Слой наших чувств

      Дверь в кабинет Джона Джонса всегда была приоткрыта. Не потому, что он ждал гостей, а будто в память о тех временах, когда его дети постоянно вбегали к нему в комнату, чтобы показать новый рисунок или просто обнять. Теперь врывались только проблемы, отчёты и иногда — Эмма.       Именно она и стояла сейчас на пороге, постучав костяшками пальцев по косяку. В её позе читалась привычная смесь уважения и лёгкого раздражения. — Входи, Майерс, не топчись, — раздался из глубины комнаты низкий, нарочито уставший голос.       Кабинет Джона был полной противоположностью стерильному величию кабинета Лены. Он был захламлён, но это был творческий, рабочий беспорядок. На полках стояли модели молекул, детские рисунки (давно пожелтевшие), невостребованные награды и книги с потрёпанными корешками. Воздух пах старой бумагой, кофе и слабым, но упрямым запахом антисептика.       Джон сидел за столом, его биомеханическая рука с едва слышным гудением перебирала голографические отчёты. Когда он поднял на Эмму взгляд, его глаза были усталыми, но живыми. — Ну? Как наши будущие Ньютоны? Уильямс уже кого-нибудь заразил своим высокомерием? Или, прости господи, пролил что-нибудь ценнее своей будущей карьеры? Эмма вздохнула, плюхнувшись в кресло напротив. — Пока обходится. Ния талантлива, но её постоянно нет. Агнес… просто делает то, что говорят. А Монтаг…       Она запнулась, и её глаза на секунду затуманились. — Монтаг странная. Слишком умная для стажёра. Задаёт вопросы не о том, «как», а о том, «почему именно так». Словно она уже видела эти процессы со стороны.       Джон хрипло рассмеялся. — О, ужас! Стажёр с мозгами! Надо срочно звать комиссию по этике!— он передразнил её, и металлические пальцы его протеза постучали по столу. — Успокойся, Майерс. Может, ей просто интересно. Помнится, ты на первом месяце у меня весь протокол по кристаллизации белков переписала, потому что «так логичнее». — Это было логичнее! — вспыхнула Эмма, но тут же сдулась. — Ладно. Просто… я не ожидала, что буду сразу за четырьмя людьми присматривать. Я думала, научу одного, максимум двух. А тут целый детский сад. И ещё эта бюрократия… Джон, я не секретарша! Я должна заполнять эти отчёты вместо экспериментов? — А кто должен? Я? — он поднял бровь. — У меня своих отчётов на столе, как у дурака фантиков. Или, может, Бьянка? — он произнёс это имя с нарочитой сладостью.       Эмма скривилась, будто съела лимон. — Да уж, наша «главная по мотивации». Заходить в лабораторию в мини-юбке и разносить кофе — это, я смотрю, ценится выше, чем мои семь статей и умение собирать хроматограф с закрытыми глазами.       Джон отложил планшет и внимательно посмотрел на неё. Вся шутливость ушла из его глаз. — Эмма. Детка. Ты действительно думаешь, я не знаю, кто тут настоящий двигатель этого отдела? Что Бьянка получает больше? Да. Мир несправедлив. Красивые и наглые часто получают больше тихих и умных. Но у тебя есть то, чего у неё никогда не будет. — Что? — буркнула Эмма, всё ещё обиженная. — Уважение. Моё. Лены Лютор. Ребятишек из биоинформатики. Даже Уинн, придурок, тебя на руках носит. Ты — становой хребет этой лаборатории. И я тебе это говорю не для лести. Я говорю, как факт.       Он откинулся на спинку кресла, и его механическая рука непроизвольно потянулась к верхнему ящику стола, где, как знала Эмма, стояла заветная фляжка. Он поймал себя на этом движении и отдернул руку, сжав кулак. — Ты думаешь, я не понимаю, что ты чувствуешь? — его голос стал тише, хриплее. — Я был таким же. Молодым, голодным, гениальным. Мне казалось, весь мир должен лежать у моих ног только за то, что я придумал то, до чего другие не могут додуматься. ...А потом... потом жизнь даёт по зубам. — Его биомеханическая рука с лёгким щелчком разжалась, и он непроизвольно потёр запястье, где металл встречался с живой тканью. — Знаешь, я эту штуку не из-за красоты ношу. Мне бывший сотрудник однажды... выразил недовольство увольнением. Взорвал самодельное устройство прямо в гардеробной. Я тогда не только руку потерял. Я потерял чувство безопасности. Ощущение, что стены этой лаборатории — это крепость. А потом... — его голос сорвался, стал тише и хриплее, — а потом началась настоящая трагедия.       Джон снова взглянул на детские рисунки на полке — два смешных солнышка с надписью «Любимому папе от Тани и Лиды». С его глаз больше не текут слёзы. Всё давно высохло и выплакано, лишь "шрам" душевной боли. -И ты понимаешь, что самое важное — это не твои идеи. А люди, которые в тебя верят. — Я тебя учил не для того, чтобы ты стала моей копией. Я учил тебя, чтобы ты пошла дальше. Чтобы ты смогла то, что не смог я. А для этого… надо уметь не только брать, но и отдавать. Обучать других. Вот этот «долг», о котором ты говоришь — это не долг. Это эстафета. Я передал тебе палочку. Теперь твоя очередь — искать тех, кому ты сможешь её передать. Пусть даже среди этих четырёх идиотов только один окажется не идиотом. Это уже победа.       Эмма молчала. Вся её обида и ревность ушли, сменившись тяжёлым, чувством вины и благодарности. — Прости, Джон, — прошептала она. — Я не хотела… — Знаю, что не хотела, — он махнул рукой, снова возвращаясь к своей грубоватой маске. — Вспыльчивая ты у меня. В меня. Иди уже, замучила меня своими душевными терзаниями. И… Эмма?       Она уже встала, чтобы уйти. — Да? — Монтаг. Эта странная стажёрка. Присмотри за ней. Не как надзиратель. Как наставник. В ней есть искра. Как в тебе. Как... — он запнулся, глядя на свою механическую руку, — ...как было во мне, пока я не попытался схватить мир голыми руками. Но будь осторожна, Эмма. Искра может и обжечь. Такие люди либо горят ярко, либо сгорают, увлекая за собой других. Я это по себе знаю.       Эмма кивнула, и на её губах появилась лёгкая, смущённая улыбка. — Хорошо, Джон. Постараюсь. — И отчёты эти заполни, да? А то Бьянку придётся просить.       Он сказал это с такой мрачной издевкой, что Эмма фыркнула и вышла из кабинета, уже чувствуя себя не обиженной работягой, а той самой «становой хребтиной», хранительницей эстафеты.       Джон дождался, когда шаги затихнут, потом с тихим скрежетом открыл ящик и на мгновение задержал взгляд на фляге. Он дотронулся до холодного металла своей настоящей рукой, потом до рисунка на полке. — Слышите, девчонки? — тихо пробормотал он. — Ваш папа ещё кого-то чему-то учит. Простите, что не всегда получается… быть лучше.       Он с силой захлопнул ящик, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, в очередной раз проиграв маленькую битву и выиграв большую войну за своё человеческое достоинство. ***       Эмма вышла из кабинета Джона с странным чувством. Тяжёлый груз обиды и ревности куда-то испарился, сменившись на новую, ещё более тяжёлую ответственность. Слова «становой хребет» и «эстафета» звенели в ушах. Она машинально направилась к инкубатору, чтобы проверить те самые образцы сосудистых скаффолдов, которые они с командой закладывали два дня назад.       Её мысли были далеко: в кабинете Джона, в его боли, в его вере в неё. Она не видела, как из-за угла, неся стопку чистых чашек Петри к мойке, появилась Дженна.       Столкновение было мягким, но неожиданным. Эмма ахуела, Дженна испуганно вскрикнула. Звон рассыпавшегося по полу стекла был оглушительно громким в тишине лаборатории.       Вся её миссия, всё притворство на мгновение померкли перед этим дурацким, детским промахом. «Идиотка! — пронеслось в голове. — Тебя подвела обычная усталость, а не хитрый план врага. Лена бы никогда...» Но мысль оборвалась, потому что она увидела не гнев в глазах Эммы, а испуг и досаду. Такие же, как у неё самой. — О боже! — выдохнула Эмма, тут же спохватившись. — Прости! Я не смотрела куда иду! — Это я виновата! — тут же отозвалась Дженна, её лицо залилось краской. — Я несу всегда столько, что ничего не вижу перед собой!       Обе они застыли на мгновение, глядя на осколки стекла и лужицу питательной среды на идеально чистом полу. А потом их взгляды встретились, и вместо паники и взаимных упрёков, они обе неловко рассмеялись. Это был смех облегчения, снятия напряжения. — Ну что ж, — вздохнула Эмма, первая опомнившись. — Правило номер один: разлил — убери. Иди, возьми щётку и совок, в кладовке. Я пока тут ограждение из переносных ширм поставлю, чтобы кто-нибудь не порезался. — Есть! — Дженна бросилась выполнять поручение, рада возможности загладить вину.       Через пару минут они уже работали вместе: Эмма аккуратно сгоняла осколки, Дженна держала совок. Работали молча, в такт, и это молчание было не неловким, а почти комфортным. — Знаешь, — неожиданно для себя начала Эмма, всё ещё глядя на пол, — у меня в первой лаборатории был похожий казус. Только масштабнее.       Дженна подняла на неё взгляд, заинтересованно. — Да? — Ммм. Я тогда была на втором курсе, рвалась в науку, меня взяли лаборантом мыть пробирки. И однажды я зацепила локтем целую карусель с только что приготовленными образцами для масс-спектрометрии. Пол-лаборатории было в… этом самом, — она кивнула на лужу. — Мой научрук тогда смотрел на меня так, будто я лично пришла и растоптала все его надежды на Нобелевскую премию.       Дженна фыркнула, стараясь сдержать смех. — И что было? — А ничего. Помыл всё за меня. Сказал: «Бывают дни. Если после такого не бросаешь — значит, твоё». — Эмма выпрямилась и посмотрела на Дженну. — Кажется, он был прав. — Значит, это что-то вроде обряда посвящения? — улыбнулась Дженна. — Разбить что-нибудь дорогое и не сбежать? — Что-то вроде того, — улыбнулась в ответ Эмма. Её улыбка была тёплой и немного уставшей. — Это как первая любовь. Всегда неуклюжая, всегда болезненная, но именно из-за неё всё и начинается.       Они закончили уборку. Осколки были выброшены в контейнер для опасных отходов, пол протёрт дезинфектором. Неловкость сменилась лёгкой, почти дружеской атмосферой. — Спасибо, — сказала Дженна, ломая паузу. — Что не стала меня ругать. Джон, я слышала, он в таких случаях орет на весь этаж.       Эмма пожала плечами, прислонившись к лабораторному столу. — Джон… у него свои демоны. Но внутри он один из лучших людей, которых я знаю. Просто он забыл, как это — быть молодым и делать ошибки. — Она посмотрела на Дженну изучающе. — А у тебя была такая первая лаборатория? Где всё было не так, и ты всё роняла, и хотела всё бросить?       Вопрос застал Дженну врасплох. Перед её глазами всплыла лаборатория Светланы Апполоновой в Сеченовском университете, запах хлора от мытья посуды, чувство собственной неполноценности и огромное, жгучее желание доказать, что ты можешь больше. — Была, — тихо сказала она, глядя куда-то мимо Эммы. — Я… мыла лабораторную посуду. Месяцами. Иногда казалось, что я только для этого и создана. И там был руководитель… жёсткая, но справедливая женщина. Она могла унизить за несданный зачёт, но всегда давала шанс. Она говорила, что видит во мне что-то. А я так и не поняла что. Мне до сих пор… стыдно, что я просто ушла оттуда, не оправдав её надежд. — тихо сказала кареглазая, глядя куда-то мимо Майерс.       Эмма молчала, изучая её профиль . Она сказала это с такой искренней грустью, что шатенка почувствовала внезапный прилив симпатии к этой странной, слишком умной и такой же ранимой стажёрке. — Может, ты просто искала своё место, — мягко сказала Эмма. — Как и все мы. И, кажется, ты его нашла. Ты здесь.       Их взгляды встретились снова. И на этот раз в них не было ни подозрения, ни оценки. Было лишь понимание. Признание в другом человеке того же самого страха и той же самой надежды, что живут в тебе самом. — Да, — прошептала Дженна. — Я здесь. — Тогда давай, — Эмма легонько толкнула её плечом, разрушая напряжённость момента. — Поможешь мне приготовить новую партию чернил. Раз уж мы эти благополучно похоронили. Правило номер два: если что-то разбил, ты обязан помочь это восстановить. — С удовольствием, — улыбнулась Дженна, и на этот раз её улыбка была лёгкой и по-настоящему счастливой.       Они повернулись к ламинарному шкафу, их плечи почти касались друг друга. Катастрофа с разбитыми чашками Петри обернулась чем-то гораздо большим. Это был не просто разлитый раствор. Это был пролитый свет друг на друга, растопивший лёд одиночества, который каждая из них так тщательно скрывала. И это было только начало.