Tokyo Child

Последняя неделя была настолько завалена дедлайнами, что будто выжала из Рюджин всю душу. Она держалась только на кофе и упрямстве. Вторую ночь подряд Шин не спала, склонившись над ноутбуком, дописывая очередной доклад. Слова в тексте начали расплываться, буквы прыгали перед глазами, а она даже не помнила, когда последний раз нормально ела или видела хоть какие-то сладкие сны. Джисон несколько раз просил её лечь спать, почти умолял, ведь знал, что чем меньше она спит, тем хуже становится её характер, настроение и здоровье. Рюджин тоже хотела бы просто рухнуть куда-нибудь и уснуть без снов, но список дел давил на неё сильнее, чем собственные веки. «Сделай дело – гуляй смело», — проговорила она сама себе, пытаясь взбодриться, хотя голос внутри дрогнул от усталости. Сегодня у неё сдача сразу двух докладов преподавателю по философии, и, конечно же, философия стоит последней парой, словно издевательски. Джисон и Лия уже в который раз чуть ли не падают на колени, пытаясь уговорить её вернуться в общежитие. То есть, по их словам, свалить отсюда немедленно. — Ну пойдём, — мягко тянет Джисон, кладя тёплую ладонь ей на плечо. Его пальцы слегка дрожат, то ли от холода, то ли от волнения. — Завтра сдашь. А сейчас хотя бы придёшь и вырубишься на кровати, окей? Лия театрально закатывает глаза, откидывает назад волосы и почти возмущённо всплескивает руками: — Это, вообще-то, единственная жизнь, Рю! Ты её хочешь потратить на вечные доклады? Ты целую неделю ходишь как зомби, словно не спишь вообще. Мы, между прочим, переживаем за тебя. — Никуда я не пойду. — Рюджин раздражённо фыркает, скрещивая руки на груди. — Я отсижу пару, сдам, и только потом спокойно пойду в общагу. Коридор продувал ледяной ветерок, будто кто-то специально оставил решётки вентиляции открытыми. Отопление ещё не включили, и каждый вдох отдавался холодом. Через высокие окна пробивались яркие, почти белые солнечные лучи – красивые, но бесполезные: они не грели, а только напоминали о том, как бы было приятно сейчас лежать под тёплым одеялом. Студенты шли по коридору, кутаясь в толстые кофты и худи, прижимая к себе учебники, словно те могли хоть немного согреть. А сама Рюджин стояла, поёживаясь, но делая вид, что ей нормально. — Да ну, Рюджин… — Джисон корчит грустную, почти жалобную гримасу, опуская плечи. — Пойдём свалим лучше, пока нас никто не заметил. — Предложи Минхо свалить, — бурчит Рюджин, поднимая бровь и уставившись на друга. — Ну Рюджин!.. — Хан хмурится так, словно вот-вот сорвётся и понесёт её на руках в общежитие. — Ты так умрёшь, блин. Ты уже выглядишь так, будто по тебе танк проехал. Он делает жест руками, показывая, насколько она стала «плоская» от усталости, и снова смотрит на неё – уже не со злостью, а с искренним страхом и заботой. А Рюджин глубоко выдыхает. На секунду кажется, что она сама не уверена, держится ли ещё или вот-вот рухнет. Но всё равно, даже после всей этой драмы – Джисон и Лия поддались упрямству Рюджин. Они переглянулись, тяжело вздохнули и решили остаться с ней до конца, будто охранники, которые не собираются бросать свой пост. Рюджин сидела за партой вместе с Оливией. Та то и дело наклонялась к ней, тихо шептала слова поддержки, слегка касалась её руки, так же, как и Джисон минутами ранее. Оливия смотрела на Рюджин с тревогой в глазах, будто на человека, который идёт по хрупкому льду. Её пугало, насколько много Шин берёт на себя. Пугало то, что она не знает меры. Пугало, что она так легко стирает границы между «надо» и «через себя». Джисон и Лия сидели почти рядом, чуть позади, как две тени, которые не отходят от неё ни на шаг. Они то и дело бросали на неё короткие, быстрые взгляды, проверяя: всё ли нормально? Дышит ли ровно? Не наклоняется ли чересчур вперёд? Не дрожат ли руки? Они боялись. Потому что в школе уже бывали случаи и они прекрасно помнили, как Шин однажды едва не отключилась прямо на линейке. Рюджин снова попыталась сосредоточиться на голосе преподавателя, но в какой-то момент её словно ударило изнутри. То чувство, когда тело протестует раньше, чем мозг. Резкая, обжигающая тошнота. Режущая боль в животе, будто кто-то когтями раздирает её изнутри. Сильный гул в ушах. Мир чуть дрогнул, поплыл вправо, затем влево. Она коротко втянула воздух, клацнула зубами от боли и выдавила: — Можно… выйти?.. Преподаватель, словно специально, стал глухим. Даже не повернулся. Продолжил вещать свою лекцию, размахивая руками, будто ничего не происходит. — Мне… нужно… — повторила она чуть громче, голос сорвался. Но её снова проигнорировали. Когда её всё-таки выпустили – будто смилостивились, будто сделали одолжение – Рюджин буквально сорвалась с места. Стул скрипнул, почти упал, а она почти бегом покинула аудиторию. Но до туалета она добежать не успела. Коридор вдруг стал длиннее. Стены становились намного дальше. Свет же ярче и резче. В глазах всё начало темнеть, сначала по краям, затем перед самой сетчаткой. Ноги внезапно стали ватными, как будто их наполнили песком. Колени предательски дрогнули. И она рухнула. Удар пришёлся не слишком сильно, тело уже почти не чувствовало боли, но звук от её падения гулко прокатился по пустому коридору. Десять минут. Целых десять долгих минут никто не вышел. Преподаватель только тогда спохватился, когда Оливия, испуганно тряся ногой, тихо прошептала: — Её нет слишком долго… Он отправил Йеджи, как будто именно она была обязана проверять, жива ли Рюджин. Хван поднялась, раздражённо выдохнула, оттолкнула стул и вышла из аудитории, не скрывая недовольства. Она шла быстрым шагом, на лице читалось: «Ну что она опять устроила?..» Но стоило ей увидеть Рюджин – бледную пиздец, неподвижную, лежащую на холодном полу, как всё раздражение слетело мгновенно. На лице Йеджи проступил чистый, смертельный страх. Она задышала чаще, зрачки расширились, а кожа побледнела. Она резко отпрянула обратно в аудиторию, ударившись плечом о дверной косяк. — Она сознание потеряла! — выкрикнула Йеджи. Её голос сорвался, в нём звучала паника, дрожь, ком в горле, который она не успела проглотить. Преподаватель, который минутами ранее казался спокойным и собранным, теперь выглядел по-настоящему испуганным. Он вскочил со стула так резко, что тот отъехал назад. Он вышел вместе с Йеджи, поспешно пригибаясь к Рюджин, щёлкая пальцами перед её лицом, затем пытаясь лёгким щипком вывести её из состояния. Реакции не было нихрена. Он судорожно достал телефон и начал набирать номер скорой помощи – голос дрожал, пальцы скользили по экрану. Даже едкое средство, которое Лия принесла из аптечки, не дало эффекта. Рюджин всё ещё не двигалась. Не реагировала совсем, блять. Не открывала глаза. И коридор казался ещё холоднее, чем раньше. Йеджи ходила по комнате кругами, как зверь, запертый в слишком тесной клетке. Она то заламывала пальцы, то поправляла волосы, то прикусывала губу до боли, но тревога не уходила. Напряжение висело где-то под рёбрами и давило так сильно, что дышать становилось трудно. Пары давно закончились, общежитие погрузилось в мягкую вечернюю тишину, а ее мысли, наоборот, стали громче. Рюджин увезли на скорой. Сам факт этого события стягивал горло Йеджи колючим комом, а навязчивые мысли накатывали одна за другой, создавая хаос в голове. Вдруг раздалось резкое, дерганое движение дверной ручки. Металлический щелчок прозвучал так громко, что Йеджи вздрогнула всем телом, будто её ударили током. Она резко обернулась, глаза расширились. Как только в дверях появился Джисон, Йеджи бросилась к нему почти бегом, так быстро, что чуть не столкнула его назад. — Ну как она там, Джисон?! — выдохнула она, хватая его за плечи и нервно тряся. Голос сорвался, прозвучал хрипло и отчаянно. За спиной Джисона в дверном проёме показалась Лия – уставшая, с красными глазами, но всё же более собранная, чем Йеджи. Джисон внимательно посмотрел на Хван и заметил всё: искусанные до крови губы, покрасневшие глаза, царапины на коже, оставленные её собственными ногтями. Следы тревоги и саморазрушительного ожидания были слишком очевидны. Он тяжело вздохнул, словно собирался сообщить что-то тяжёлое, и только потом заговорил: — Ей уже лучше, — мягко сказал он, глядя Йеджи прямо в глаза. — Выпишут завтра. Просто ей нужно отоспаться… реально отоспаться. Слова ударили по Йеджи как тёплая волна. Она почти физически почувствовала, как напряжение отпускает. Как сердце перестаёт колотиться в груди так яростно, будто хотело вырваться наружу. Как исчезает тошнота, закручивавшая живот весь вечер. Она сделала медленный вдох, закрыла глаза на секунду, пытаясь вернуть себе контроль. Но Джисон, скрестив руки на груди, нахмурился. Его голос стал строже, твёрже: — А ты с каких пор так переживаешь за кого-то? — спросил он, не сводя с неё внимательного взгляда. — Вы же постоянно ссоритесь. Ты её ещё «глупой» называла на каждом углу. Йеджи сжала губы, взгляд опустился куда-то в пол. Она сделала шаг назад, будто его слова ударили физически. — Она… — тихо начала Йеджи, затем тяжело выдохнула. — Она правда умная. И с ней… приятно общаться. Просто из-за своей… зависти… я слишком часто могла говорить лишнее. Голос её звучал тихо, будто она призналась в преступлении. Джисон покачал головой: — Ты её постоянно обижала. Если ты думала, что ей было всё равно, то ты очень глубоко ошибалась. Слова врезались в Йеджи как лезвие. Всё в её голове в один миг перестало бешено кружиться. Наступила тишина , та самая, что наступает перед неприятным осознанием. Её глаза медленно расширились. Щёки резко побледнели. Плечи опустились. И в груди что-то болезненно сжалось. Стыд накрыл её мгновенно, яростно, словно кипяток. Стыд за каждое слово, брошенное с насмешкой. За каждый взгляд, полный презрения. За каждый момент, когда Рюджин пыталась быть сильной, пока Йеджи только давила сильнее. «Какая же я… блядская тварь…» — едва не сорвалось с губ. Джисон ничего больше не сказал. Он просто обошёл её вместе с Лией и вышел из комнаты, оставив Йеджи стоять в одиночестве среди тягучей тишины и собственных мыслей, которые тут же накинулись на неё, как тяжёлое одеяло, не греющее, а душащее. А Йеджи стояла посреди комнаты – маленькая, растерянная, виноватая, и впервые за долгое время вновь почувствовала, что совсем не знает, что делать дальше.

⛩️

Ночное небо Токио укуталось тонким, почти прозрачным покрывалом из звёзд – тусклых, едва заметных в городском свете, но всё равно прекрасных. Они мерцали так, будто старались пробиться сквозь светящиеся башни, напоминая о себе каждому, кто всё ещё умел смотреть вверх. Хёнджин и Бан Чан сидели бок о бок на старой деревянной скамейке в национальном парке. Оба молчали, дышали медленно, почти синхронно, будто их дыхание подстраивалось друг под друга. Позади них тихо шелестела листва, то ли ветер пробегал по деревьям, то ли остатки снега плавили падающие капли. Листья, пропитанные влагой, один за другим сползали вниз и шлёпались на мокрый асфальт. Под ботинками у них хрустел размокший лёд, мягко, как перетёртый сахар. — Я испугался за Рюджин сегодня, — первым нарушил тишину Чан, не отрывая взгляда от дорожки перед собой. — Надеюсь, что она в порядке. Хёнджин едва заметно повернул голову, но тут же опустил взгляд, слишком много мыслей мелькнуло в глазах. — Она… ведь в курсе обо всём? — тихо спрашивает он, словно опасаясь разрушить их хрупкий покой. — Конечно знает. — Бан Чан улыбается, медленно поворачиваясь к нему. — Ещё бы она не знала о моих планах. Мы с ней хорошими друзьями стали. Хёнджин кивнул, но даже не попытался поднять взгляд. — Ну… это хорошо, — выдохнул он. — Скажи… какова любовь на вкус? Чан усмехнулся уголком губ, будто давно ждал этого вопроса. — Острая, — отвечает он. Хёнджин моргнул, подняв на него глаза. — Почему? — Потому что сначала ты влюбляешься в этот острый вкус… — Чан чуть приподнял плечи, словно вспоминая. — Но чем больше и больше ты его поглощаешь, тем сильнее обжигает и тем болезненнее последствия. Слова легли между ними тяжёлым, но красивым эхом. Хёнджин опустил взгляд, поджал губы, кивнул – медленно, будто переваривая каждую букву. Его всегда завораживало, как легко Чан превращает чувства в философию. Наверное, не зря преподаватель по философии боготворит его – он умеет мыслить глубоко, болезненно честно. Хёнджин давно мечтал узнать его ближе. Но Бан Чан был словно закрытая книга, открывающаяся только при прямом вопросе, а самостоятельно говорить о себе он не начинал никогда. — Ты всегда был слишком загадочным, — пробормотал Хёнджин. — Почему? — Чан искренне удивляется, приподняв брови. — Только потому, что я толком о себе не говорю? Эй, Хёнджин, я делюсь с тобой своей философией. И довольно часто. — Я это ценю, в курсе же? — бурчит Хёнджин и демонстративно закатывает глаза. Чан тихо хихикает, наблюдая, как губы Хёнджина слегка дуются, румянец от холода растекается по щекам, а брови хмурятся, не сердито, а скорее мило, как у человека, пытающегося скрыть смущение. Свет уличного фонаря падал на лицо Хёнджина мягкими золотистыми полосами. По его бледной коже скользили тёплые отблески, а в карих глазах отражалась такая глубина, что Чан на секунду забыл, как правильно дышать. Иногда он ловил себя на мысли: «Часто думать о своём друге — это просто крепкая дружба… или что-то другое?» Он был достаточно самосознателен, чтобы понимать, что чувства странно перемешались, но всё никак не мог признать себе, что именно он ощущает. А ещё больше он боялся втянуть в эту путаницу Хёнджина, если тот сам не откроет дверь. Чан тихо хмыкнул и поднял глаза к небу. — Хён, — фыркает Хёнджин, — ты слишком часто на меня пялишься! Что во мне такого красивого? Чан усмехается, но не смотрит на него. — Да много чего. Хёнджин приподнял бровь, скептично, немного смущённо. Чан протянул руку вперёд, показывая куда-то в пустоту неба. — О, смотри. Сириус. Какая она яркая и красивая, да? Но он ж не смотрел на звезду. Сириус лишь отражался в его глазах, как второстепенный фон. Потому что настоящий свет, который он видел, был рядом, точнее в лице Хёнджина. И это честно пугало его больше любой философии.

⛩️

Тяжёлый период снова укрывал Йеджи своим грубым, колючим пледом. Это не оправдание — но именно им она и пользовалась. Замкнутость в самой себе только множила трещины, приводя к последствиям, которые будут мучить годами, пока однажды ты не решишь их разорвать. — Почему ты так хуёво к себе относишься, Рюджин? — тяжело выдыхает Йеджи, хмуря брови. Голос у неё срывается — не от злости, от истощения. — А какая тебе разница, собственно? — спокойно поворачивается Рюджин, поправляя очки за тонкие дужки. В её голосе уже просто усталость, будто внутри от неё ничего не осталось. — Потому что это раздражает! — срывается Йеджи, резко делая шаг вперёд. — Сначала ты будешь говорить, что не спала несколько суток, исхудала до костей, а потом снова падать в обмороки? Подумай уже о себе, блять! — кричит она так, что голос ломается. — Ты ужасно меня бесишь! Просто уже своим существованием! Крик болезненно отдаётся в висках Рюджин. После долгих дней тишины голоса будто режут воздух ножом. Даже тёплый свет лампы кажется слишком ярким, неприятно давящим, будто подчеркивающим каждый их порез друг другу. — О, так значит мы вернулись к началу? — медленно улыбается Рюджин, но улыбка такая липкая, горькая. — Когда я снова начала тебя бесить, и ты снова меня ненавидишь? Йеджи резко вдыхает: — Да, ненавижу! — выкрикивает она, почти выплёвывая слова. И тут же, через мгновение гробовой тишины, понимает, что сказала. Понимает, что врёт. Что сказала не сердцем – а сплошными эмоциями. Перед глазами всплывает, как сердце сжималось, когда Рюджин увозили на скорой. Как она бегала по магазинам, выбирая дурацких плюшевых котов, лишь бы сказать «я рядом», не произнося этих слов. Как её трясло от тревоги, когда не знала, что с ней в итоге. Она понимает: терять ей действительно есть кого. Единственный луч света среди бесконечно серых дней. Единственная причина, из-за которой мир казался терпимее. Глоток воздуха среди собственных удуший. Глаза Йеджи расширяются от ужаса – от самой себя. — Рюджин… прости, что я так поступала… и поступаю, — голос дрожит, — Мне нужно сказать… — Йеджи. Рюджин произносит её имя тихо, почти шёпотом. Хван замирает. Тело будто парализует, а мысли разбегаются, как испуганные птицы. Она не может ни вдохнуть, ни выдохнуть. Рюджин подходит ближе, всего на шаг, и смотрит прямо в глаза, впервые за долгое время не отводя взгляда. — Йеджи… знаешь… — голос её опускается до холодной, отстранённой ноты, — Я всей душой ненавижу осень. Потому что впервые встретила тебя. Наша встреча стала моим ежедневным кошмаром. Слова падают на пол тяжёлыми камнями, будто ломая что-то под ногами. Рюджин проходит мимо неё – медленно, будто каждый шаг отдаётся болью. Берёт со стула старую толстовку, накидывает на плечи и направляется к двери. Не торопится совсем. Просто уходит, освобождая комнату от своего присутствия… и оставляя Йеджи среди оседающего напряжения и собственных разрушительных слов. Йеджи стоит неподвижно, будто в вакууме. Внутри у неё – жгучая пустота. Она понимает, что была так близка к признанию своей неправоты и вины. Теперь её слова тонут в тишине, как камень в ледяной воде. Шин вырывается на улицу почти бегом, будто её кто-то силой вытолкнул из комнаты. На ней – всего одна толстовка, слишком тонкая для ночного токийского холода. Морозный воздух сразу бьёт в грудь, режет кожу, но именно этот холод ей и нужен: он должен вернуть ей хоть каплю самообладания. После всего произошедшего, после всего, что снова и снова наваливалось на неё, и почти всегда из-за чёртовой Йеджи, которая как тень догоняет ее ещё со средних классов, – Рюджин просто больше не могла оставаться внутри. Она бежит, пока дыхание не становится рваным, больным. Пока шум города не превращается в белый шум, полностью заглушающий её собственные мысли. Обычно слова людей отскакивали от неё, как мелкие камешки. Но любые слова Йеджи, даже случайные, будто зацепляют что-то внутри, рвут душу на мелкие, острые, болезненные кусочки. И эта боль давно стала слишком знакомой. На глаза накатывают слёзы – горячие, тяжёлые. Они сразу скатываются по щекам, оставляя солёные следы на холодной коже. Плечи подрагивают, дыхание сбивается, и Шин не пытается это остановить. Она уже не контролирует ни голос, ни тело. Она рыдает – так громко и надсадно, как человек, который наконец сорвался после долгих месяцев молчаливого напряжения. И даже сама не понимает, что именно вырывает её изнутри: то ли последние слова Йеджи, которыми та окончательно расколола их хрупкий мир, то ли бесконечная учёба, которая с каждым днём выжимает из неё все силы и всё равно не приносит никакого результата. Токио будто растворяется вокруг неё. Она идёт куда попало, не разбирая дороги, пока не оказывается в незнакомом районе – узкие улочки, едва освещённые уличными фонарями, которые неприятно моргают, будто издеваясь над её состоянием. Влажный воздух пахнет асфальтом после снега, чужими окнами, ночной тоской. Шин останавливается, опирается ладонями о колени и пытается хоть как-то восстановить дыхание. Бесполезно. Она понимает: им с Йеджи следовало бы поговорить. По-настоящему. Без никакого надоедающего крика, без обид, без этой вечной попытки уколоть первой. Но когда эмоции вырываются наружу – говорить невозможно. Они вдвоём кусаются. И кусаются до крови, до таких ран, что алые капли могут оставить следы на ладонях. Рюджин глубоко вздыхает, хватая ртом холодный воздух, словно пытаясь вытащить из себя бурю. Она старалась понять Йеджи. Всегда старалась, даже когда ненавидела. И да, Йеджи тоже пыталась что-то исправить по-своему – неумело, грубо, через боль. Но между ними слишком глубокая яма. Пропасть. И через неё уже невозможно переступить. Рюджин ненавидела в себе эту слабость — эмоции, которые слишком глубоко садятся где-то под рёбрами и оттуда разрывают её изнутри. Ненавидела, что так сильно зависит от человека, который причиняет ей боль… И всё же остаётся единственным, кто способен её ранить. «Какая же ты мразь, Йеджи», — истерически ухмыляется про себя Рюджин, вытирая свои уже полностью мокрые щёки дрожащим рукавом. Но она даже смотреть толком не может: слёзы размазывают ночной город в размытую акварель. Свет фонарей растекается бликами, дома дрожат, словно нарисованы на мокрой бумаге. Тело трясётся, как кленовый лист на ветру. Губы синели, поджимаясь в попытке удержать хоть какой-то остаток контроля над собой. Надо возвращаться. Общага. В тепло. К людям, которые хотя бы попробуют её понять... Главное – больше не пересекаться с Йеджи. Никогда. Ни взглядом, ни словом. Хотя мысль об этом – почему-то тоже рвёт её сердце. Токио горел. Не просто огнями, не просто рекламными неоновыми вывесками, он горел внутренним пламенем людей, чьи сердца сжимались от чужого горя, от собственной усталости и потери. Дым клубился между небоскрёбами, смешиваясь с холодным ветром, который срывал с улиц бумажные объявления и листву, делая город живым, дышащим, полным боли. По улице шли одинокие фигуры, спешащие сквозь туман огней, но их лица были пусты, словно каждый нес внутри себя маленькую смерть. Руки судорожно сжимали сумки, пальцы — телефона, словно в этих мелочах можно было удержать хоть что-то от прежнего мира. И среди этого хаоса хотелось остановиться и вспомнить: жизнь прекрасна. Она трепещет в каждой улыбке, в каждом взгляде, в каждом дыхании. Она даётся один раз, и другого шанса нет. На мгновение город замер – слышен был только скрежет колес по мокрому асфальту и редкие крики прохожих. И в этой тишине становилось ясно: реванша в этой игре нет. Всё, что мы собрали, всё, что казалось нашим – рано или поздно может исчезнуть. И только мы решаем, каким будет завтра: холодным и пустым, или тёплым и полным света. Разговоры – это спасение. Они, как фонарики в ночи, пробивающие тьму, позволяющие выдохнуть и отпустить то, что давит, ломает и оставляет шрамы. Но разве можно всё держать внутри? Разве можно молчать, когда каждый вдох отдаётся тяжестью, когда сердце кажется переполненным болью, которая давит на спину и грудь, словно кто-то тихо ломает нас изнутри? Снег падал на город медленно, крупными хлопьями, белыми и мягкими, будто пытаясь смягчить жестокость улиц. Но на этот снег капала кровь – откуда и почему, знала лишь только Рюджин. Она растекалась по белому покрывалу, превращая чистоту в трагедию, свет – в жестокий контраст с тьмой вокруг. И в этой игре света и тьмы, снега и крови, жизни и смерти рождалось ощущение, что мир одновременно хрупок и бессмертен, что каждый миг ценен, даже если он окрашен в красный.