Tokyo Child

Йеджи тихо толкает дверь, почти не дыша, молясь про себя, чтобы она не издала ни единого скрипа. Дверь послушно поддалась, и комната встретила её мягким полумраком. Лия лежала на кровати, крепко обнимая плюшевого осла так, будто тот был последней инстанцией, способной защитить от всех бед. Джисон лениво листал ленту соцсетей, освещённая экраном так, что её лицо напоминало призрак, и, как обычно, она даже не заметила, что кто-то вошёл. Рюджин сидела на полу, у батареи, будто грела о неё не только спину, но и мысли. На ней всё ещё была аккуратно застёгнутая рубашка и строгие брюки, словно она только что вернулась с пары, но позабыла снять образ "идеальной студентки". В руках – книга, на лице – знакомые очки, которые она чуть дёрнула вверх, поднимая взгляд на Йеджи. Это движение, лёгкое, почти ленивое, почему-то заставило Йеджи внутренне вздрогнуть. Рюджин медленно поднялась, не сводя с неё глаз, и коротким жестом указала на дверь. Йеджи, не задавая вопросов, вышла следом, уже чувствуя, как внутри подкатывает тревога. Коридор встретил их холодным воздухом и тусклым светом ламп, которые всегда мерцали именно тогда, когда не надо. — Что случилось? — спрашивает Йеджи, чувствуя, как в голосе проскальзывает беспокойство, которое она так старалась скрыть. Рюджин выдохнула, будто собиралась сказать что-то куда важнее обычной новости. — В общем… профессор попросил нас поставить новогоднюю сценку, — начинает она, серьёзно глядя Йеджи в глаза. — Там буду я, Минхо, Феликс, Черён и Юна. Йеджи моргнула. Вот оно. Та самая странность, которую она всё утро не могла понять. Смс от Рюджин. Рюджин. Которую она почти потеряла. Которая, казалось, окончательно вычеркнула её. И сейчас стояла напротив. — Ты ради этого меня позвала, что ли? Ты могла просто написать… — машинально выпалила Йеджи, и в ту же секунду захотела взять слова назад, схватить и затолкать обратно. — Нет, конечно, горе, — фыркнула Рюджин и чуть закатила глаза. Этот жест, быд такой домашний, такой знакомый, вдруг кольнуло сердце. Она прикусила губу, будто собираясь с силами, и наконец произнесла то, что висело между ними целую вечность: — Короче, Йеджи… мне серьёзно надоело, что мы постоянно ссоримся. В голове Йеджи вспыхнуло: «Удивительно, меня тоже! Господи, Рюджин, ты читаешь мои мысли?!». Но наружу не вырвалось ни звука. — Давай это обговорим, — продолжила Рюджин, уже мягче. — Мы не малые дети, чтобы годами друг друга ненавидеть и таить обиды. Я… — она коротко выдохнула, как будто признавалась себе в чём-то важном, — Я обижалась на тебя много раз. Но понимаю, что ты давно поменялась. И понимаю, почему ты так поступаешь. Йеджи опустила глаза. Горло болезненно сжалось, будто кто-то обмотал его тонкой проволокой. Она хотела что-то сказать, хоть слово, но не могла. Тишина легла между ними неожиданно мягко, впервые за несколько лет не давя, а укрывая. Лампа на потолке снова мерцнула, но теперь это не раздражало — скорее придавало сцене странную, киношную атмосферу. — Я постоянно кусаюсь… сильно, — тихо сказала Йеджи, чувствуя, как слова сами рвутся наружу. — Отталкиваю от себя людей. Голос дрожал так сильно, что она сама испугалась. Она отвела лицо в сторону, стараясь спрятать тонкие струйки слёз, которые уже начинали предательски блестеть. — Это нормально, — мягко, почти нежно сказала Рюджин. — Эх, горе… Она подошла ближе – медленно, будто боялась спугнуть. Йеджи ощутила тепло её руки раньше, чем увидела, как та подняла ладонь. Рюджин осторожно, неуверенно, как будто это было что-то хрупкое, коснулась её плеча и едва заметно сжала. — Теперь я знаю, почему ты так поступала. И… я больше не злюсь на тебя. Эти слова, простые, но такие долгожданные, ударили сильнее, чем любые обвинения. Йеджи губами прикусила дрожь, но она прорвалась – слёзы хлынули, горячие, стыдные, слишком откровенные. Она шмыгнула носом, пытаясь сдержаться, но чем сильнее пыталась, тем больше ломалась. Она ждала насмешки. Сарказма. Как раньше. Но Рюджин лишь тихо обняла её, непривычно тепло, чуть растерянно, и так же быстро отстранилась, будто боялась, что если задержится, то уже не сможет уйти. — Мы ведь больше не враги? — спросила она, и в голосе впервые за долгое время не было холодной стали. Йеджи всхлипнула, вытирая глаза тыльной стороной ладони. Грудь всё ещё дрожала от эмоций, но слёзы понемногу стихали, оставляя после себя странное, лёгкое тепло. — Не враги… — выдохнула она, всё ещё дрожащим голосом, но уже, с небольшой, робкой улыбкой. И впервые за много лет Йеджи почувствовала, что та самая дыра, поглощающая всё между ними, действительно начинает заполняться. Не идеально. Не полностью. Но достаточно, чтобы снова дышать.

⛩️

Утро в Токийском университете расстилалось прозрачным золотым светом через высокие стеклянные окна. По коридору тянулся привычный шум: шелест страниц, еле слышные шаги по плитке, короткие смешки студентов. Воздух дрожал от свежего запаха кофе, который смешивался с холодным ароматом раннего утра, будто город ещё не до конца проснулся. Рюджин стояла с бумажным стаканом в руке. На его белой поверхности мягко блестели капли пара – маленькие призраки тепла среди стеклянной стерильности кампуса. Она медленно отпивала кофе, чувствуя мятную прохладу леденца, который растворялся на языке. Оливия рядом оживлённо что-то рассказывала, перебрасывая пряди светлых волос назад, а Юна добавляла детали, жестикулируя так, словно рисовала историю в воздухе. Но слова тонули где-то в стороне. Токио шумел в голове Рюджин сильнее. Она думала о чём-то собственном, о недописанных планах, о ночной неоновой улице возле общежития, о том, как сложно иногда в этом городе дышать… и как одновременно хочется раствориться в нём полностью. Они подошли к ряду металлических шкафчиков. Металл холодно звякнул, когда Юна потянула дверцу. Свет отражался в глянцевых поверхностях, будто режиссёр поставил слишком яркие софиты. И вот в эту «сцену» вошёл он. Высокий парень с русыми волосами, стекающими на лоб, шагал прямо к ним, словно уже был уверен, что его появление должно стать кульминацией момента. На нём тёмная куртка, слишком дорогая для студента, и выражение лица, будто весь коридор – его собственность. Унхёк. Его глаза блеснули странным, жадным огоньком. Точно искра от неоновой рекламы за стеклом автобуса, промелькнувшая так быстро, что непонятно – показалось или нет. У Рюджин в груди что-то неприятно ёкнуло. — После пар ты свободна, красавица? — протянул он, наклоняя голову чуть вбок. — Я Унхёк. А тебя — Рюджин. Помню. В его голосе чувствовался тот тип самоуверенности, от которого на улице обычно хочется сделать шаг в сторону. — Унхёк, я буду занята, извини. Никак… не могу. Дедлайны, — Рюджин говорила мягко, даже уважительно, но пальцы сильнее врезались в стакан, и через тонкий картон она ощутила дрожь собственных рук. — Не сможешь, да? — он усмехнулся. — Я могу забрать тебя на своей машине. Прокатить по Токио, красотка. С ветерком. Ночь, огни… романтика. — Не надо, спасибо, — ответила Рюджин тише. — Ну чего ты ломаешься? Тепло утреннего коридора стало тянуть холодом. Оливия шагнула вперёд, как вспышка. — Отвали от неё, Унхёк, — сказала она резко. Каждый её слог ударил по воздуху так же громко, как упавшая монета. Её кулаки были сжаты так сильно, что побелели костяшки, больше напоминая мрамор, чем человеческую кожу. Она была готова сорваться, как пружина. Унхёк медленно повернул голову к ней. Очень медленно. Как кот, на которого осмелились поднять голос. — Не с тобой разговариваю, чушка, — бросил он тоном, которым обычно выплёвывают окурок. Звук этих слов будто отразился от стеклянных стен и вернулся эхом. Оливия рванулась, мгновенно, но Юна успела схватить её за запястье. Её глаза умоляли, но тихо: не сейчас. Оливия сделала глубокий вдох, раз, второй… так, будто пыталась проглотить собственный гнев. А Унхёк шагнул вперёд. Рюджин отступила. Нога задела шкафчик позади, металл звякнул, эхом разлетаясь по пустому коридору. Унхёк протянул руку, пальцы вытянулись, будто собирались захватить её запястье, плечо… что угодно, что сможет удержать. И именно в этот миг Рюджин почувствовала, как в животе всё резко сжалось. Воздух стал вязким. Мятный привкус превратился в горький. В груди поднялась волна – тошнотворная, страшно быстрая. В ушах зашумело, как у метро, проходящего по тоннелю под ногами города. Её начало сильно тошнить. Настолько резко и сильно, будто тело само отбросило тревогу наружу, без разрешения. Руки задрожали. Бумажный стакан чуть накренился. А неон за окном – отражённый в стеклянных дверях университета, словно мигнул. Как предупреждение. Двери коридора неожиданно распахнулись с таким звуком, будто кто-то эффектно вошёл на сцену мюзикла. И этим «кто-то» оказалась Йеджи. Она буквально ворвалась к ним – стремительной походкой, звучащей по плитке, как отстукивание такта. На ней была идеально выглаженная белоснежная рубашка, чёрная юбка до колен, сидящая строго, почти академично, и чёрный пиджак, который при каждом её шаге слегка развевался, будто плащ супергероя. Юна с Оливией синхронно подняли брови и удивлённо переглянулись, так синхронно, что это выглядело как отрепетированная сцена ситкома. Рюджин раскрыла глаза шире обычного: она, кажется, сама была потрясена этой внезапной материализацией Йеджи, словно та телепортировалась прямо из совещания адвокатов. Унхёк, услышав резкий звук каблуков, обернулся. Увидев Йеджи, он приподнял бровь и, не удержавшись, начал громко смеяться. — Что такое, клубная бабочка? — протянул он, скрипя смехом, — Эго рушится, когда внимание достаётся не тебе, а? Смех у него был неприятный – он вибрировал в воздухе, как комариный писк, только громче. Хван едва заметно усмехнулась – хищно, будто внутри неё кто-то щёлкнул переключателем. Но дипломатию она даже не попыталась включить. Да и зачем – терять время на переговоры, если есть куда более быстрый метод? Она замахнулась. По-настоящему и, конечно, со всей силы. Время на секунду растянулось — как в замедленной съёмке. Унхёк даже не успел удивиться. Характерный, блять, хлоп! Её кулак врезался ему в лицо так, что звук разнёсся по пустому коридору, отскакивая от стеклянных стен. Тело Унхёка, подчиняясь всем существующим законам физики, впечаталось в металлические шкафчики с металлическим же грохотом – коридор дрогнул, как будто декорации сцены не выдержали спецэффектов. Йеджи моргнула. Похоже, даже она не рассчитывала, что выйдет настолько эффектно. Теперь она стояла, держа руку, будто только что по неосторожности толкнула дверцу, а не отправила человека в орбитальный полёт. Глаза щенячьи, немного растерянные. Взгляд – самый невинный на свете. — Жить он будет… — осторожно выдохнула она, наклонившись чуть вперёд, будто ставила диагноз. — Ну… к сожалению, будет. Нервно улыбнувшись, Йеджи протянула руку и легонько похлопала Рюджин по плечу – в стиле «ну всё, с тебя кофе, родная». А потом быстрым, негромким, но весьма впечатляющим шагом удалилась, словно ничего особенного не произошло. Рюджин даже не успела сказать «спасибо». Горло будто пересохло. Да и что тут скажешь, когда на твоих глазах происходит сцена, достойная премии за лучший экшен? Единственное, что пронеслось в её голове — нечто вроде: «Услуга за услугу…» Напоминание о том, как она когда-то сама заступилась за Йеджи, когда тот непонятный тип пытался клеиться к ней в доме Феликса. — И давно Йеджи твой телохранитель? — аккуратно спросила Оливия, наблюдая, как Унхёк пытается осознать, кто он, где он и почему всё больно. — Видимо, с этого дня… — фыркнула Юна, не удержавшись. Оливия, даже не делая паузы, тут же расхохоталась вместе с ней, и их смех эхом ударился о те же шкафчики, в которые только что впечатался «пострадавший». Залит мягким утренним светом вновь корридор, который скользил по блестящей плитке, отражаясь в металлических шкафчиках. В воздухе висел все ещё лёгкий аромат кофе, смешанный с прохладой раннего утра, а гул студентов создавал ощущение привычного утра… пока мимо них не прошёл преподаватель по философии. В руках у него была чашка давно остывшего чая, на поверхности которой блестели остатки жидкости. Он остановился, заметив Унхёка, лежавшего у шкафчиков, словно герой нелепой комедии. Рюджин с Оливией и Юной спокойно удалялись, будто ничего особенного не произошло. Преподаватель нахмурился и подошёл к Унхёку, внимательно осматривая его одним взглядом. Живой, дышит… ну, и на этом всё-таки спасибо. — Решил проверить прочность шкафчиков? — строго произнёс он, нахмурившись. Его голос был глубоким, с лёгким оттенком сарказма, который пробирал до костей. Унхёк вздрогнул. Голос преподавателя пронзил его, словно холодная капля дождя. По телу пробежали мурашки, плечи подскочили, а лицо вспыхнуло красным. Он натянуто улыбнулся, пытаясь скрыть смущение. — Эээээ… Да, видите… прочные какие! Даже следа моей башки не осталось… — выдавил он, почесывая затылок, будто это могло исправить ситуацию. Преподаватель скептически приподнял бровь: — Унхёк, скажи честно, ты решил поиграть в быка, а тебе показали красный цвет? Унхёк заикаясь пытался выдавить из себя смех, кивая и одновременно демонстрируя, какой он остроумный и как ценит юмор преподавателя. Но каждая его попытка выглядела натянуто и комично. — Любишь ты льстить, Унхёк, — продолжил философ, голос ровный, но с лёгким уколом. — Вставай быстрее, пока кто-нибудь не увидел это зрелище. Рюджин стояла чуть в стороне, держа кофе, но всё внимание было сосредоточено на одном образе: взгляде Йеджи, который всплыл в голове. В её глазах было тысяча слов, которых Рюджин не могла разобрать ничего. Мгновение растянулось. Коридор снова наполнился обычным гулом студентов, но внутри Рюджин оставалось ощущение, будто утро стало немного иным. (Почти немного)

⛩️

Аудитория встречала утро мягким светом, который пробивался сквозь высокие окна и играл на поверхности старой плитки, оставляя полосы тепла и света на партовых досках. Воздух был густым и липким, пахнул кофе, пылью и затхлостью старых учебников. Студенты вокруг с увлечением записывали каждое слово лектора: ручки стучали, страницы шелестели, где-то тихо зевнул сосед. Всё это сливалось в фон, который раздражал и давил. Рюджин сидела, опершись локтями о парту, и медленно водила ручкой по тетради. Бумага была прохладной, но казалась тяжёлой, словно пропиталась свинцом. Каждое слово, которое она пыталась написать, давалось с усилием; ручка норовила соскользнуть, и ей приходилось повторять каждую букву, как будто сама жизнь требовала этого. Голова раскалывалась, виски пульсировали, а дыхание становилось тяжёлым и негибким. Стены аудитории словно сжимались, лишая пространства, а горячий воздух словно обволакивал тело липким слоем. Желание писать исчезло ещё несколько минут назад, желание дышать, ещё раньше. Всё вокруг раздражало: ровное постукивание ручек, тихие вздохи, шорох страниц, которые казались чужим смехом, шуткой, адресованной только ей. Йеджи что-то тихо записывала, Шин изо всех сил пытался уловить слова лектора, но всё это казалось Рюджин чуждым и далёким. Каждое движение соседа, каждый звук, каждая тень от окон, всё пробуждало странное сочетание жалости к миру и внутреннего гнева. То ли лектор говорил слишком медленно, то ли слишком быстро, слова сливались в хаотичный поток, не поддающийся логике. Рюджин сжала губы, почувствовав знакомую пустоту, как в те дни, когда жизнь казалась слишком тяжёлой, а каждое мгновение – испытанием. Депрессивная фаза, забытая, но живо всплывшая, заставила сердце замереть. И вдруг что-то щёлкнуло. Тонкий внутренний механизм, давно застывший, включился. Рюджин начала писать. Без мыслей, без контроля, словно руки действовали сами, подчиняясь не разуму, а глубинным рефлексам. Каждое слово, что она слышала, рождалось на бумаге, тяжёлое, уверенное, почти самостоятельное. Ручка скользила по тетради, оставляя следы чернил, тёмные и влажные, как тени в углу аудитории. Дыхание постепенно выравнялось, сердце стало биться ритмично, но напряжение не отпускало. Внутри всё ещё бурлило: прошлое, страхи, усталость – всё переплеталось, создавая тяжёлую симфонию. Даже звуки аудитории – тихие шаги, шелест страниц, приглушённый голос лектор, казались частью этой симфонии. Рюджин ощущала каждый из них всем телом, как будто они резонировали с её внутренним хаосом. Каждое движение ручки приносило облегчение и страх одновременно. Она жила этим, каждой клеткой, каждой строчкой, которая словно вытягивала её из тёмного болота усталости и депрессии. И пока ручка двигалась, пока слова появлялись на бумаге – Рюджин жила, держась на грани хаоса, но живой. Йеджи сидела сзади Рюджин и наблюдала, как та внезапно ускорила темп письма. Ручка скользила по бумаге почти сама, каждое движение стало резким, уверенным, будто слова вырывались наружу силой, которую Рюджин едва сдерживала. Йеджи слегка сжала ладонь на партовой доске, удивление смешалось с лёгким тревожным волнением: видеть Рюджин в таком состоянии было непривычно, почти пугающе. Минхо, привычно отстранённый, давно уже ничего не писал вручную. Диктофон тихо записывал лекцию, а он сам откинулся на спинку стула и наблюдал за происходящим с невозмутимой улыбкой. Его взгляд невольно скользил по Йеджи, следил за её вниманием к Рюджин, а затем на Хван, которая слегка хихикала, продолжая писать. Хван впервые в жизни что-то фиксировала в тетради с такой сосредоточенностью. Минхо приподнял бровь и на мгновение удивился, но потом, когда Йеджи тихо всё подробно объяснила, он расплылся в довольной улыбке, положив голову на ладонь, и стал смотреть в окно. Лучи солнца пробивались сквозь стекло, отбрасывая тонкие полосы света на его лицо, мягко подчеркивая спокойствие и интерес одновременно. Преподаватель, как обычно, ходил кругами по аудитории. Его шаги звучали тихо, ритмично, словно метроном для всей комнаты. Он периодически останавливался, открывал книгу или блокнот и зачитывал фразы, голос ровный, спокойный, но строгий, как лёгкий, но ощутимый ветер в парке: ощущаешь его, даже если не смотришь. Феликс лениво лежал на плече Хёнджина, глаза полуприкрыты, словно пытаясь слушать, но не слишком напрягаясь. Черён шепталась с Юной, обсуждая астрономию, вплетая туда психоаналитические комментарии. Их тихие голоса создавали мягкий фон, шорох слов перемешивался с шелестом страниц, тихими вдохами и редкими вздохами остальных студентов. Оливия подслушивала их разговор, тихо хихикала, но с каждым моментом всё больше увлекалась, забывая о лекции. — Продолжайте, мне нравится, — сказала она, улыбка мягко играла на губах, голос был лёгким, словно маленькая шалость, разрешённая самой собой. Черён резко вздрогнула, ладонь будто сама отскочила к лицу. Она не ожидала, что кто-то из присутствующих подслушивает их разговор. — Боже, никогда так не пугай, Оливия! — закатила глаза Черён, ладонь скользнула по лицу, слегка прижимая щеки, будто пытаясь вернуть контроль над собой. Юна не смогла сдержать тихий, едва слышный смешок. Она слегка закашлялась, чтобы прикрыть смех, глаза её блестели от веселья. Её смех был тихим, почти незаметным, но он плотно вплелся в атмосферу аудитории: смешной, живой, ну и настоящей. Рядом, за партой, Рюджин пыталась удержать концентрацию. Каждое движение ручки, каждая строчка, написанная в её тетради, казались жизненной линией, маленьким якорем, удерживающим её в мире. Вокруг шум, дыхание, шелест страниц, лёгкий аромат кофе и бумаги – всё переплеталось с внутренним хаосом, усталостью и напряжением. Аудитория жила собственной жизнью, и в этом шуме, шорохе и лёгких смешках, от Оливии, Юны, Хван, Черён, создавалась удивительная, почти осязаемая атмосфера: настоящая, динамичная, наполненная эмоциями и маленькими, едва заметными моментами человечности. Каждая деталь – хоть взгляд, движение, звук, хоть вздох, словно превращала простую лекцию в живую сцену, где студенты, смех, разговоры и даже усталость становились частью цельной некой картины.

⛩️

После долгого, изнуряющего и гребанного учебного дня им предстояло ещё и тащиться в актовый зал, где их уже поджидал профессор с широкой, чуть чрезмерно сияющей улыбкой. Атмосфера казалась почти сюрреалистичной: на Феликсе уже сидели мягкие ушки оленя, а на носе красовался ярко-красный шарик, словно он только что сошёл с цирковой сцены. Минхо выглядел как гном-переросток – слишком большой колпак едва держался на голове, а красочные ботинки натирали ноги при каждом шаге. Йеджи же, не удержавшись, уже ощущала лёгкое внутреннее стеснение: её костюм Снегурочки был слишком ярким и нарочито праздничным для обычного школьного дня. Рюджин не сдержалась: смех сорвался с губ, звеня среди стен актового зала. Минхо и Феликс в унисон закатили глаза, а Йеджи сдавленно вздохнула, стараясь не выдать, что сердце её чуть ускорилось от взгляда на старосту. Профессор прочистил горло, и смех тут же оборвался. Он вытянул перед собой что-то, что в руках казалось совершенно обычным: школьную форму. — Вам нужно надеть вот это, — произнёс он с важным видом, но с едва заметным подтекстом лёгкого удовольствия, наблюдая за их реакциями. Рюджин, глядя на форму, облегчённо вздохнула. — Слава богам, я боялась, что буду вторым оленем, — пробормотала она и направилась к переодевалке, не спеша, но с лёгкой улыбкой, которая говорила обо всём, кроме раздражения. Минхо недовольно надул губы, бросая взгляд на её спокойствие: — А почему это ей нормальный костюм, а нам не пойми что? — пробормотал он, почти шепотом, словно боялся, что профессор услышит. — Она староста, ей нужно выглядеть подобающе, а вы… оболтусы, — спокойно и уверенно ответил профессор, будто это была самая естественная вещь на свете. — Да она у вас просто любимица, — фыркнул Черён, но тут же сам рассмеялся, не удержавшись от весёлой искры в глазах. Когда Рюджин вышла из переодевалки, её присутствие словно вытолкнуло весь свет в зал на другой уровень. Йеджи почувствовала, как сердце пропускает удар, а губы сами сжались в тонкую линию. Она мигом разозлилась на себя за это – раздражение смешалось с лёгкой неловкостью, а взгляд Рюджин, спокойный и уверенный, будто ничего не заметил, только усилил внутреннее смятение Йеджи. Феликс нервно подтянул ушки оленя, Минхо стянул колпак, а Йеджи, сжимая кулаки от собственной растерянности, сделала вид, что внимательно слушает, как профессор начинает раздавать последние указания. В воздухе повисла лёгкая комичность момента, но для Йеджи она смешалась с непонятным теплом, которое распространялось от старосты. Профессор раздал им всем листы с сценарием, оставив всю ответственность на Рюджин, а сам, с лёгким кивком, вернулся в аудиторию актового зала, оставив после себя ощущение полной свободы… и небольшой тревоги. — Ну что, с этого момента вы – мои жертвы. Я буду временным режиссёром, — хихикнула Рюджин, подмигивая и слегка наклонив голову. На лице Йеджи сразу появилась улыбка, лёгкая и искренняя, которую Черён заметила с прищуром. Что-то в этом движении вызывало у неё лёгкое беспокойство, но она решила не заострять на этом внимание. Первая сцена обещала быть простой – снегурочка с гномом-переростком должны были просто разговаривать о новом годе. Никаких сложностей, никакого напряжения… по идее. — Прочитай свои реплики, Йеджи, — спокойно сказала Рюджин, слегка наклоняясь вперед, чтобы видеть каждое движение. Йеджи прокашлялась, собираясь с мыслями, и начала читать свои предложения. Но чем дольше она вчитывалась, тем сильнее сомневалась: сможет ли она вообще это выучить. — Напомни, зачем я сюда пошла? — медленно подняла взгляд на Рюджин Йеджи, надеясь на подсказку. — Чтобы тебе автомат поставили, — ответила Рюджин с лёгким сарказмом, но без злобы. — Ах, точно… Точно... спасибо, староста, — тихо вздохнула Йеджи и опустила взгляд обратно на листок, ощущая, как сердце немного замерло. Минхо, слегка кривляясь, едва произнёс свои душевные строки: — Что же ты, Снегурочка, безмолвно глядишь в окно, где медленным танцем падают беспечные снежинки… — остановился, морщась, — А зачем столько слов описывать это? — Чтобы ты спросил, — фыркнул Феликс, поправляя ушки оленя и бросая Минхо весёлый, но хитрый взгляд. Йеджи, чуть нахмурившись, прочла следующую реплику с почти "театральной драматичностью": — Ох, Кензо, сердце кровью льётся сильно, бьётся больно и становится обидно. Разум мутнеет, а настроения совсем нет. — Она прочла это без особого выражения, пробегая глазами по следующим строкам, словно пытаясь скрыть неловкость. — Читай выразительнее, Хван, — снова сказала Рюджин, слегка наклонившись к ней, её глаза сияли игривым вызовом. — Не хочу, — прохрипела Йеджи, слегка оборачиваясь. — Выразительнее, давай-давай — настаивала Рюджин, слегка поднимая бровь. — Отвали, Шин, — резко отрезала Йеджи, чувствуя, как раздражение смешивается с чем-то более личным. Рюджин недовольно закатила глаза, но внутренне сдержала смех. Черён удивлённо переглянулась с Минхо, словно они вместе почувствовали скрытую тревогу, невидимую для остальных. Они даже не заметили, как Йеджи и Рюджин стояли так близко друг к другу, тихо шепча что-то, что не стоило бы слышать окружающим. (Кратко говоря, угрозы.) — Извините, что прерываю… но Рюджин, дай мои… реплики, — тихим, чуть робким голосом вмешалась Юна. Рюджин, немного отступив от Йеджи, передала Юне её лист, пока Хван, кажется, отпускала напряжение, наблюдая за взаимодействием Шин взглядом, полным непонимания и лёгкого удивления. В актовом зале повисла тишина, только мягкий скрип бумаги и лёгкое сопение присутствующих нарушали её спокойствие. Каждое движение казалось более значимым, что-ли.