Tokyo Child

Вечер в токийском общежитии обычно проходит спокойно. В коридорах слышны только приглушённые шаги, где-то за стеной гудит бойлер, а в комнате – монотонно щёлкают клавиши ноутбука. Воздух тёплый, чуть сухой, с запахом пыли и кофе, который уже остыл. Но даже в спокойствии бывают моменты, когда всё рушится за одно мгновение. Дверь распахнулась с грохотом – влетел Джисон. Щёки покрасневшие, дыхание сбивчивое, будто он бежал всё это время. — Вы в курсе?! — выдохнул он, хватаясь за косяк. — Нет, — ответила Лия, не поднимая взгляда от экрана. Джисон сглотнул и тихо произнёс: — Случай остановки сердца. Казалось, даже ноутбук перестал шуметь. Лия резко подняла глаза, её брови дрогнули, будто от короткого удара током. Она медленно закрыла крышку ноутбука, поставила его на кровать и встала. Даже она, обычно равнодушная к любым слухам, выглядела встревоженной. Рюджин почувствовала, как холод пробежал по спине. Непонятное беспокойство сжало грудь. Она встала, чтобы последовать за друзьями – оставаться здесь, наедине с Йеджи, сейчас казалось почти невыносимым. Та молчала, сидя у окна, и лишь бросила короткий взгляд вслед им – равнодушный. На улице воздух был влажным, липким. Сырой асфальт отражал тусклые огни кампуса. У главного здания уже собралась толпа – десятки студентов, сжимавших телефоны, шептавших что-то друг другу. Свет мигал, как будто даже лампы чувствовали напряжение. Рюджин попыталась разглядеть, что происходит впереди, но видела лишь размытые силуэты и вспышки от телефонов. Кто-то вскрикнул. В центре стояли врачи – бледные лица, резкие движения, металлический блеск носилок. Толпа раздвинулась, и на мгновение она увидела безжизненное тело – накрытое простынёй. Сердце у неё сжалось. С каждым днём этих случаев становилось всё больше. Они словно приближались – шаг за шагом, всё ближе к ней. Рюджин фыркнула, пытаясь отогнать тревогу, но внутри росло ощущение, будто что-то невидимое тянется к ней из темноты. Смерть пугает, да. Но страшнее – умереть от любви. От той, что разъедает изнутри и не отпускает, даже когда сердце ещё бьётся.

⛩️

Паника, охватившая кампус в тот вечер, постепенно утихла, как волна, что откатилась, оставив на берегу следы. Все пытались жить дальше, ведь при постоянной тревоге невозможно ни спать, ни учиться. Прошло уже несколько дней, и разговоры о «случае с остановкой сердца» стали редеть, растворяясь в шуме повседневности. Только Рюджин время от времени вспоминала – обрывками, мельком, когда смотрела на тело. Но стоило ей вернуться к тетради, к цифрам и формулам, всё внутри снова упорядочивалось. Учёба – это единственное, что держало её в равновесии. Профессор говорил быстро, почти без пауз, как будто боялся, что не успеет выгрузить всё, что знал. Его голос с хрипотцой заполнял аудиторию, а мел белел на доске, оставляя следы формул, которые Рюджин едва успевала записывать. Рука судорожно двигалась по странице, пальцы уже ныли от напряжения. Под конец лекции профессор встал со своего места, поправил серый костюм и провёл рукой по редким седым волосам. Взгляд его скользнул по аудитории – холодный, цепкий. Он кашлянул, тяжело, будто в горле застрял воздух. — Как измерить влияние роста цен на потребление? — произнёс он глухо, и тишина сразу накрыла зал. Рюджин почувствовала, как сердце забилось быстрее. Она знала ответ. Конечно знала. Но слова, словно камни, застряли где-то в горле. Глаза профессора медленно двигались по рядам, останавливаясь на каждом лице – взглядом, от которого хотелось спрятаться. «Скажи… просто скажи», — мысленно уговаривала себя Рюджин. И вдруг рука поднялась сама собой, будто не она управляла ею. — Необходимо провести анализ индекса потребительских цен, который отражает изменение стоимости некой потребительской корзины, — произнесла она, и только сейчас поняла, что голос дрожит. С каждым словом дрожь усиливалась. Руки мелко тряслись, язык заплетался, дыхание сбивалось. Она не смела смотреть на преподавателя, боялась увидеть разочарование, или, что хуже, насмешку. Но тот же неожиданно хлопнул в ладони. — Единственный человек, кто слушал меня. Благодарю за ответ, Шин Рюджин, — кивнул он. Аудитория чуть зашевелилась, кто-то хмыкнул, кто-то взглянул на неё с удивлением. Рюджин медленно выдохнула, будто камень, давивший на грудь, наконец сдвинулся. Она не знала, почему каждый ответ перед классом вызывает у неё такой страх. Остальные студенты казались уверенными, даже когда ошибались, они смеялись, махали рукой и спокойно продолжали. А она… Она всегда представляла худшее. Как будто стоит сказать глупость – и все взгляды впьются в неё, осудят, рассмеются. Не было бы крика, но было бы хуже – тихое пренебрежение. От одной мысли об этом внутри сжималось. Ей становилось неловко за саму себя, хотелось исчезнуть, провалиться под стол или раствориться в воздухе. Не потому что она слаба. Просто… слишком чувствует всё, что происходит вокруг. Даже взгляд и даже тишину. Йеджи за последние дни так и не проявила себя на парах – будто растворилась между стенами университета. Она сидела на последних рядах, ковыряла ручкой в тетради, листала телефон и делала вид, что ей безразлично всё происходящее. На самом деле – раздражало. Эта показная «умность» Рюджин, её аккуратные конспекты, её внимательность, будто она соревнуется с самим профессором. Хван начала считать её выскочкой, занудой, заучкой. Хотя где-то глубоко под этим раздражением жгло чувство стыда. Всё ещё стыдно за тот день, когда она разбила её очки. Иногда Йеджи ловила себя на мысли – а какое вообще у Рюджин зрение? Насколько плохо она видит без них? Следующая пара напоминала танцы на битом стекле. Профессорша по истории экономических учений решила провести «проверку знаний» – хотя все знали, что ей просто хотелось пролистать ленту в телефоне. Она сидела за кафедрой, спрятав экран под столом, а в аудитории звенела тишина, как натянутая струна. Йеджи, по странному стечению обстоятельств – или, может, злой иронии судьбы, – оказалась сидящей рядом с Рюджин. Шин сосредоточенно писала, взгляд уверенный, движения отточенные, будто весь мир снаружи перестал существовать. Йеджи косилась на её листок, вроде бы случайно, но на самом деле совершенно намеренно. Она видела, как быстро и чётко двигалась ручка Рюджин. Всё было аккуратно, красиво. Даже почерк раздражал такой ровный и уверенный, будто специально, чтобы подчеркнуть: я знаю, что делаю. Рюджин почувствовала этот взгляд. Не поднимая головы, она чуть нахмурилась и медленно прикрыла страницу ладонью. — Йеджи, — тихо, но твёрдо сказала она. — То, что ты села рядом со мной, не даёт тебе права списывать. Глаза Рюджин поднялись, в нем светился серьезный взгляд. Йеджи словно обожгло. По спине прошёл холодок, но Хван гордо отвела взгляд, демонстративно закатила глаза, будто её не задело. Закусив губу, она склонилась над тетрадью и начала лихорадочно строчить что-то, надеясь, что хоть одно слово будет похоже на правду. Рюджин чуть дрожала. Для неё сказать подобное вслух – почти подвиг. Она чувствовала, как пересыхает во рту, как в горле образуется ком. В глаза бросилось задание: «Где зарождались экономические идеи?» Йеджи замерла. Вопрос ударил, как камень по стеклу, она совершенно не помнила. Глаза метались по листу, по лицам других студентов, по окну. Голова опустела. Внутри поднялась волна паники – липкой и вновь знакомой. Рюджин заметила это. Краем глаза видела, как та ёрзает, как сжимает ручку, как едва дышит. И почему-то вздохнула. — Горе, — прошептала она, слегка наклоняясь. — Экономические идеи начали зарождаться в трудах древнегреческих, римских и средневековых мыслителей. Йеджи моргнула. Сначала не поверила, что та подсказала. Потом хихикнула тихо, почти беззвучно. — Спасибо, — прошептала в ответ, едва заметно улыбнувшись. Рюджин не ответила. Только чуть отвела глаза, делая вид, что занята своими записями. Йеджи отвернулась тоже, но сердце почему-то кольнуло. Она не была готова к тому, что Шин ей поможет. А благодарность – это чувство, которое Хван старалась прятать глубже других.

⛩️

— У них изначально не вышли отношения, — спокойно произнёс Бан Чан, лениво крутя в пальцах бокал красного вина. На стекле играли блики от настольной лампы, вино казалось почти чёрным. — Так почему ты считаешь, что я намерен всё испортить? Хёнджин стоял напротив, прислонившись к подоконнику. Его лицо наполовину скрывала тень, сигарета в пальцах тлела, оставляя короткий след дыма. — Ты хочешь проверить выдержку Йеджи, — бросил он хрипловато, скрестив руки на груди. Бан Чан усмехнулся, чуть склонив голову. — Верно. Я хочу увидеть, умеет ли наша бабница испытывать хоть какие-то искренние чувства. — его улыбка была тёплой только на вид, но глаза оставались холодными, как у человека, для которого всё это игра. — Но не думай, что я плохой. Просто… небольшой эксперимент. Феликс, сидевший сбоку, нервно теребил колечко на пальце. Он поднял взгляд, нахмурился. — Я не думаю, что это закончится чем-то хорошим, — тихо сказал он, сунув руки в карманы. Бан Чан коротко рассмеялся. — Ну ты же не думаешь, что я начну с козырей? — он закатил глаза, поднёс бокал к губам и сделал долгий глоток. Вино оставило на его губах алую полоску, будто кровь. — Ладно, пойдёмте. На улице было пасмурно. Серые тучи низко нависли над Токио, пропитав воздух тяжёлой влагой. Ветер приносил запах дождя и бензина. Город будто замер перед грозой. Хёнджин достал из внутреннего кармана пачку сигарет. Быстро щёлкнул зажигалкой и вспышка огня коротко осветила его лицо. Он опять закурил, а потом молча протянул по сигарете остальным. Дым поднялся тонкой лентой, растворяясь в тусклом свете уличного фонаря. Хёнджин втянул воздух и сразу почувствовал знакомую горечь. Она обожгла язык, скользнула по горлу, оставив мерзкий привкус. Он всей душой ненавидел сигареты. Их запах, вкус, след на пальцах. Но курил всё равно – привычка стала частью его, почти как шрам, который не заживает, но и не болит. Когда-то он выкуривал по пачке в день, теперь – меньше. Это было своего рода прогрессом. — Спасибо, — тихо проговорил Феликс, возвращая зажигалку. Его губы дрогнули в попытке улыбнуться. Хёнджин кивнул, втянул дым глубже, глядя на небо, где тучи уже начинали рваться – первые капли падали на асфальт, оставляя тёмные точки. Мир словно затих перед бурей. Но каждый из них знал – настоящая буря будет не в небе. А между людьми.

⛩️

В комнате общежития горел тёплый, почти янтарный свет. Лампа у кровати мерцала, отбрасывая мягкие тени на стены. Воздух пах бумагой, старым деревом и чем-то домашним, уютным. За окном шёл дождь – тихий, размеренный, будто дыхание города. Рюджин лежала на кровати, уткнувшись в книгу. Тонкие пальцы лениво перелистывали страницы, а взгляд скользил по строчкам о любви. Любовь… Это слово всегда вызывало у неё смешанное чувство — как будто кто-то задел старую рану. С одной стороны, она понимала: любовь – это тепло, забота, нежность. Но в мире, где слишком много лжи, любовь часто превращается в оружие. Рюджин хотела бы однажды испытать её – по-настоящему. Без никаких игр и без липкого страха, без фальши. Просто знать, что тебя держат, даже когда всё рушится. Но где-то глубоко внутри она боялась: если впустить это чувство, оно может убить. Для неё настоящая любовь – не поцелуи и признания. Это крепкие объятия, когда молчание громче слов. Это человек, который не убежит, когда всё станет тяжело. Её несбывшаяся мечта – найти своего человека. Но мир вокруг был фальшив. Люди говорили о «глубине», а внутри оказывались пустыми, как выжженные книги. Всё – игра, всё это просто роль. И чем больше Рюджин пыталась быть настоящей, тем сильнее отдалялась от остальных. Йеджи сидела за столом. Её светлые волосы небрежно упали на лицо, рука быстро двигалась по листку, она что-то писала в тетради, будто старалась сосредоточиться. Свет падал на неё сбоку, выделяя изгибы лица и лёгкие тени под глазами. Рюджин мельком взглянула – странно, Йеджи выглядела спокойной. Даже слишком. Но останавливаться на ней не хотелось. После последней перепалки в университете между ними висело напряжение, от которого не спрячешься даже в одной комнате. И вдруг дверь распахнулась. — Ты не поверишь... — влетел Джисон, запыхавшись, держа в руках огромный букет розовых роз. Лепестки чуть дрожали, на стеблях блестели капли воды. — Это тебе от… — он посмотрел в смятую бумажку, — От таинственного поклонника... Рюджин приподнялась на кровати, глаза округлились. — Ого… — тихо протянула она, поднимаясь и осторожно беря букет. Запах был нежный, сладкий, будто лето внезапно вернулось в их дождливый вечер. — Кто так мог угадать с моими любимыми цветами?.. Она долго рассматривала розы, касаясь лепестков кончиками пальцев. На лице появилась лёгкая улыбка, почти забытая. После недавней ссоры с Йеджи на последней паре это стало первым тёплым моментом за день. Йеджи, сидевшая за столом, замерла. Пальцы перестали двигаться. Она подняла взгляд и прищурилась. Что-то болезненно кольнуло внутри, будто клетки внутри начали разрушаться. Словно в груди зашевелилась зависть, но не простая, а какая-то жгучая, непонятная. Йеджи глухо фыркнула, отвернулась к тетради, делая вид, что ей всё равно. — Видимо, у тебя уже фанаты появляются, Рюджин, — усмехнулся Джисон, сложив руки на груди. — Помню, в одиннадцатом классе за тобой тоже бегали. Похоже, и здесь будет весело. — Я не готова опять обороняться, — отшутилась Рюджин, кладя букет на кровать. — Я не знаю, что с ними делать. — Надо взять вазу где-нибудь… — задумался он, почесав затылок. — Или хотя бы банку. У Минхо в комнате есть одна, сейчас налью туда воду! Он выскочил из комнаты, оставив за собой лёгкий сквозняк. Йеджи сидела неподвижно, глядя на тетрадь, но буквы расплывались перед глазами. Мысль крутилась навязчиво: «Кто-то запал на Рюджин… На неё? Серьёзно?» Она тихо цокнула языком, пытаясь убедить себя, что это смешно. «На эту заучку, которая постоянно выпрямляется, как робот, и говорит правильные вещи? На эту неэтичную святошу?» Кто-то, должно быть, решил подписать себе приговор. А внутри, будто что-то шевельнулось. Йеджи уткнулась в тетрадь, но рука дрожала. Джисон захлопнул за собой дверь и почти бегом направился по коридору. Его шаги отдавались эхом, пока он не добежал до комнаты Минхо. Стук и, не дожидаясь ответа, он ворвался внутрь. — План Чана проходит хорошо, — выдохнул он, быстро оглядывая комнату и что-то ища взглядом. — Потом предупрежу об этом Рюджин. Минхо, сидевший на кровати с наушниками, снял их и нахмурился. — Подожди, — сказал он спокойно, сдерживая раздражение. — Ты уверен, что её нужно предупреждать? — Об этом просил Чан! — фыркнул Джисон, заметив на столе банку и схватив её без лишних слов. — Спасибо, — бросил он на ходу, наполняя сосуд водой из кулера у стены. Вода зашумела, и капли заблестели на стекле – холодные, как нервозность, что витала в воздухе. Минхо провёл рукой по волосам, но ничего не сказал. Он знал: вмешиваться сейчас бессмысленно. Тем временем, в комнате у Рюджин и Йеджи царила напряжённая тишина. Йеджи сидела за столом, но от писем на бумаге взгляд то и дело соскальзывал в сторону соседки. Хван злилась – только не понимала уже, на кого именно: на Рюджин, на того, кто прислал цветы, или на саму себя за то, что внутри всё горит. Рюджин сидела на кровати, держа в руках букет розовых роз, и рассеянно перебирала лепестки, будто пытаясь успокоить себя их мягкостью. В комнате пахло свежестью и чем-то нежным, что раздражало Йеджи ещё сильнее. — Жаль человека, который нашёл в тебе хоть что-то, — произнесла она с ленивой усмешкой, подперев подбородок рукой. Голос её звучал тихо, но с каким-то ядом. Рюджин подняла взгляд, и в глазах её мелькнуло раздражение. — Хуй в пизду и устрой тишину, Йеджи, — холодно произнесла она, давая понять, что разговор окончен. Хван закатила глаза, громко вздохнула и откинулась на спинку стула. Тишина повисла между ними густая, как дым, пока за дверью не послышались торопливые шаги. Дверь распахнулась и в комнату влетел Джисон, держа в руках банку, наполненную водой. — Вот, нашёл, — сообщил он, немного запыхавшись, и поставил банку на стол. Рюджин поднялась и осторожно опустила туда букет. Вода зашевелилась, отражая дрожащие отблески лампы, а она улыбнулась – впервые за весь вечер. Йеджи поймала этот момент краем глаза. Шин выглядела по-настоящему счастливой и почему-то от этого внутри у Хван всё сжалось. Она возненавидела себя за эту внезапную теплоту. Йеджи опустила голову, словно боясь, что кто-то заметит, как её глаза невольно задержались на лице Рюджин. Слишком долго и слишком как-то опасно. Она быстро отвела взгляд, будто обожглась. В груди что-то болезненно сжалось – странное и слишком незнакомое ощущение, которому Хван не могла подобрать названия. Ей стало не по себе. Это было что-то новое. А она ненавидела новое. Ненавидела перемены, потому что они заставляли чувствовать. Экран телефона на столе вспыхнул мягким светом, и Йеджи, как по инстинкту, потянулась к нему. Кончики пальцев чуть дрожали. Пока Рюджин и Джисон оживлённо обсуждали цветы – кто мог прислать, какой сорт роз, – Хван скользнула пальцем по экрану. Сообщение. От Феликса. Имя всплыло, как тень из прошлого. Они почти не общались со времён начала первого курса – разве что иногда пересекались взглядами в коридорах. Он всегда улыбался ей – открыто, чуть рассеянно, так, будто ничего в мире не могло его сломать. «Вечеринка в коттедже завтра. Приезжай. Будет весело ;)» Йеджи уставилась на сообщение несколько секунд. Коттедж... Громкая музыка. Танцы. Алкоголь. Ночные огни. То, в чём она чувствовала себя живой. Или хотя бы делала вид. На губах появилась лёгкая, почти детская улыбка. Она набрала короткое «Буду» и нажала оттправить. Эта вечеринка могла стать её способом забыться, отогнать мысли о Шин, об этих глупых розах и о том, почему сердце вдруг ведёт себя, как раненая птица. — Можешь хотя бы немного подвинуться? — ворчливо сказала Рюджин, откладывая книгу и поднимая взгляд. — Мне тоже нужно поработать так-то. Йеджи фыркнула, откинувшись на спинку стула. — Расслабься, профессор, — буркнула она, но без обычной злости. Экран телефона снова мигнул, и Хван едва заметно улыбнулась. Новый вечер и новые сцены. И, возможно, ещё одна попытка сбежать от самой себя.