Слой наших чувств

Прошло две недели. Лаборатория гудела своим обычным, чётким ритмом. Эмма ставила на паузу эксперимент, чтобы проверить данные, присланные Уинном. Перси с напускной важностью калибровал дозатор, украдкой поглядывая на Эмму. Агнес аккуратно мыла использованную после эксперимента стеклянную посуду, погружённая в свои мысли. Было тихо, если не считать ровного гудения оборудования. Тишину нарушил Джон Джонс, вышедший из своего кабинета с хмурым видом. Он обвёл лабораторию взглядом, остановив его на пустующем месте Нии Нэл. — Опять нет? — его голос прозвучал как раскат грома в тишине. — Это уже какая неделя подряд? Третья? Четвёртая? Эмма вздохнула, оторвавшись от монитора. — Она писала, Джон. У неё опять проблемы со здоровьем. И с дорогой, живёт-то далеко. — Проблемы со здоровьем — это в больницу ходить, а не в науку идти! — рявкнул Джон, но в его голосе было больше досады, чем злости. Он знал, что Ния талантлива. — У нас тут не санаторий. Грант не будет ждать, пока у неё пройдёт насморк. Макс Лорд уже требует отчётов, а у нас один стажёр вечно в пролёте. — Я могу взять её часть работы, — быстро предложила Дженна, не поднимая головы от пробирки. Внутри у неё всё сжалось. Она понимала Нию как никто другой. — Не в этом дело, Монтаг! — Джон прошёлся по лаборатории. — Речь о надёжности. О командной работе. Что я скажу Лене, если нас спросят о прогрессе? «А, да, у нас одна сотрудница вечно болеет, но мы стараемся»? Перси фыркнул, не отрываясь от работы. — Я с самого начала говорил, что набирали кого попало. Наука — это для сильных. Физически и ментально. Дженна бросила на него убийственный взгляд, но сдержалась. Спускаться до его уровня было бессмысленно. — Я поговорю с ней, — твёрдо сказала Эмма. — Уточню всё. — И чтобы к понедельнику она была здесь, — отрезал Джон и ушёл к себе в кабинет, громко хлопнув дверью. Наступила неловкая тишина. Дженна чувствовала себя беспомощной. Она не могла раскрыться и приказать Джону оставить Нию в покое. Всё, что ей оставалось — делать то, что она делала последние недели. Она достала телефон. Дженна, 10:15: Привет! Как ты? Джон сегодня опять бушевал из-за отсутствий. Всё ок? Ответ пришёл не сразу. Ния, 10:41: температура 39, ко мне приезжали родители на два дня и бабушка болела, видимо я заразилась, вчера вечером уже была мигрень и кости ломало, пока есть время хочу отлежаться, да и заражать не хочу. Я могла бы прийти в маске, но не думаю что надолго бы. Я напишу сегодня Эмме, может она скинет мне какую-нибудь теорию чтобы я в ней разобралась. Я третью неделю не могу попасть в лабу, боюсь меня попрут оттуда, а я не хочу 😭 Дженна сжала телефон. Она видела эти сообщения почти в неизменном виде уже несколько раз. Отчаяние Нии было сквозным. Дженна, 10:43: Выздоравливай ❤️‍🩹 . Не переживай так. Главное — здоровье. Я скину тебе сегодняшние данные по скаффолдам, всё распишу. Если что-то будет непонятно — пиши, объясню. Эмме я тоже скажу, чтобы не давила. Ния, 10:45: Ты правда самая лучшая 😭💔 Я не знаю, что бы я без тебя делала. Чувствую себя такой беспомощной и виноватой перед всеми. Обещаю, как только встану на ноги — буду ночевать в лабе, чтобы всё наверстать! Дженна, 10:46: Не надо ночевать) Выздоравливай и приезжай просто. Всё наверстаем. Держись! 💪 Она отложила телефон с тяжёлым чувством. Она врала ей. Врала своим молчанием. Она могла бы решить все её проблемы одним звонком Лене, но не могла. Это было хуже, чем любая утечка данных. Через два дня переписка повторилась. С небольшими вариациями. Ния, 09:02: Температура спала, но дикая слабость. Врач сказал, что надо ещё неделю дома посидеть, осложнения могут быть. Как там? Что я пропускаю? Дженна, 09:05: Ничего сверхъестественного. Готовим новую партию чернил, Джон вечно недоволен вязкостью. Я тебе скину протокол, он почти не изменился. Ты ничего не пропускаешь. Ния, 09:07: Спасибо тебе большое. Правда. Ты как ангел-хранитель. Мне так стыдно. Дженна, 09:08: Не за что. Выздоравливай. Мы тебя ждём. И снова — гнетущее чувство вины. Она была её ангелом-хранителем, который притворялся обычной стажёркой. Вечером того же дня Дженна задержалась в лаборатории одна под предлогом проверки инкубатора. Она достала зашифрованный телефон и отправила сообщение Лене. Дженна, 20:15: Ния Нэл. Хроническое заболевание, частые пропуски. Боится увольнения. Джон давит. Она талантлива и мотивирована. Нужно решение. Ответ пришёл почти мгновенно. Лена, 20:16: Не твоя проблема. Не отвлекайся от главной задачи. Холодный укол пронзил Дженну. Она сжала телефон так, что костяшки пальцев побелели. Это *была* её проблема. Потому что она видела в Нии себя — того самого человека, который готов на всё ради науки, но которого жизнь ставит в невыносимые условия. Она посмотрела на пустое рабочее место Нии. Это было самое слабое звено в команде. Но не потому что Ния была слабой. А потому что система не была готова принять таких, как она. И в этот момент Дженна поклялась себе, что когда-нибудь, когда всё это закончится, она создаст такую компанию, в которой для таких людей, как Ния, найдётся место. Компанию, где ценится не только физическое присутствие, но и ум, страсть и желание работать, даже из дома, даже с температурой. А пока всё, что она могла сделать — это продолжать быть её «ангелом-хранителем» и надеяться, что Ния продержится ещё немного. ***** Лаборатория опустела. За окном давно погасли огни Хьюстона , и только синее свечение инкубаторов и мерцающие экраны компьютеров освещали неподвижную фигуру Эммы Майерс. Она сидела на своём стуле, поджав ноги, и смотрела на спящую Дженну. Та уснула над клавиатурой, уткнувшись лбом в клавиши. Усталая улыбка тронула губы Эммы. «Спит, как убитая», — подумала она. Но это не было раздражением. Это было... нежно. И тут Эмма поймала себя на этом слове. Нежно. Она откинулась на спинку стула, позволив волне мыслей накрыть себя с головой. Как так вышло? Как эта девушка, эта стажёрка Монтаг, смогла за несколько недель сделать то, чего не могли годы? Её мысли понеслись назад, в тесные комнаты студенческого общежития, в неловкие свидания с парнями, которые казались ей правильным выбором. Был Марк, аспирант-физик, который смотрел на неё свысока и поправлял каждое её слово. «Ты же учёный, Эм, говори точнее», — твердил он. Она пыталась. Сжималась в комок, старалась быть «идеальной версией себя» — умной, но не умнее его, увлечённой, но не фанатично. «Я пыталась втиснуть себя в их мир, в их представление о том, какой должна быть девушка рядом с ними. А они... они даже не пытались заглянуть в мой». Потом был Алекс, журналист. Он боготворил её «интеллект», но боялся её тишины, её погружённости в работу. Ему нужна была девушка для фото в инстаграме, с которой можно пойти на модную выставку. А ей хотелось сидеть в тишине лаборатории в десять вечера и наблюдать, как растут клетки. «Я думала, проблема во мне. Что я слишком странная, слишком замкнутая. Что я обречена на одиночество в своей башне из слоновой кости и пробирок». А потом появилась L-Corp. И не просто компания, а... семья. Странная, дисфункциональная, но настоящая. Хантер. Её духовный брат. Он появился в её жизни с улыбкой, парой глупых шуток и абсолютным принятием. Эмма никогда не забудет их первую совместную ночь за культивированием клеток. Она, тогда ещё зелёная магистрантка, в панике смотрела на загрязнённую культуру — результат её ошибки. «Всё, меня убьют», — прошептала она, чувствуя, как подкашиваются ноги. Хантер, тогда ещё просто новый хирург из соседнего отдела, посмотрел на чашку Петри, потом на неё, вздохнул и сказал: «Ну что ж, доктор Майерс, похоже, у нас тут ночное дежурство. Я беру кофе, ты начинаешь заново. И да ладно, с кем не бывает. Лена Лютор, говорят, на первом курсе полкафедры взорвала». Он не лез с советами, пока она не попросила. Он просто был рядом. С тех пор он стал тем, с кем можно было молча сидеть в три ночи, деля одну пиццу, и знать, что тебя понимают без слов. Их ритуал — поддразнивание друг друга за вкус в кофе («Ты это варёное масло кофеином называешь?») — был языком их братской любви. Алекс Денверс. Та самая «ученица, которая обогнала учителя». Для Эммы она была как старшая сестра или молодая, но невероятно мудрая тётя. Их разговоры за полночь стали для Эммы якорем. Однажды, после особенно жёсткого разбора полётов от Джона, Эмма сидела, подавленная, в пустой лаборатории. Вошла Алекс, поставила перед ней кружку какао (она всегда говорила, что шоколад лечит душу лучше кофе) и присела рядом. «Он не злится на тебя, — мягко сказала Алекс. — Он злится на себя. На то, что не может уберечь нас всех от шишек. Но эти шишки и делают нас теми, кто мы есть. Просто помни: ты здесь не потому, что он тебя терпит. Ты здесь потому, что ты — лучшая». Алекс не обесценивала её страхи, а давала инструменты, чтобы их преодолеть, напоминая, что за дверью лаборатории тоже есть жизнь. И как-то раз, засидевшись допознад за проверкой данных масс-спектрометрии, Эмма не сдержалась и спросила о чём-то личном, что давно её глодало: «Алекс… А у тебя тоже было такое… ощущение, что ты будто бы играешь не свою роль с парнями? Что всё идёт не так, как в кино?» Алекс усмехнулась, отодвинула клавиатуру и облокотилась на спинку стула. Её взгляд стал далёким. «Эмма, ты думаешь, Мэгги Сойер — эта мексиканская гроза спецслужб — с первого взгляда поняла, что её жизнь превратится в роман? — Она покачала головой. — Я пыталась встречаться с «правильными» парнями. Умными, перспективными. А чувствовала себя так, будто надела халат на три размера больше. Всё висит, путается, и ты постоянно спотыкаешься о подол. Я думала, проблема во мне. Что я слишком замкнутая, слишком «учёная», что мне не хватает какой-то женственности». Она сделала глоток остывшего мятного чая. «А потом я просто… сдалась. Перестала пытаться впихнуть себя в чужой сценарий. И в этот момент появилась она. Своенравная, прямая, невероятно сильная. И всё вдруг стало на свои места. Как будто я всё это время пыталась собрать пазл, силясь впихнуть не ту деталь, а когда наконец нашла нужную — просто щёлк, и картина сложилась. Это не стало проще. Но стало… настоящим. И насколько же легче дышится, когда ты не тратишь силы на то, чтобы быть кем-то другим». Эмма слушала, затаив дыхание. Эти слова были точным описанием того, что она чувствовала сама. И в них был ответ — не быстрый и простой, а глубокий и обнадёживающий. Джон Джонс. Суровый, пьющий, несчастный... но отец. После того инцидента с разбитой дорогостоящей кюветой спектрофотометра Эмма ждала увольнения. Джон вызвал её в кабинет, долго и молча смотрел на неё своим тяжёлым взглядом. «Глупость», — буркнул он наконец. Эмма сглотнула. «Но, — он откашлялся, — наука без глупостей — это бухгалтерия. На ошибках учатся. Только, ради всего святого, учись дешевле». Его похвала — сухое «нормально сделала» после успешной защиты проекта — значила для неё больше, чем любые дипломы. Он научил её не бояться провалов, а извлекать из них данные. Келли Олсен. Яркая, независимая, как та крутая тётя, которая приезжает с историями, от которых захватывает дух. В один из унылых ноябрьских дней Келли ворвалась в лабораторию с коробкой домашнего печенья и сияющими глазами. «Всем смотреть! — объявила она, включая проектор. — Я в выходные покоряла скалы в Шотландии!» Она показывала фотографии туманных вершин, а потом неожиданно переключилась на графики метаболомного профиля, который сняла с себя до и после восхождения. «Смотрите, как изменился уровень кортизола! Наука, детка!» Её энергия и умение превращать жизнь в приключение напоминали Эмме, что мир огромен и полон чудес. Уинн и Джеймс. Как два брата-акробата. Их вечные споры были фоном лабораторной жизни. «Твоя модель предсказывает кинетику роста клеток с погрешностью в 5%!» — кричал Уинн, тыча пальцем в монитор Джеймса. «Зато твой алгоритм требует вычислительной мощности, как у небольшой страны! — парировал Джеймс. — Давай на слабо: кто быстрее обработает этот массив данных? Проигравший моет всю посуду за всеми на неделю!» Но когда у Джеймса случились проблемы с поставкой редких реактивов, Уинн потратил всю ночь, чтобы «найти альтернативные каналы» (Эмма подозревала, что это означало «взломать базу данных конкурента»). Их мужская, немного грубоватая дружба была для Эммы доказательством, что искренняя привязанность возможна без романтического подтекста. Они были готовы порвать друг друга в споре, но вставали стеной за своего. И Брейни… Эмма улыбнулась. Брейниак-5 (он сам себе такое имя в паспорте написал) , или просто Брейни, их гениальный и слегка заносчивый кибернетик. Его вечные дискуссии с Уинном о превосходстве искусственного интеллекта над человеческим мозгом были уже легендой. «Шотт, твой мозг — это аналоговый компьютер с кучей системных ошибок!» — «Зато я могу оценить красоту девушки, Брейни, а твои алгоритмы до сих пор путают Эмму Майерс с сибирской язвой!». В этой лаборатории, в этом странном созвездии душ, ей впервые не нужно было притворяться. Это был её дом. И вот в этот её отлаженный, сложный, но такой родной мир ворвалась она. Дженна Монтаг. Сначала Эмма ничего не почувствовала. Новая стажёрка. Ещё одна. Но потом... Она вспомнила их первый серьёзный разговор у ламинарного шкафа. Дженна задала вопрос не о том, «как делать», а о том, «почему именно так». Её глаза горели не карьеристским блеском, как у Перси, а настоящим, ненасытным любопытством. Таким же, как у неё самой. Это была… глубина. Как будто за скромной оболочкой скрывался целый океан знаний. И этот океан был направлен не на то, чтобы затмить других, а на то, чтобы соединиться с её собственным. "Она задаёт вопросы не для того, чтобы блеснуть. Она действительно хочет услышать мой ответ. Она слушает. По-настоящему слушает." Вспомнила, как Дженна, незнакомка, вступилась за Нию, когда та пропускала недели из-за болезни. В её голосе не было снисходительности — было понимание. Вспомнила ту ночь, когда они вдвоём остались допозна и Дженна, уставшая, рассказала ей историю про свою первую лабораторию, про мытьё пробирок и руководительницу, которая в ней «что-то разглядела». И в этот момент Эмма увидела не стажёра, а родственную душу. Такую же одинокую волчицу, нашедшую пристанище в науке. Эмма вспомнила, как на прошлой неделе они вместе разбирали проваленный эксперимент. Дженна молчала, пока Эмма, раздражённая, выкладывала все возможные версии неудачи. А потом тихо сказала: «А если попробовать не увеличивать температуру, а изменить pH среды на втором этапе? Просто предположение». И это «просто предположение» было гениально. Оно было тем самым решением, до которого Эмма сама бы дошла, но потратила бы на это дни. И тогда Эмма поняла. Она влюбляется. Не в стажёра Дженну Монтаг. А в того человека, который скрывается за её глазами. В тот ум, который работает в унисон с её собственным. В ту уязвимость, которую Дженна пытается скрыть за маской старательности, но которая проскальзывает, когда она смотрит на Эмму слишком долго. Я боюсь, — прошептала Эмма сама себе в тишине лаборатории.- Боюсь, что ошибаюсь. Боюсь, что это ещё одна моя иллюзия. Но когда она рядом… я перестаю чувствовать себя одинокой странной девочкой, которая предпочитает общество бактерий обществу людей. И самое главное — Дженна видела в ней не просто «младшего научного сотрудника Эмму Майерс». Она видела её. Ту, которая боится ошибиться, которая смущается, когда её хвалят, которая тайком смотрит сериалы про учёных и мечтает однажды сделать открытие, которое изменит мир. Любовь пришла не как удар молнии. Она подкрадывалась тихо, как ночная тень. Это было осознание того, что самый комфортный уголок во всём мире — это лаборатория, где за соседним столом сидит она. Что её сердце замирает не тогда, когда Дженна блещет знаниями (хотя и это восхищало), а когда она, сконцентрировавшись, высовывает кончик языка, или когда смеётся, запрокинув голову, или когда спит вот так, беззащитно, положив голову на клавиатуру. Эмма тихо встала, накинула на спящую Дженну свой лабораторный халат, выключила свет и вышла в тихий коридор. В сердце было тревожно, но по-хорошему. Как перед запуском рискованного эксперимента, от которого может ничего не выйти, но если получится — это изменит всё. Она шла по тёмному коридору, и ей вспоминались слова Алекc, сказанные как-то раз за поздним кофе: «Настоящая любовь, Эм, приходит не тогда, когда ты ищешь кого-то, кто заполнит твою пустоту. А когда ты встречаешь человека, рядом с которым твоя собственная полнота становится ярче». Она подошла к окну, за которым спал огромный город. «Я приняла себя. Свою тишину, свою странность, свою любовь к женщинам. И Вселенная в ответ прислала тебя. Не идеального принца из сказки, а такого же, как я, загадочного, сложного, прекрасного учёного. И это... это гораздо лучше». Она улыбнулась в темноту. Завтра будет новый день. Новые эксперименты, новые проблемы. Но теперь у неё был не просто дом-лаборатория. У неё было место, куда она бежала не только ради науки, но и ради того, чтобы снова увидеть этот взгляд — умный, тёплый, видящий её насквозь и принимающий всю, без остатка. Она больше не боялась. Она была готова.