Tokyo Child

Джисон бежал через тёмный, бесконечный туннель, и страх постепенно захватывал над ним контроль, будто ледяная рука сжимала его сердце. Слёзы текли по щекам, тёплые и солёные, оставляя влажные дорожки, единственное, что доказывало: он всё ещё жив. Он кричал так, будто голосовые связки вот-вот порвутся, – отчаянно. Устав, он падает на колени, слышит, как влажная земля тут же намокает под его кожей, будто сама тьма впитывает его отчаяние. Он не знал, сколько времени бежал. Минуты? Часы? Дни? Вечность? Туннель тянулся без конца. Лишь впереди мерцал фальшивый свет – тонкая нить, призрачная иллюзия надежды, обманчивое обещание выхода. Он тянул к себе, но чем ближе Джисон подходил, тем больше он сомневался: настоящий ли это путь, или очередная ловушка? И вдруг – из ниоткуда, словно сотканный из самого света, выходит Минхо. Появляется тихо, бесшумно, будто всегда стоял там. Джисон замирает: сердце пропускает удар, дыхание обрывается. Он не ожидал… никого. Минхо протягивает ему ладонь. Она светится мягким, тёплым золотом – тепло этого света разгоняет на мгновение холод страха. В глазах Джисона появляется слабое, робкое пламя надежды. Хан медленно поднимает руку и кладёт свою ладонь в ладонь Минхо, будто боится разрушить это мгновение. Ли наклоняется и шепчет что-то едва слышно – слова растворяются в шуме туннеля, превращаясь в неразборчивый шорох. — Прекращай притворяться таким радостным, Джисон, — тихо, но твёрдо произносит Минхо, притягивая его к себе, поднимая. Джисон послушно встаёт. Его ноги подкашиваются, тело дрожит, но он, доверяя другу, идёт за ним. Шаг за шагом. Словно в трансе. Он вслушивается в голос Минхо, пытаясь понять, пытаясь уловить скрытый смысл, но смысл ускользает, как дым между пальцев. Минхо вдруг резко останавливается, хмурится и сильнее сжимает ладонь Джисона. — Ты хоть помнишь, кто ты на самом деле? — его голос звучит громче, резче, почти требовательно. — Скажи! Эхо разносит этот крик по туннелю, заставляя стены вибрировать. У Джисона бегут мурашки по спине, волосы на руках встают дыбом. Холод проникает под кожу. — Нет… — выдыхает он, с трудом признавая правду. Голос его дрожит. Минхо смотрит на него долго, болезненно-проницательно. — Ты обещал себе, что перестанешь притворяться. Что перестанешь натягивать маску. Обещал, что больше не будешь прятаться от своих проблем, — его голос становится мягче, но в нём всё так же слышится сталь. Он отпускает ладонь Джисона, оставляя лишь лёгкое прикосновение кончиков пальцев,последнее, — Как только исправишься… я вернусь, дорогой мой. Он отступает. Свет вокруг него дрожит и начинает медленно угасать. Джисон хочет сказать хоть что-то, протянуть руку, удержать его, но слова застревают в горле. Он не хочет оставаться один среди этой бесконечной тьмы, что вызывает у него удушливую тошноту. Но Минхо уже растворяется в темноте, будто никогда и не был реальным. Хан резко просыпается, словно выныривая из ледяной воды. В комнате темно; только тусклый лунный свет пробивается через занавеску. Его дыхание сбито, руки дрожат. Он судорожно трогает свою шею, пытаясь убедиться, что это – реальность, что он действительно здесь, а не всё ещё в том проклятом туннеле. Рюджин спокойно спит на нижней койке, свернувшись клубочком. Нога Йеджи свисает с верхней полки, едва покачиваясь в такт её спокойному дыханию. Лия сопит у себя в углу – на её груди лежит раскрытая книга Маркса, будто она уснула посреди чтения. Только сейчас Джисон понимает: это был всего лишь сон. Всего лишь сон… который преследует его уже неделю. Каждую ночь он приносит с собой шторм эмоций, выматывая его сильнее, чем любой день. И самое страшное – сны становятся слишком реалистичными, словно кто-то показывает ему его собственное нутро, обнажая всё то, что он так усердно пытался спрятать.

⛩️

— У Рюджин уже своя компания друзей появилась за два месяца… Удивительно, — произносит Йеджи, тяжело вздыхая. В её голосе сквозит смесь усталости и какой-то едва заметной обиды. — Мне кажется, ты слишком на ней зациклилась, — спокойно отвечает Черён, поправляя ворот куртки. — Ты мне постоянно говоришь о том, что вы ссоритесь. Йеджи отводит взгляд и опирается спиной о холодную стену коридора. Плечи её опускаются, дыхание становится тяжелее, будто разговор придавливает грудь. — Да, но мне это надоедает. На самом деле… мы с ней давно знакомы, просто она меня не помнит, — тихо добавляет она, почти шепчет, будто боится, что кто-то ещё услышит. — Точно! — вспоминает Черён, суя руки в карманы. — Но… хочу ещё сказать честно: во многих ваших ссорах Рюджин объективно права. — Я этого не отрицаю, — бурчит Йеджи, — Отрицаю только при ней. Она не решается поднять глаза. Тени под ними кажутся темнее обычного, то ли от усталости, то ли от чувства вины. Черён наблюдает за этим, приподнимает бровь и вдруг тихо хихикает, будто что-то её забавляет, хотя сама Йеджи не понимает – что именно. Между Йеджи и Рюджин яма становилась только глубже. Разница между ними была слишком разительной. Они будто жили на разных частотах, которые никогда не совпадали. Например, вчера они снова поссорились – полностью из-за бытовой мелочи. Йеджи в привычной спешке накидала свои вещи на стул, не задумываясь. Рюджин лишь спокойно попросила убрать, но Йеджи вспылила. Они были слишком разными: Йеджи – вспыльчивая, резкая, порой истеричная, плохо улавливающая настроение других; а Рюджин – мягкая, заботливая, теплая, словно ангел, которого создали из света и терпения. Она будто была соткана из золотых нитей, подаренных самой судьбой, – идеальная, лучшая, до которой Йеджи казалась себе смешным контрастом. — Она тебе всё ещё не простила тот случай с очками, — закатывает глаза Черён, будто устала повторять одно и то же. Йеджи резко поднимает голову. — Откуда знаешь? — Сама сказала, — просто отвечает Черён. Йеджи хмурится ещё сильнее. Челюсть у неё сжимается, пальцы невольно стискивают лямку рюкзака. Она отводит взгляд, будто боится столкнуться с правдой. — Кстати, — добавляет Черён, чуть успокаиваясь, — Ты же на первую пару не пришла. Деканат выбрал Рюджин в качестве старосты. Уголки её губ чуть приподнимаются – слишком уж явно она ожидает реакции подруги. — Господи… — Йеджи демонстративно закатывает глаза, будто это новость неприятно задела её самолюбие. — Всё, пошли. Сейчас философия экономики. Черён догоняет её лёгкой, почти играющей походкой и, едва подавив смешок, произносит: — О, а ты знала, что концепция «homo economicus» основана на идее рационального человека, стремящегося максимизировать выгоду? Йеджи обрывается на полушаге, бросая на неё недовольный взгляд: — Господи, Черён… Я не настолько глупая! Нам это объясняли. Естественно, я знаю, — раздражённо фыркает она. Черён лишь ухмыляется, а Йеджи ускоряет шаг, будто пытается убежать от разговора, который снова обнажил все её слабые места.

⛩️

Рюджин и Лия сидели вместе так, будто попали на пару не в университет, а на какое-то подпольное комедийное шоу. Лия снова выводила на полях тетради Рюджин очередной «шедевр» – кривоватого, но удивительно харизматичного человечка, который… ну, скажем так, точно не предназначался для всеобщего обозрения. Рюджин, фыркнув, в ответ поставила огромный автограф на тетрадь Лии – такой, что казался подписью будущей мировой суперзвезды, а не студентки, скрывающейся от скучной лекции. Лия уже открыла рот, чтобы возмутиться, но тут лекционный зал содрогнулся: — Шин Рюджин, что вы делаете с Чхве Джису?! — строгий голос преподавателя разнёсся, как крик дракона в тишине. Рюджин резким движением спрятала ручку, будто держала не простую гелевую, а улику с места преступления. Лия замерла – глаза расширились, плечи подскочили. Она выглядела так, будто в следующий момент её собираются сдать в военкомат. Преподаватель медленно повернулся к ней, прищурился: — Джису… объясните мне командно-административную систему. Лия кашлянула. Закашлялась. Поперхнулась воздухом. Рюджин едва слышно прошептала: «Ох, нет…». А Лия подумала: «Почему я? Почему не она? Почему вообще экономика существует?!». Но собрав остатки достоинства в кулак, Лия выпалила: — Эта система… ну… когда государство само распределяет ресурсы! Эффективно. Очень. Ну… относительно. Преподаватель замер. Поджал губы. В воздухе повисло ощущение: либо он её похвалит, либо вызовет на дуэль. И вдруг его лицо расплылось в что-то, что он, вероятно, считал улыбкой. — Хорошо слушаете, Чхве Джису. И не отвлекайтесь больше. Лия кивнула так, будто её только что официально освободили из плена. Как только преподаватель отвернулся, Рюджин согнулась пополам от беззвучного смеха. Плечи тряслись, глаза блестели, а дыхание сбивалось, она не смела смеяться в голос, но всё тело выдавало её. Лия медленно, очень медленно повернулась к ней. — Я тебя сейчас прибью, — прошипела она. Рюджин в ответ подняла брови и изобразила жест: «ну я-то что?». Хотя обе прекрасно знали – виновата она. И ужасно этим гордилась.

⛩️

Рюджин ожила ближе к вечеру – ровно тогда, когда и сам Токио просыпается по-настоящему. Город переливался огнями, гудел музыкой и голосами; над улицами стоял лёгкий туман, а неоновые вывески отражались в мокром асфальте. Казалось, что каждый прохожий смеётся громче предыдущего, будто делится с миром своей радостью. Шин надела наушники и шагнула в вагон метро, даже не задумываясь, куда именно оно её увезёт. Музыка мягко обволакивала сознание, а вагон покачивался так плавно, что усталость мгновенно прилипла к ней, тяжелая и липкая. Глаза начали слипаться, голова стукнулась о окно, и через несколько остановок она уже спала крепче, чем в родной комнате. Сколько прошло времени – она не знала. Тело уже не чувствовало пространства вокруг, пока её не коснулся чей-то осторожный голос: — Вы… эээ… уже полтора часа спите. Осторожнее, а то пропустите свою остановку, — произнёс незнакомый парень на японском, протягивая ей лёгкую улыбку перед тем, как снова нацепить свои наушники. Рюджин дёрнулась, будто её запустили обратно в реальность. В вагоне почти никого не осталось, лишь их двое, да ещё пара сонных офисников у выхода. Полтора часа? Блять, полтора часа! Она моргнула так часто, будто пыталась перезагрузиться. Тело отзывалось тупой болью – ноги затекли, руки были холодными, а мысли сбивались. Собрав волю в кулак, она медленно поднялась, как робот, нуждающийся в смазке. В тот же момент транспорт остановился, и она вышла, даже не разобрав названия станции. Поднимаясь по ступенькам из метро, она почувствовала, как в животе урчит – почти возмущённо. На поверхности её встретил тихий район – неон растворился, уступив место крохотным домикам в традиционном стиле. Узкие улочки, низкие фонари, плотный запах жареного бульона, перекрещивающиеся деревянные вывески – всё напоминало какой-то потерянный уголок старого Токио, случайно оставшийся в девятнадцатом веке. Спускаясь по узенькой улице, она заметила маленькую забегаловку, из окна которой тянулся ароматный, обволакивающий запах. Живот протестующе заурчал ещё раз. — Ладно, сдаюсь, — пробормотала она и направилась к входу. Проём оказался ниже, чем она ожидала, и Рюджин чуть не ударилась головой, пригнувшись в последний момент. Внутри её встретил мягкий, золотистый свет лампы и запах домашнего рамена. — Ох, здравствуйте! — звонко, почти певуче поприветствовала бабуля с аккуратным седым пучком. — Проходи, присаживайся! Что будешь? Что хочешь? Количество вопросов ошеломило Рюджин, ещё не успевшую окончательно проснуться. — Ам… у вас есть рамен? — спросила она первое, что пришло на ум. — Есть, конечно! Садись, милая. Рюджин опустилась на высокий табурет у стойки. Деревянная поверхность приятно охладила её локти. Она устало выдохнула, позволяя теплу помещения согреть тело, а мозгу, хоть немного включиться. Бабуля Каори быстро возилась у плиты, ритмично перемешивая что-то в маленькой кастрюле, и между звуками кухонной утвари поинтересовалась: — Как тебя занесло сюда, девица? — Да уснула в электропоезде… Позабыла уже, куда ехала, — Рюджин рассмеялась, нервно растирая глаза. — Вот и приехала куда-то. — Эх ты, — улыбнулась бабуля, качнув головой. — Будь аккуратнее. Как тебя звать? — Шин Рюджин. — Кореянка, значит? Меня зовут Танака Каори… Но можешь звать просто бабуля Каори, — сказала она, поставив перед Рюджин дымящуюся миску рамена. — Ты где учишься? Университет, да? — Да, в Токийском университете, — ответила она, взяв палочки. — Ооо! — прищурилась бабуля. — Что-то знакомое… Там вроде учится Хван Йеджи, да? Имя ударило в грудь неожиданно. Сердце Рюджин на секунду пропустило удар – большого, важного, почти пугающего значения. Впервые она ощутила столь резкую реакцию. Всего лишь имя обычного человека… но отчего же оно так задело? Бульон пах обжигающим теплом, а внутри наоборот стало холодно. — Да, мы в одной группе. А вы, что ли, знакомы с ней? — спрашивает Рюджин, медленно начиная есть, стараясь не показать чрезмерного интереса. — Верно, знакомы, — бабуля снова лучезарно улыбается, поправляя платочек на шее. — Хочешь расскажу, как мы встретились? Ну… если тебе интересно, конечно. Рюджин сразу же, почти слишком быстро, начинает кивать – энергично, как будто вдруг проснулась после всего дня. Ей отчаянно хотелось понять Йеджи: её странные реакции, резкость, внезапные вспышки холодности. Каори, заметив такой энтузиазм, только хитро прищурила глаза. — Ну, слушай тогда, — мягко говорит она. Flashback 2011 год. Токио. Летний воздух стоял тяжёлый, горячий и липкий. Йеджи, тогда ещё совсем подросток, бежала судорожно по узким переулкам между многоэтажками. Её дыхание было сбивчивым, грудь болезненно сжималась, а ноги подкашивались от усталости. Она кружила среди похожих друг на друга жилых комплексов, будто в замкнутом лабиринте. Каждый поворот вёл в тупик, каждое пространство казалось одинаковым. Живот урчал так громко, что, казалось, слышали люди в этих домиках. Она не ела больше десяти часов. Мир вокруг начинал расплываться, и Йеджи на секунду прислонилась ладонью к стене, чтобы не потерять сознание. И вдруг – спасение. Маленькая забегаловка с тёплым жёлтым светом, словно маяк среди бетонных джунглей. На окне висела вывеска, уже наполовину выцветшая. Йеджи остановилась, вытерла пот со лба и нащупала в кармане смятые купюры и пару монет. Только бы хватило… Она осторожно толкает дверь. Колокольчик звенит тоненько, дрожащим голоском. Внутри пахло бульоном, морской капустой и чем-то домашним, тёплым – чувствовалось, что готовит здесь не шеф-повар, а человек с сердцем. Каори, молодая, крепкая женщина лет сорока пяти, оглядывается на звук шагов. На её лице – удивление, быстро сменяющееся тревогой, когда она видит худую девочку с дрожащими губами. Йеджи почти бросает деньги на стойку – крошечную стопку смятых банкнот. И, глядя на них большими, голодными глазами, хлопает ресницами, будто боится, что её сейчас выгонят. — Ты что хочешь? — тихо спрашивает Каори, пригибаясь, чтобы оказаться на уровне лица девочки. — Всё… что можно… за эти деньги, — выдыхает Йеджи. Голос сухой, будто давно не пила воду. Каори вздыхает, глубоко и устало, но с теплотой, и начинает пересчитывать купюры. Видя цену бедствия перед собой. End of Flashback — Она была очень активной девочкой, но ещё та хамка, — скрестив руки на груди, говорит Каори, хмыкнув с лёгкой, почти материнской улыбкой. — В принципе, ничего не поменялось, — хихикает Рюджин, доедая последние крупицы бульона. — Йеджи и сейчас часто огрызается. — Её можно понять, — отвечает бабуля, и её голос становится тише, мягче. — Её никто толком не воспитывал. Всё, чему она училась, шло от улицы и окружения. Рюджин слышит это, и будто что-то тянет её за грудную клетку. Она незаметно напрягается. — Родители у неё были очень заняты. И очень строгие. Йеджи не раз приходила ко мне в слезах… выговариваться. Искала хоть какое-то тепло. Хоть что-то. — Каори качает головой, убирая в сторону чистое полотенце. — Она всё детство пыталась найти любовь в других людях. — Как это… «найти любовь в других»? — Рюджин склоняет голову, опуская взгляд в пустую миску, словно пытаясь спрятать реакцию. — Она часто приводила сюда тех, с кем встречалась. — Каори горько усмехается. — Но почти все использовали её ради денег. А внимания ей давали всегда мало. Поэтому она его жаждет – любого. Позитивного, негативного… без разницы. Лишь бы её заметили. Пазл в голове Рюджин складывается почти болезненно громко. Она медленно поджимает губы, словно сдерживая вспышку эмоций, и кивает. — Я вижу, ты хорошая девочка, Рюджин, — говорит Каори вдруг мягче, почти ласково. — Спокойная, сдержанная. Постарайся наладить с Хван контакт. — Я старалась… — голос Рюджин тоже становится тихим. — Но она сама отталкивает меня. Или мы обе отталкиваем. Мы слишком разные. — Присмотри за ней, — просит бабуля, отводя взгляд куда-то в сторону, будто боясь показать волнение. — Не хочу, чтобы она снова наступала на те же грабли. — Какие… грабли? — осторожно спрашивает Рюджин. Каори улыбается печально. — Если сблизитесь, то уже она сама расскажет. Приходи ещё, Рюджин. Шин медленно выдыхает, благодарит её за еду и за историю. Оставляет деньги и щедрые чаевые, первое искреннее побуждение за весь день, и выходит на улицу. Тёплый воздух Токио встречает её как новая глава. Она идёт по ночному району, чувствуя, что в ней что-то изменилось. Какая-то одна ошибка – случайная поездка не туда – вдруг открыла ей глаза на ошибки другого человека. И впервые она понимает Йеджи немного глубже. Немного больнее. Но и немного человечнее.

⛩️

Шин едва добралась до общежития. Несколько часов ушло на то, чтобы разобраться с ебучей картой, которая упрямо зависала, прыгала по экрану и отказывалась показывать её настоящее местоположение. Каждый раз, когда значок «вы здесь» исчезал, Рюджин была готова вышвырнуть телефон в ближайший мусорный бак. К моменту, когда она открыла дверь комнаты, дыхание уже сбилось, виски пульсировали, а ноги ныли от долгих блужданий. Она почти влетела внутрь – тяжело, будто буря наконец добралась до общежития. И сразу заметила: в комнате тихо. Слишком тихо. На своей койке лежала Йеджи – расслабленная, ещё и спокойная, в полумраке лампы. Пальцы лениво листали ленту на телефоне, волосы разметались по подушке. Такая тишина от неё – редкость. Рюджин изогнула бровь. — А где Джисон и Лия? Не выдержали тебя в очередной раз и ушли? — протянула она с привычной дозой сарказма, облокотившись на дверной косяк. — Ага, конечно, — ядовито прыснула Йеджи, даже не подняв головы. — Узнали, что надвигается туча грозная – ты, если что. Вот и испарились, лишь бы не пересекаться. Рюджин закатила глаза так демонстративно, что, казалось, ими можно было крутить вентилятор. Сбрасывает с себя кожаную куртку, та с глухим хлопком падает на стул. Затем клетчатую рубашку – запутавшись в рукавах, Рюджин раздражённо дёргает ткань. Футболка отправляется следом, и она быстро натягивает мягкую пижаму, чувствуя, как приятная ткань охлаждает разгорячённую кожу. Она уже собиралась улечься, но Йеджи, спокойная, неядовитая – это бывает редко. Даже слишком редко, чтобы упустить момент. — Я встретила бабулю Каори. Знакомо? — бросает она, будто мимоходом, но внимательно наблюдая за реакцией. В ту же секунду Йеджи замирает. Медленно убирает телефон на кровать, как будто боясь, что он дрогнет в руках. И поворачивает голову к Рюджин. В глазах – не раздражение, не злость, а сильная настороженность. — Естественно, знакомо, — тихо отвечает Йеджи. Её плечи невольно напрягаются, будто она готовится к удару, который ещё не прозвучал. — Теперь я о тебе многое знаю, — спокойно, почти лениво признаётся Рюджин, не отводя взгляда. Йеджи резко втягивает воздух – так глубоко, что рёбра будто действительно трещат. Она поднялась с кровати, но тут же замерла, словно любое движение может выдать её слабость. Именно этого она боялась: чужой близости. Чужого знания. Чужого доступа к её защитам. И особенно боялась, что Рюджин – это не тот человек, кому стоит показывать свою уязвимость. — Я не буду использовать это против тебя, — говорит Рюджин и поворачивается лицом к Хван. — Как бы мы друг друга ни недолюбливали, я не настолько испорченная. Эти слова звучат сильнее, чем любой крик. Йеджи отводит взгляд, закусывает нижнюю губу так, что она белеет, и медленно падает спиной на койку. Мягкий матрас едва слышно скрипит. Она проводит ладонью по лицу – жест усталости, разочарования, попытки спрятаться. Пальцы дрожат едва заметно, но дрожат. Из-под руки вырывается короткий, усталый выдох. Будто она сдалась, но только на секунду. И в этой секунде Рюджин видит то, чего не хотела признавать: Йеджи не совсем сильная, а просто израненная внутри.

⛩️

Перед первой парой кампус гудел, как улей: студенты сновали туда-сюда, разливались запахи кофе, чая и мокрого асфальта. Лия и Рюджин неспешно шли вдоль корпуса, каждая с любимым напитком: Лия, со своим фирменным латте, Рюджин, с дымящейся матча, которую она задумчиво покручивала в ладонях. — Я многое узнала о Йеджи, — первой нарушает тишину Рюджин, поворачивая голову к подруге. Лия приподнимает бровь, словно не верит собственным ушам. — Она сама тебе, что ли, рассказала? — удивление звучит и в голосе, и в жесте: девушка чуть не проливает свой латте. — Нет, ещё бы она добровольно что-то рассказывала, — Рюджин закатывает глаза, так выразительно, что любой бы понял: ожидать откровений от Йеджи – дело безнадёжное. — Но я нашла… некоторые оправдания её поступкам. Лия фыркает, громко втягивает пенку через трубочку. — Она же дьявол, Рюджин! Шин останавливается, глядя на Лию поверх крышки стакана, и тихо произносит: — Все дьяволы были ангелами. Они просто однажды отвернулись от себя и стали падшими. Слова повисают в воздухе – плотные. Между ними образуется тишина, почти философская, будто само утро задержало дыхание. Обе делают глоток: у Рюджин на языке остаётся горчинка матчи, у Лии – сладость карамели. Каждая прячется в свой вкус, пытаясь переварить сказанное. К ним подходит Феликс – с привычной мягкой улыбкой, в руках планшет, подмышкой папка с заметками. Он выглядит так, будто уже пробежал марафон с утра, но всё равно умудряется излучать дружелюбие. — Привет! — Феликс немного приглушает голос, будто врывается в их серьёзность осторожно. — Слушайте, у Ясуо скоро день рождения. Хотите помочь мне с оформлением праздника? Не принуждаю, просто… спрашиваю. — Он переводит взгляд с Лии на Рюджин, ожидая реакции. Рюджин моргает, отрываясь от мысли о Йеджи. — В принципе, можно. А когда? — спрашивает она, уперев стакан матчи в ладонь. — В семь вечера, послезавтра. Я напишу подробнее, — Феликс широко улыбается, заметно радуясь тому, что она согласилась. Потом переводит взгляд на Лию: та просто кивает, но в её кивке чувствуется готовность помочь. — Тогда увидимся на перемене, — подмигивает он, пятясь назад перед уходом. — Ага… — рассеянно протягивает Рюджин, провожая его взглядом. Лия наклоняется к ней и шепчет: — Вот видишь, одни беды тебя окружают — то Йеджи, то Феликс с его организацией. Рюджин беззлобно толкает её локтем, и они направляются к корпусу. Когда они уже уходят, она делает ещё один медленный глоток матчи и вдруг ловит себя на мысли: «интересно, как отреагировала бы Йеджи, если бы узнала, что я пытаюсь её понять?»