Tokyo Child

Физра в их университете всегда была странной: шумной, хаотичной, будто цирк, где каждый играет свою роль. Кто-то с энтузиазмом, кто-то с ненавистью. Сегодня зал гремел особенно громко – удары кроссовок, свисток, смех и рёв физрука сливались в один бешеный фон. А Рюджин сидела на скамейке в одиночестве, сцепив пальцы на коленях. Снова забыла форму. Снова под пристальным взглядом физрука. — Шин Рюджин, вы же староста! — голос его звучал как выстрел, раздражающе громкий и всегда одинаковый. Каждое слово билось о стены, отдавало эхом, будто он специально хотел, чтобы слышал весь спортзал. Внутри у Рюджин всё сжалось, но она лишь медленно выдохнула, позволяя раздражению пройти сквозь неё, не задерживаясь. Она давно привыкла. Привыкла терпеть. Привыкла глотать неприятные чувства, делая вид, что ничего не цепляет. В это время в спортзале кипела жизнь: ребята уже бежали круги, заливаясь смехом и потом. — Утренняя пробежка, да? — выдыхает Феликс, еле успевая за Хёнджином. — Ага, на первой паре, ещё бы нам платили за такую недозарядку… — бурчит тот. — Не знаю, Хён, ты всегда воняешь, так что разницы нет! — выстреливает Феликс и мгновенно ускоряется, потому что знает: сейчас прилетит. — Эй! Иди сюда, козлина ушастая! — рявкает Хёнджин, но смеётся, когда Феликс резко оступается и чуть не падает. И на фоне этого веселья Рюджин казалась почти вырезанной из другого фильма – тиха, сосредоточена, будто сидит внутри невидимого пузыря. На скамейку рядом плавно опустилась Йеджи. Она тоже была без формы. И этот факт будто холодным скальпелем прорезал привычность момента. Рюджин повернула голову. На пару секунд их взгляды пересеклись – коротко, но достаточно, чтобы воздух между ними ощутимо дрогнул. Йеджи раскрыла тетрадь, начала что-то быстро писать, но пальцы слегка дрожали. Она делала вид, что занята, что всё нормально, но мимолётное напряжение в её позе выдавало гораздо больше, чем слова. Рюджин попыталась вернуться к книге. Но шум спортзала будто исчез – остались только шорох страниц и едва уловимые взгляды, которые Йеджи бросала на текст Рюджин. И каждый из этих взглядов ощущался, как прикосновение. Рюджин знала, что лучше молчать. Что лучше держать дистанцию. Но внутри всё кипело – от обиды, от выученной осторожности, от того факта, что эта девушка сидит рядом так спокойно… будто ничего никогда не было. — За месяц ты слишком изменилась, — вдруг сказала она. Тихо, но так, будто каждое слово весило по килограмму. Йеджи вздрогнула. Лёгкое, почти незаметное движение плеч, но достаточное, чтобы Рюджин уловила его. Глаза Хван чуть расширились, дыхание сбилось. Она будто на долю секунды утратила способность скрываться за маской. А между тем, внутри у неё всё рвалось в разные стороны: стыд, страх, ярость на саму себя. Это было их первое настоящее взаимодействие после того, как правда всплыла. О том, что они учились вместе. О том, что Йеджи, та самая девочка, которая делала школьные дни Рюджин холоднее. Йеджи сглотнула. Она даже ручку перестала двигать, так и зависнув над тетрадью. — Наверное, тебе кажется, — резко отрезала она. Слишком оборонительно. Так, будто её прижали к стене. Рюджин почувствовала, как внутри что-то болезненно кольнуло, словно эта грубость была ударом, который она уже давно ожидала, но всё равно не была готова принять. Йеджи не выдержала и отвела взгляд. Стиснула зубы. Пальцы бессильно замерли на страницах, а по шее прошёлся едва заметный нервный тик. Она ненавидела, что в каждой фразе, обращённой к Рюджин, так много зажима, так много резкости. Будто она пытается удержать что-то внутри, не дать себе сорваться, но от этого выходит только хуже. — Ладно, — мягко сказала Рюджин. Но голос был не мягким – он был пустым. Слишком каким-то опасно спокойным. Она снова опустила глаза к книге, но пальцы на страницах чуть дрогнули.И это дрожание видела Йеджи. И от этого у неё внутри всё скрутило. Тишина между ними стала тяжёлой, давящей, будто спортзал вдруг наполнился густым дымом. Йеджи ненавидела эту тишину. Рюджин же привыкла к ней. И в этой тишине было больше сказано, чем в любых словах.

⛩️

В столовой всегда было шумно, но в час пик шум превращался в настоящее землетрясение. Воздух дрожал от гула голосов, бряканья подносов и запахов еды, смешанных в хаотичную мелодию студенческой жизни. Пробраться внутрь – уже подвиг, достойный медали за храбрость. В толпе толкались так, будто каждый защищал свой последний кусок хлеба. Бан Чан и Рюджин пробирались бок о бок, почти плечом к плечу. Они шепотом обсуждали философию и политику – с таким видом, будто обсуждают государственный переворот. — Если нас услышат, — тихо усмехнулся Бан Чан, — завтра проснёмся за решёткой, клянусь. — Тогда нам стоит говорить ещё тише, — фыркнула Рюджин, придерживая его за рукав, чтобы не затерялся в потоке студентов. Они вошли внутрь почти чудом, едва не рухнув на чей-то поднос и не раскидав по полу жаркое. Кто-то громко выругался, но их уже снесло дальше толпой. Первый столик справа, как всегда, был занят Йеджи, Минхо, Хёнджином и Черён. Компания живо что-то обсуждала, а на полу рядом валялись открытки – чьи-то попытки подбросить их Йеджи «незаметно» в рюкзак. Рюджин лишь раздражённо фыркнула, увидев, как очередная открытка торчит из подмятого кармана. Бан Чан, заметив это, тихо усмехнулся, будто видел эту реакцию уже сотни раз. — Сегодня ты была слишком активной на паре, Йеджи, — сказала Черён, зачерпывая ложку супа. — Или, точнее… в последний месяц стала подозрительно умной? — Не знаю… наверное, — пробормотала Йеджи и отвела взгляд, словно её застали за чем-то личным. Черён закатила глаза, но мельком улыбнулась, будто прекрасно знала причину изменений, но решила пока хранить молчание. — Мне Феликс в рюкзак положил огромного резинового паука, — простонал Хёнджин, доедая рис. — Я испугался, швырнул в него обратно, а паук отскочил и попал в преподавателя… — Классика, — хмыкнула Йеджи. — Я вообще не понимаю, как вы с ним живёте в одной комнате. Бедный Минхо. — Это ужас, а не жизнь, — вздохнул Минхо, скрестив руки на груди. — Я просыпаюсь в страхе. — А ты как уживаешься с Рюджин? — Хёнджин повернул голову к Йеджи. — Небось дерётесь каждый день? Йеджи едва заметно напряглась. Плечи чуть приподнялись, пальцы сжали вилку. — Хёнджин… ам… мы вообще больше не разговариваем, — произнесла она спокойно, но на секунду её голос дрогнул. За столиком мгновенно наступила тишина. Даже шум столовой будто отступил, оставив их в странном вакууме. — А… Извини. — Хёнджин почесал голову. — Аэээ… кто-то написал конспект по прикладной экономике? Все облегчённо выдохнули, подхватывая новую тему. Тем временем Бан Чан и Рюджин уже заняли место за соседним столиком. Перед ними стояли подносы, но они почти не обращали внимания на еду – слишком увлечённо продолжали обсуждать ветви философии, политические модели и то, как люди переоценивают стабильность общества. Рюджин даже рассмеялась – тихо, да и по-настоящему. От этого смеха у Йеджи внутри что-то болезненно дёрнулось. Хван смотрела через плечо Минхо и увидела их. Увидела, как Рюджин наклонилась ближе к Бан Чану, как её глаза блестели от интереса, как она улыбалась. Слишком так легко. Слишком… как-то совсем не ей. «Привязалась к нему, как хвостик», — пронеслось у Йеджи в голове. Эта мысль обожгла сильнее кипятка. Она едва слышно фыркнула – глухо. Но Черён всё равно заметила. — Всё нормально? — тихо спросила она. Йеджи не ответила. Потому что, если бы открыла рот – выдала бы себя. А напряжение в её груди росло, распирало изнутри, как будто стоило ей хоть немного расслабиться и всё вырвется наружу. После нескольких подряд отсиженных семинаров и сурового «приговора» на философии, когда профессор отчитал всю группу за недостаточную вовлечённость, у Рюджин гудела голова. Она чувствовала себя выжатой до последней капли, будто мир за день двумя руками выжимал из неё силы, не оставив ничего, кроме усталости. В тишине общежития внезапно раздался резкий, будто металлический, гудок. Рюджин вздрогнула, недовольно сморщилась и достала телефон. На экране вспыхнул контакт: «Мама». У неё внутри что-то тяжело опустилось. Нет – не желание, а именно отказ. Категорический. Она посмотрела по комнате. В общежитской комнате сегодня былоне удивительно пусто: Джисон снова зависал у Минхо и Хёнджина. Феликс обещал скоро зайти, как всегда с громким «я дома!». Лия ушла к Юне, оставив после себя лёгкий аромат духов. И только Йеджи… Она ж осталась. Это в последнее время само по себе становилось странно. Йеджи всегда уходила куда-то, не задерживаясь, словно боялась слишком долго находиться в одном пространстве с Рюджин. А теперь сидит на своей кровати, задумчиво перебирая страницы тетради, но явно слушая. Рюджин выдохнула и нажала на кнопку вызова. — Алло… что случилось, мама? — голос прозвучал сухо, почти безжизненно. — Как твоя учёба в Токийском университете? — раздался в трубке знакомо-язвительный голос. — Вот видно же! Если бы не моё воспитание, ничего бы ты не добилась! Каждое слово резало, как плоский тупой нож. Глаза Рюджин опустели. Плечи чуть опустились, будто она на секунду потеряла опору. — Ага, твоё воспитание… — она резко поднялась и пошла к выходу, избегая чужих ушей. Даже Йеджи. — Ничего, что я сама добилась поступления сюда? Своими усилиями? Она вышла в коридор, прикрывая за собой дверь. — Мама, почему ты постоянно меня обесцениваешь? Короткая тишина, словно затишье перед блядской бурей. — Кто тебя обесценивает? — заорала мать. — Ты что себе позволяешь? Уехала в другую страну и теперь проснулась дерзость? Вернёшься в Сеул и ремнём накажу! Рюджин зажмурилась. В коридоре пахло пылью и старым деревом, но ей казалось, что даже стены давят. Её пальцы побелели от напряжения, так крепко она держала телефон. Внутри всё кипело. Злость, боль, разочарование. Все в одной густой каше. И вечный вопрос: почему родительская любовь так похожа на петлю? — Мама… — она выдохнула, устало, сломано. — Вряд ли я уже вернусь обратно в Корею. Я… не хочу тебя видеть. Она сбросила этот мучительный звонок. Почувствовала, как сердце стучит где-то в горле, мешая дышать. Дверь комнаты слегка приоткрылась, и Йеджи осторожно выглянула в коридор. Она слышала почти всё, каждое обидное слово, каждый вздох. Её губы дрогнули, будто она хотела что-то сказать, но… не решилась. Она поджала губы и снова закрыла дверь, стараясь сделать это как можно тише, чтобы не нарушить пространство Рюджин. Она понимала: сейчас любое слово, даже самое доброе, может стать болью. Сейчас вмешательство – только соль на рану. И впервые за долгое время Йеджи почувствовала не вину… А желание защитить её и успокоить. Но она знала – не имеет права. Токио этой зимой был безжалостен. Морозный воздух резал лёгкие, а тонкий слой свежего, ещё хрустящего снега превращал город в тихую открытку, которая отчего-то только сильнее давила на душу. Рюджин быстро шагала по тротуару, будто убегала, будто надеялась, что магазин станет спасением. Её дыхание вырывалось белым паром, как след от слишком горячих, слишком прожигающих эмоций. Она не должна была сорваться. Но сегодня всё наложилось сразу – звонок матери, семинары, накопленная за месяцы внутренняя усталость. И она ломалась. Резко толкнув дверцу круглосуточного магазина, Рюджин зашла внутрь. Свет бил по глазам. Она почти не смотрела на продавца – просто положила купюры, выхватила сигареты и зажигалку, выбрав ту, что щёлкается кнопкой, любимую, мятную. Как будто маленькая привычка могла дать иллюзию контроля. Снаружи кампания окутывала влажным холодом. Рюджин достала сигарету, подожгла её, и конец мгновенно загорелся спокойным оранжевым светом. Она вдохнула… и тут же закашлялась – не настолько часто она курила, чтобы не чувствовать жжение. И вот в этот момент, словно судьба специально решила усложнить её вечер, дверь общежития открылась и вышла Йеджи. Она увидела всё. Сигарету между пальцами. Дрожащую от холода руку. Красные глаза её. Йеджи остановилась. Её бровь медленно поднялась, взгляд сузился. На лице – смесь непонимания и глухого, почти сердитого удивления. Картина действительно была странной. Рюджин стояла в лёгкой серой кофте, будто совсем не ощущая холода. Карго штаны цеплялись краями за снег. Сигарета тлела, пуская тонкую, серебристую струйку дыма, которая растворялась в свете уличных фонарей. Эти фонари едва подсвечивали лицо Шин – уставшее и бледное, с тенью боли под глазами. — С каких пор ты куришь? — спросила Йеджи. Голос ровный, но кулаки сжаты до побеления костяшек. Недовольство читалось как на ладони. Рюджин криво усмехнулась и сделала затяжку, словно назло. — Тебе-то какое дело? Иди куда шла, — процедила она. Йеджи шагнула ближе. Не говоря ни слова, она выхватила пачку из рук Рюджин. Хлопок, как резкий выстрел. Бросила её на снег. Раздавила кроссовками, словно уничтожала что-то чересчур опасное. Шин расширила глаза, от злости, от шока. Все это было вперемешку. — Какого чёрта, Йеджи?! — голос сорвался. — Ты сама куришь! Какое тебе дело до меня? Йеджи выдохнула резко, с надрывом. На лице проступила злость, но какая-то отчаянная – не против Рюджин. — Я хочу тебя спасти! — выкрикнула она, едва удержав голос от дрожи. — Точнее… — она опустила глаза и уже тише, почти шепотом, добавила: — Хочу, чтобы ты не лезла в это дерьмо. На секунду между ними воцарилась тишина. Только ветер трепал кончики волос и гнал белые хлопья по асфальту. Рюджин выдохнула – устало, без никакой уже борьбы. Она посмотрела на почти догоревшую сигарету в своей руке, будто впервые увидела её. Потом подняла взгляд на Йеджи. В её глазах мелькнуло что-то невыразимое – смесь некой благодарности, растерянности и усталой боли. — Скажи… — начала она, сглотнув и откашлявшись. — Хотя… Рюджин отвела взгляд, не выдержав. — Наверное, потом спрошу. Не то время. Не то место. Йеджи чуть расслабила брови, будто напряжение на секунду спало. Но она не сделала шага за ней, не попыталась остановить. Рюджин тихо обошла её, даже не дотронувшись плечом. Просто прошла мимо, растворяясь в снежном воздухе. Йеджи обернулась, наблюдая, как её силуэт исчезает между столбами уличного света. И внутри неё поднималось чувство такое острое и жгучее. Любопытство. Страх. И что-то ещё… То, что она не позволяла себе назвать. «Что ты хотела сказать, Рюджин?» Этот вопрос выедал её изнутри. Хуже никотиновой зависимости. Рюджин, шатаясь после нескольких часов в баре, медленно поднимается по ступенькам общежития. Красное вино всё ещё оставляет на языке горьковатый привкус, голова чуть гудит, а шаги становятся мягкими, будто она идет по воде. Её удивляет, что охранник даже не остановил – только лениво махнул рукой. Она лишь коротко фыркает, отмахнувшись от сомнений. Коридор ночного общежития тих. Свет приглушённый, желтоватый, стены будто дышат с каждым её шагом. Рюджин старается идти ровно, но ноги слегка подгибаются; каблуки цепляются за линолеум, и каждый шаг отдаётся в голове. Она открывает дверь. Комната встречает её полумраком. На верхней койке Джисон спит на спине, раскинувшись, как морская звезда, тихонько похрапывая. Лия всё ещё не вернулась от Юны. Рюджин делает глубокий вдох, пытаясь выглядеть трезвой хоть перед самой собой. Но стоит ей повернуться к своей кровати, дыхание перехватывает. На одеяле лежит целая армия плюшевых котов. Белые, серые, чёрные, огромные и крошечные. Их маленькие стеклянные глаза блестят в полумраке так, будто они наблюдают за ней, ожидая реакции. — Какого… — одними губами произносит она, широко открывая глаза. Она медленно поднимает голову – и видит Йеджи. Та сидит за своим столом, освещённая мягким светом настольной лампы, будто в отдельном мире. Лицо неподвижное, слишком спокойное. — Твоих рук дело, Хван? — голос Рюджин хрипит от алкоголя и удивления одновременно. Йеджи поднимает глаза, абсолютно серьёзная. — Почему сразу моих? Может, это Джисон? — произносит она так ровно, что на секунду Рюджин действительно верит. — А может, Феликс вовсе? Ты же ему го... — Так… — Рюджин щурится, прищур превращается в обвинительный взгляд. — Так всё-таки твоих рук дело, да? Я только Феликсу говорила. Джисон с памятью голубя забудет даже собственный день рождения, а Лия... она вообще терпеть не может мягкие игрушки. Йеджи молчит. Легкая тень пробегает по её лицу. — Слышь… — продолжает Рюджин, хмурясь, — Как ты вообще это запомнила? Я это говорила полтора месяца назад. Я сама уже не помню. Йеджи отворачивается, будто прячет что-то в глазах. — Да какая разница, как. — тихо бросает она. — Просто считай… как поддержку. В комнате повисает тишина, тягучая, плотная, пахнущая неразговорёнными чувствами. Рюджин, всё ещё не до конца понимая, что происходит, делает шаг к кровати, но останавливается, почувствовав, как что-то в поведении Йеджи странно дрогнуло. — К чему всё это, Хван? — спрашивает она неожиданно мягко, но всё же прямо. Этот вопрос режет воздух как нож. Йеджи будто резко закрывается: брови сжимаются, плечи напрягаются. Она резко хватает телефон со стола. — Не знаю, — бросает она, избегая взгляда. И выходит, захлопнув за собой дверь – ровно настолько тихо, чтобы не разбудить Джисона, но достаточно резко, чтобы Рюджин почувствовала удар этим движением. Комната снова пустая, кроме плюшевых котов, которые смотрят на Рюджин так, будто понимают всё лучше неё самой.