Tokyo Child

Рюджин медленно приоткрывает глаза, и тут же морщит лоб, ослеплённая яркими солнечными лучами, которые упорно пробиваются сквозь тонкую, почти прозрачную тюль. Свет режет глаза, будто хочет вытащить её из тяжелого сна силой, а она лишь сильнее укрывается одеялом, но поздно – реальность, к сожалению, уже накрыла. Тело ломит тупой, вязкой болью, будто она провела ночь, дерясь с собственными костями. Каждый вдох будто царапает горло изнутри. Чем чаще она сглатывает, тем больнее становится, как будто глотает комья раскалённого воздуха. Слабость накрывает её тяжелой волной, от макушки и до самых пят, и будто обволакивает, лишая опоры. Рюджин еле хмурится, пытаясь издать хотя бы слабый звук, но горло лишь предательски хрипит, не слушается. Комната встречает её гулкой тишиной. Ни шагов, ни голоса, ни хаотичного шуршания соседей. Кажется, сейчас учебное время, и все давно разошлись по парам. Она тихо выдыхает, чувствуя, как одиночество смешивается с раздражением: как же не вовремя она заболела. Хотя… чему она удивляется? Вчера она ушла на улицу без куртки, а там, между прочим, стояла самая настоящая промозглая холодрыга. Глупо было надеяться остаться здоровой. Теперь ей ещё и придётся гоняться за одногруппниками, уговаривая дать переписать ебучие эти конспекты. Её уже заранее злит сама мысль об этом. На столе что-то очень заманчиво блестит. Пачка шоколадных конфет. Глаза Шин моментально загораются, как у ребёнка, увидевшего подарок. Она с огромным усилием, будто преодолевая сопротивление невидимой гравитации, приподнимается с кровати. Голова кружится, подкашиваются ноги, но сладкое зовёт. Подойдя ближе, она щурится, пытаясь сфокусировать взгляд. Пальцы медленно, почти неуклюже, тянутся к белому стикеру. Бумажка чуть хрустит, когда она берёт её двумя пальцами и подносит ближе к лицу. — О… Шин Рюджин, — хрипло произносит она своё же имя. Голос звучит низко, сипло, будто принадлежит старому деду, а не девушке восемнадцати лет. «Боже, даже говорить не могу. Прекрасно. Просто, блять, прекрасно», — злится про себя Рюджин. Но стоило ей вытащить одну конфету и отправить её в рот, как мир будто смягчился. Шоколад медленно тает, растекаясь теплом по онемевшему от боли горлу. Вкус возвращает ей хотя бы крупицу спокойствия – маленькое, но важное хорошее в этом неудачно начавшемся дне. И впервые за утро она чувствует, что может хоть немного улыбнуться. Но теперь её начинает беспокоить самое главное: кто вообще притащил её обратно в общежитие? Если верить собственной памяти, а она сейчас работает как старый фонарь, который то мигает, то гаснет, – Рюджин ушла довольно далеко. Найти её там, в той тёмной части улицы, было бы задачей, требующей не только терпения, но и какой-никакой храбрости. Кто же этот отважный «воин», которому стало не лень пойти её искать? Она отчётливо помнит холод – ледяной, пронизывающий до костей. Помнит, как сидела на асфальте, уткнувшись лбом в свои ладони, и как кровь тихо стекала по подбородку, она так сильно прикусила язык, что почувствовала металлический вкус. Почти уверена была, что останется там до утра, пока кто-нибудь случайно не споткнётся об её тело. У неё есть множество догадок. «Может… Йеджи? Хотя… после нашего конфликта…» — Рюджин поджимает губы, не веря собственному предположению. — «Наверное, Джисон. Или Лия…» Она тяжело вздыхает – долгий, уставший вздох человека, который слишком много анализирует, но намеренно отворачивается от самой очевидной мысли. Но разум – штука упрямая. Его нельзя обмануть. Он всё равно приведёт туда, куда Рюджин больше всего не хочет смотреть. Как долго она уже сопротивляется? Сколько месяцев, лет старается не думать об определённом человеке – том самом, что однажды, ещё в средних классах, сломал в ней всё живое не одним неловким словом, не одной холодной фразой, не одним резким взглядом? Это странно. Это ещё пиздец мучительно. И она сама себя порой не понимает. А копаться в своём сознании сейчас – всё равно что шагать босиком по битому стеклу: можно, но последствия будут ужасными. Рюджин медленно разворачивается, с усилием устраивается на нижней койке своей кровати. Матрас тихо поскрипывает под ней, а она зажимает пальцами виски, пытаясь привести мысли в порядок. Им действительно стоило бы начать понимать друг друга. Они уже не дети – взрослые, самостоятельные люди. И всё же между ними будто осталась та пропасть, что открылась много лет назад. Йеджи… вспыльчивая, резкая, не умеющая правильно выражать эмоции. Она может сиять, может разрушать, но никогда не показывает, что творится внутри. А ведь Рюджин видит – Йеджи правда старается. Или хотя бы пыталась. Иногда. Хван хаотична. Но бывает и пугающе тихой, словно на секунду проваливается в свой собственный вакуум. Пытаясь отвлечься, Рюджин замечает странный лист под стопкой книг, словно кто-то пытался спрятать его, но не слишком аккуратно. Любопытство, несмотря на слабость, берёт верх. Она осторожно тянет руку и вытягивает бумагу наружу. Брови Рюджин мгновенно взлетают вверх. — «Диагноз: эмоционально-неустойчивое расстройство личности…» — шепчет она себе под нос, чувствуя, как слова неприятно холодеют на языке. Она поднимает взгляд, в верхнем углу записано имя. Хван Йеджи. Комната будто становится на секунду тише. Воздух намного тяжелее. До Рюджин медленно, как в фильме, доходит, что держит в руках не просто лист бумаги, а ключ – тяжелый, но очень необходимый. Кажется, она только сейчас действительно понимает, почему Йеджи иногда ведёт себя так, будто борется с кем-то невидимым. Шаги к столу даются через боль. Она хватает телефон и почти отчаянно начинает что-то искать. Страница за страницей. — Нарушение самовосприятия… — хрипло читает Рюджин. — Так… ага… резкие перепады настроения… сильные, неконтролируемые эмоции… страх быть покинутой… Она поджимает губы, чувствуя, как кристаллизуется понимание. — Значит, я уже… чуть лучше знаю Йеджи, — тихо произносит она. Но почему-то от этого знание становится не легче. Шин резко вздрагивает – так, что одеяло чуть соскальзывает с плеч. Она отходит назад и почти падает на нижнюю койку кровати. В этот же момент дверь тихо скрипит, пропуская в комнату Йеджи. «Вспомнишь говно – вот и вынырнет оно», — мелькает у Рюджин в голове. Но шутка тонет в тяжёлом напряжении, что мгновенно заполняет комнату. Взгляд Йеджи сразу же цепляется за Рюджин, будто стрелой пронзает её. Взгляд остаётся на ней мучительно долго, а затем резко, почти нервно, соскальзывает на стол. На тот самый стол. На тот самый листок. Листок, который был вовсе не под стопкой книг. Хван резко поворачивается к ней, будто поймав момент преступления. Но Рюджин уже лежит под одеялом — тихая и невероятно мирная (милая?). Кажется, будто она спит. Или делает вид, что спит. Йеджи неосознанно улыбается, лёгкой, теплой улыбкой, которая была у неё всего пару раз в жизни. При виде этой спокойной моськи ей странно теплеет в груди, будто кто-то развязал внутри неё давно забытый узел. Она кладёт листок обратно под книги – аккуратнее, чем перед этим, словно возвращает на место чей-то секрет. Хван хочет подойти к Рюджин. Хочет спросить, как она. Хочет признаться, что ночью она была очень испугана. Что из-за неё Рюджин бродила по улице, пока не замёрзла до дрожи в самых костях. Но язык подаёт голос только когда ранит, а не когда должен просить прощения. Поэтому она лишь тихо поджимает губы – от вины, которая пропитывает её изнутри, как холодный дождь. Не найдя в себе смелости остаться, она выходит из комнаты и идёт на кухню. Шаги глухо отдаются в пустом коридоре. На кухне стоит кофемашина, и её мягкое жужжание встречает Йеджи чуть теплее, чем люди. Она подставляет свою кружку, нажимает на кнопку «капучино». Пальцы медленно скользят с дисплея вниз – к ручке чашки, будто ищут опору. Сердце начинает биться быстрее и тревожно. Она даже не понимает, что стало причиной, воспоминания, вина или то, что Рюджин лежала там такая тихая, беззащитная. За окном падает снег – так медленно, как будто мир сегодня решил замедлить дыхание. Белые хлопья оседают на подоконнике тонким, пушистым слоем. И почему-то Йеджи становится от этого ещё тише. Кофемашина внезапно издаёт резкий, пронзительный писк. Йеджи подскакивает, как будто кто-то схватил её за плечо, и тихо хихикает – нервно, но все же искренне. Затем берёт свою кружку, словно трофей, который нужно защитить от самого утра. Подойдя к окну, она видит студентов. Они улыбаются, смеются, выглядят по-настоящему счастливыми – без сомнений, без тяжестей, без странных внутренних штормов. Наверное, Йеджи им завидует. Наверное, очень. Справа проходит популярная парочка, тот самый сладкий, чуть приторный дуэт, который всегда ходит за руки и шепчет друг другу что-то на ухо. Интересно… а у них тоже был тяжёлый путь? Или они просто встретились и всё как-то получилось? Мысли раздражают. Слишком какие-то личные. Йеджи зло сжимает пальцами кружку и делает большой глоток капучино. В следующую секунду она приглушённо вскрикивает – язык обожжён сразу, резко и очень неприятно. — Классно. Теперь целый день ходить с этим ожогом, — бурчит она себе под нос. Откуда-то со стороны окна слышен тихий смешок пары. Йеджи закатывает глаза. И делает ещё один маленький, но уже всё-таки осторожный глоток.

⛩️

Кафе гудело, как улей. Гул голосов, звон ложек о фарфор, аромат свежего кофе и сладостей смешивались в одну уютную какофонию. Хёнджин и Черён сидели за маленьким столиком у окна и ничем не отличались от остальной толпы, разве что количеством сплетен, пролетающих через их стол. — Ну так, в общем, — Хёнджин театрально вскинул брови, делая глоток айс-американо, — Он ей прямо в лицо орёт, чтобы она проваливала. — он закатывает глаза так глубоко, будто хочет посмотреть на свой мозг. — Вот кто так может разговаривать с девушкой? — Да! Согласна! — Черён поджимает губы, наклоняясь к нему заговорщически. — Я вообще слышала, что Унхёк запал на Рюджин… — Она делает паузу, многозначительно, чересчур слишком — Если Йеджи узнает об этом… всем полный пиздец. — Оууу… — протянул Хёнджин, осторожно, почти на цыпочках, ставя стакан на стол, будто боялся нарушить тишину, которой в кафе не было. — То есть Йеджи всё-таки влюблена в Рюджин? — Да непонятно! — Черён раздражённо тыкает пальцем в торт, который она «не ест», но уже съела пол порции. — Вот с Киото и Сакурой было намного легче. Тоже врагами были, но как поселили в одну комнату – так сразу сблизились. Почти моментально! Она дула губы так драматично, будто снималась в какой-то дораме. — Кстати, а ты в курсе, — она заговорщически наклоняется ближе, — Что Киото с Сакурой недавно поссорились из-за Унхёка? Этот придурок проболтался, что Киото был в клубе с Изуми. Глаза Хёнджина становятся размером с блюдца. Он так резко оглядывает кафе, будто боится, что Унхёк появится из-за кофемашины и скажет: «Ты это не слышал, ублюдок, понял?». — Он чё, придурок? — шипит он. — Он, будучи в отношениях, пошёл в клуб со своей бывшей?! Макото своей Хакури в ноги кланяться готов! А Киото… Киото на такое идёт?! — Макото с Хакури, блять, начали встречаься?! — Черён чуть не падает со стула. — Когда, ебаный в рот?! Почему они мне ничего не сказали?! — Я тоже не знаю! — Хёнджин поднимает руки, будто сдаётся полиции сплетен. — Мне Йеджи всё это рассказывает. Она же в курсах всех событий, всех сплетен, всех микродрам и макродрам… — он снова делает огромный глоток айс-американо. — Порой я думаю, как она вообще живёт с таким количеством инфы в голове. В животе у Хёнджина внезапно раздаётся трель – громкая, очень... убедительная, с хором и живыми барабанами. Черён замирает на секунду… и взрывается смехом. — Что такое?! — краснеет Хёнджин, прикрывая живот ладонью. — Отстань! Не смешно вообще! Но Черён уже согнулась пополам, хлопает ладонью по столу, и даже бариста за стойкой бросает взгляд, пытаясь понять, что же там такое смешное. — Ладно, — вытирает глаза Черён, — Просто… ты сейчас громче, чем вся кофемашина в этом кафе. — Отлично, — бурчит Хёнджин, — А я просто хотел спокойно с тобой посплетничать.

⛩️

Джисон что-то быстро, сбивчиво, почти судорожно тараторил над ухом Рюджин, но она могла разобрать лишь отдельные бессмысленные звуки, как будто он говорил сквозь воду. Каждый всплеск его голоса отдавался в голове глухой болью. — Как твоё состояние? — наконец тихо, но уверенно спрашивает Лия. Её голос тонет в трещащем воздухе комнаты, но до ушей Рюджин он доходит мягче. — Вроде… лучше, — выдавливает Рюджин, чувствуя, как жгучая боль проходит по телу, будто горячая проволока. Она делает короткий вдох. — Кто меня сюда занёс? Вы видели? — Вроде Йеджи… — тянет Джисон и резко замолкает. Его голова поворачивается к Лие, как сломанный компас, пытающийся найти север. Лия нервно улыбается, толкает его локтем и шепчет, едва шевеля губами: — Ты идиот. Полный. — Бан Чан, — выпаливает она уже обычным голосом, поднимая подбородок. — Он вчера весь красный был. Сто процентов он. Рюджин легче поверить в ложь, гладкую, ничем не угрожающую, чем войти в тесный коридор правды, где её поджидают собственные тревожные мысли. Воздух в комнате словно густеет, тяжелеет, становится вязким. Каждый вдох будто застревает где-то между рёбрами. Ей даже кажется, что воздух давит на неё изнутри. Жмёт. Пытается сжать грудную клетку. Пока Лия и Джисон в унисон что-то рассказывают – спорят, уточняют, строят нелепые версии – голос их становится далеким, будто выключенным на половину громкости. Они сидят перед ней, но будто скрыты туманом. Рюджин медленно проваливается в собственные мысли. Что вообще значит «всё хорошо»? Жизнь без тревоги и грусти… это ведь не жизнь? Тогда какая она… настоящая? И должна ли она быть такой – полной этих бесконечных чёрных полос, которые цепко утягивают вниз, в свою мутную глубину, словно затонувший корабль? Мгновение, и она уже тонет в этом внутреннем море, бесконечном, вязком… — Рюджин? Ты спишь, что ли? — Джисон резко дёргает её за плечо. Она вздрагивает и будто вырывается из подводного мира обратно в комнату. Воздух выходи из неё с шумом, как после долгого погружения. Рюджин поднимает взгляд – глаза Джисона распахнуты, а Лия наблюдает за ней так, будто пытается прочитать по лицу, не случилось ли чего более серьёзного. — Всё хорошо, — шепчет она. — Просто… задумалась о своём. Но Джисон хмурится. Он слишком хорошо знает её. Знает, что Рюджин не зависает так над мыслями просто так. Знает, что такие паузы появляются только тогда, когда что-то внутри у неё рушится. Только в самые тяжёлые или скользкие периоды. — Ага, конечно, «задумалась» она, — бормочет он, но вслух ничего больше не говорит. Лия медленно кладёт руку на спинку кровати, молча давая понять: если что – они рядом.

⛩️

Запах алкоголя, въевшийся в стены и одежду посетителей, давно перестал резать ноздри. Светодиоды над барной стойкой больше не слепили, а трюк бармена, который привычно крутил в руках бутылки, уже не вызывал того прежнего, почти детского восхищения. Всё казалось слишком знакомым, будто заезженной пластинкой. Йеджи медленно пила свой очередной напиток, безалкогольный, почти прозрачный, и туманно смотрела куда-то мимо бокала, словно в другом мире. — Я заметил, что ты перестала пить спиртное. Что поменялось? — лениво спрашивает Феликс, размешивая трубочкой остатки льда в своём бокале. Лёд тихо звякнул о стекло, нарушив однообразный шум бара. — Многое поменялось, знаешь… Даже и не сказать одним словом, — спокойно отвечает она, проводя языком по пересохшим губам. В её голосе не дрогнуло ни единой нотки. Феликс усмехнулся. Он давно не видел её такой тихой, почти умиротворённой. Ему не нужно было долго гадать; он понимал человеческие перемены лучше, чем кто-либо. Люди не меняются просто так. Всегда есть корень, глубокий и колючий. — Это Рюджин, да? — спрашивает он, не поднимая взгляда, но в голосе слышится хищная уверенность. Йеджи не ответила сразу. Она медленно моргнула, пытаясь решить: соврать? Опустить глаза и сменить тему? Или, впервые за долгое время – сказать правду. Феликс редко реагировал негативно. Скорее наоборот. Поэтому смысл лгать исчез сам собой. — Да, — коротко выдохнула она. Быстро, будто надеясь, что он не успеет уловить ответ. Но Феликс же ловит всё. Он громко хлопает ладонью по стойке, заставив бармена удивлённо поднять голову. На лице Феликса расползается широкая, почти торжествующая улыбка. Йеджи только закатывает глаза – она понятия не имеет, чему он так радуется. — Значит, Хёнджин будет должен мне кофе, — довольно хихикает он. — А почему именно Рюджин? Йеджи чуть передвигает стакан, складывает руки на груди. На лице появляется хмуринка – тонкая, едва заметная, но настоящая. — Не знаю на самом деле… Она как будто стала моим началом к… знаниям? — произносит она, подбирая слова, будто осторожно перебирает стекляшки. — Каждый раз наши конфликты происходили из-за разных целей. И немного… из-за прошлого. — она на секунду задерживает дыхание. — Я неосознанно начала брать с неё пример. Никогда в себе такого не видела. — Ух ты… — протягивает Феликс, и глаза его вспыхивают живым, игривым огнём. — Это значит, ты влюбилась? — Что?! — глаза Йеджи распахиваются так, будто он только что плеснул ей в лицо водой. — Как ты мог о таком подумать? — Ну… — он наклоняется ближе, опираясь локтем о стойку. — Ты правда думаешь, что человек, не влюблённый, начинает так резко меняться? Ты никогда не любила книги. Ты постоянно пропускала последние пары. Ты вела себя громко, дерзко, шумно – я то думал, ты этим живёшь. — он чуть наклоняет голову. — А сейчас? Ты стала тише. Спокойнее. Ты читаешь больше, чем Лия за экзаменационную неделю. Это не просто так, Йеджи. Она замолкает. Где-то глубоко в груди простреливает тонкая, сосущая боль – очень неприятная, незваная. Она даже морщится, будто от физического удара. — Тебе просто кажется, — тихо бормочет она. — Она… человек, на которого следует равняться. Ты знаешь, сколько всего она знает? — Естественно знаю, — улыбается Феликс, глядя на неё слишком понимающим взглядом. — Но я тебе говорю: ты знатно влипла. — Да какой влипла, отстань! — фыркает она, но в голосе слышится не злость. Скорее – отчаянная попытка отбиться, спрятать дрожь внутри. Феликс только хмыкает. А где-то в глубине бара тусклый свет отражается в её бокале, будто маленький, серебристый маяк, который она боится признать своим направлением. — Я уверена, что не влюблена в неё. — Йеджи с усилием делает глоток напитка, будто надеясь смыть ком в горле. — Это слишком громкое слово… для такой, как я, и такой, как она. Я никогда не влюблялась и не влюблюсь. Мой максимум – это простая и глупая симпатия. Она произнесла это ровно, почти бесцветно, но в её голосе была едва заметная дрожь, словно хрупкий лёд под тяжестью собственных шагов. — Ну… время покажет, Йеджи, — тихо отвечает Феликс, отводя взгляд на полку с вином. Бутылки стояли рядами, отражая красный неоновый свет бара. — Я тоже с таким сталкивался. И продолжаю сталкиваться. — В смысле? — поднимает на него глаза она. — С кем? Феликс усмехается, но усмешка выходит напряжённой, колючей, будто от неё исходит больше боли, чем юмора. — Ситуации, конечно, другие, — начинает он, перебирая пальцами край бокала, — Но… если ж говорить прямо, то с Хёнджином. Я чувствую, что мои чувства к нему… не взаимны. — он хихикает, но смех получается слабым, выдохнутым. — Но признаваться не хочу. Боюсь смерти, знаешь. Йеджи резко перестаёт дышать на долю секунды. Её взгляд смягчается. Жалость, тёплая и непривычная, прокатывается по груди, как лёгкая волна. — Мне правда жаль. — Она аккуратно кладёт ладонь Феликсу на плечо, будто боится сделать ему больнее. — Я надеюсь, у вас всё будет взаимно. Ты достоин счастья. Феликс лишь слабо улыбается, но в его глазах мелькает что-то пустое. Привычная маска, которую он носит, чтобы никто не догадался, насколько сильно болит. А Йеджи знает правду. Знает, к сожалению, слишком хорошо. Хёнджин видит в Феликсе только друга. И сердце Хёнджина давно принадлежит другому человеку – такому, о котором Феликс даже не подозревает. Но этого он знать не должен. Пусть лучше успеет разлюбить, чем раздавят позже, когда уже будет поздно. — В последнее время меня мучает тревога… — шепчет Феликс, запуская пальцы в свои светлые волосы. — Я боюсь, что мои скульптуры никто никогда не увидит. Что мои работы не попадут в музей. Я мечтал об этом с детства, чтобы… весь мир узнал. Его голос дрожит. И впервые за весь вечер он выглядит не весёлым, не хихикающим, а настоящим. Точнее уязвимым. — Узнает обязательно! — уверенно произносит Йеджи, и на её лице появляется мягкая, искренняя улыбка, от которой она сама удивляется. — Университет уже знает и восхищается твоими работами. До мира – всего один шаг. Ты станешь частью истории. Феликс моргает, будто не верит услышанному. Но уголки губ поднимаются, на этот раз медленно, с теплом. И в баре словно становится тише. Неоновые огни приглушаются. Музыка вдали звучит мягче. Воздух становится тяжелее, но чище. А Йеджи впервые осознаёт, что говорит подобные слова кому-то искренне. Она – та, кто всегда огрызалась, кричала, закрывалась от мира. Та, у кого эмоции обычно были как гранит. Но сейчас же… Она сильно меняется. Мягко, незаметно и болюче честно. И всё из-за одной девчонки, чьё присутствие въелось в неё глубже, чем запах старого бара – прямо под кожу, в самую мякоть сердца. Феликс уже собирался что-то добавить, когда телефон Йеджи резко завибрировал. Резкий, сухой звук будто разрезал мягкое затишье, воцарившееся между ними. Она вздрогнула и медленно, почти нехотя, потянулась к устройству. Экран вспыхнул холодным светом, осветив её лицо. Сообщение? Ого. От Рюджин? Так... что блять? Стоп, стоп, стоп... «Приходи пораньше в общежитие, пожалуйста.» Йеджи на секунду перестала дышать. Словно мир вокруг стал тише, чем был минуту назад. Даже бармен, казалось, перестал шуршать бутылками. Её пальцы замерли над экраном, будто она боялась открыть что-то страшное, хотя текст был простым. Слишком простым. И в этом простом было что-то тревожное, цепляющее за грудь, как маленький коготок. — Кто там? — спрашивает Феликс, слегка приподнимая бровь. Йеджи медленно поворачивает экран к себе, будто пряча от всего мира. — Рюджин, — выдыхает она. Голос сорвался, но она пытается сделать его максимально ровным. Феликс улыбается уголком губ. Слишком понимающая улыбка. — И что хочет твоя вдохновляющая муза? Йеджи закатывает глаза, но движение выходит слабым, будто машинальным. — Просит прийти пораньше в общагу. — Оооо, — протягивает Феликс, прищуриваясь. — Звучит, ну уж очеень интригующе. — Ничего там интригующего, — бурчит она. — Может, что-то случилось. Или… ей что-то нужно. Она снова смотрит на сообщение. На это короткое «пожалуйста», написанное почти мягко. Так, как Рюджин почти никогда не пишет. ( И в принципе не пишет ) И от этого слово получает какой-то неожиданный вес, точный, как выстрел. — Так иди, — мягко говорит Феликс. — Не заставляй её ждать. Йеджи поднимается. Сердце делает странный рывок, как мотор, который внезапно включили. Она накидывает куртку, будто скрывая под ней собственные эмоции. Стакан остаётся на столе, наполовину полный. — Договори за меня бармену, что я тупо сбежала, — пытается она пошутить, но выходит глухо. Феликс только улыбается в ответ. — Передай ей… что бы она тебя не ломала. Ты и так уже начала плавиться. Она фыркает и отворачивается, но красный свет бара падает на её щёки и становится ясно, что она покраснела.