чувствовала. И вдруг, нежный, сладкий аромат духов. Цветочный, почти липкий, с ноткой карамели. Йеджи нахмурилась, слегка повернула голову. Рядом стояла Юна – с мягкой улыбкой и мангой в руках. Её длинные волосы блестели от света луны, пробившегося сквозь жалюзи. — Привет, — тихо сказала она, садясь рядом. Йеджи лишь коротко кивнула, продолжая якобы читать. Но через пару минут Юна начала разговор – сначала невинные вопросы о книгах, потом о жизни, об учёбе, о друзьях. Йеджи отвечала лениво, с долей раздражения, но чем дольше они говорили, тем меньше оставалось этой холодности. Юна смеялась тихо, как будто боялась нарушить священную тишину библиотеки. Йеджи поймала себя на том, что смотрит на изгиб её губ, на то, как она наклоняет голову, как в глазах мелькают искорки. Воздух между ними становился плотнее, теплее. Они обе чуть подались вперёд, будто невидимая сила тянула их друг к другу. Их дыхания смешались. На мгновение всё стихло, будто даже лампы перестали гудеть. Их губы соприкоснулись. Коротко и неловко. Вкус вишни и сладости духов. Йеджи на долю секунды позволила себе раствориться в этом, но почти сразу отпрянула, моргнув, будто очнулась. Юна застыла, её пальцы машинально сжали край стола. — Прости… это ошибка. Мы можем… просто забыть об этом? — тихо произнесла она, опуская взгляд и запуская руки в волосы, словно пытаясь спрятаться. Йеджи усмехнулась, чуть откинувшись на спинку стула. — Да без проблем, — сказала она ровно, будто ничего не произошло. Внутри её будто отпустило. Облегчение такое холодное и безвкусное. Если они забудут, значит, не придётся объяснять. Не придётся разбираться в себе. А значит, можно снова жить, зная сердце у неё не дрожит при мыслях о людях. Йеджи закрыла книгу, звук захлопнувшихся страниц разрезал тишину. Она поднялась и, не глядя на Юну, направилась к выходу. За её спиной остался лёгкий запах вишни и слава богу, не случившихся чувств.