Разомкни мой вечный круг отчаяния

Антон резко сел на кровати, сердце бешено колотясь где-то в горле. Его вырвало из сна тот же самый кошмар, преследующий его уже почти шесть лет. Не монстры и не падения в пустоту — нет, нечто куда более изощренное. Он видел себя: седого, с потухшим взглядом и глубокими морщинами у глаз, просыпающимся утром первого января. А за окном — все тот же проклятый год, та же снежная круговерть, те же обещания, которые никогда не сбудутся. Он старел, год за годом, а мир вокруг него застыл в вечном дне сурка. При этом ,как Атон уже понял, лицом и телом он не стареет,только моральная ноша с каждым годом становится все тяжелее. Его по-настоящему, до тошноты, пугала не смерть, а именно эта старость, одинокая и бессмысленная, в бесконечном заточении. До этого проклятия он, как и все, думал, что у него впереди — целая жизнь. Успеет построить карьеру, найти любовь, обзавестись семьей. Может, даже дожить до того дня, когда будет нянчить внуков. Мечтал накопить на машину, наконец-то сдать на права и махнуть куда-нибудь на юг, просто потому что может. Он так много хотел успеть. Теперь все эти мечты стали похожи на выцветшие фотографии — воспоминание о чем-то желанном, но навсегда утраченном. Они потеряли всякий смысл, превратились в абстракцию. «Моя последняя надежда выбраться... это Арсений»,— пронеслось в голове, ясно и чётко. Он до сих пор не понимал, по какому сценарию началось их общение и какой в нём был высший замысел. Возможно, Вселенная, сжалившись, подкинула ему Попова как успокоительное — лишь бы не сошёл с ума окончательно в своем одиночном заключении. Но что, если это не просто лекарство? Что, если Арсений и есть тот самый ключ, код к выходу из программы? Списать эту версию со счетов было бы глупо. Шастун до последнего надеялся, что этот год окажется другим. Что петля, наконец, разомкнётся. За окном начинался рассвет. Небо медленно светлело, а за стеклом щебетали первые, ещё сонные птицы. Но в голове у Антона стояла густая, липкая каша — привычный похмельный синдром после ночного кошмара, который он отчаянно хотел забыть. Словно автомат, он поднялся с кровати, поплёлся в ванную, плеснул в лицо ледяной воды, потом поставил чайник и в полной тишине уставился в экран телефона. Телефон молчал. На нем не светилось ни одно новое уведомление. С того вечера, когда мир перевернулся с ног на голову, прошёл месяц. А Арсений... Арсений так ничего и не сказал. Ни объяснений, ни серьёзного разговора. Только односложное «забей», сказанное с такой интонацией, что все вопросы повисали в воздухе. И с тех пор их общение стало медленно, но верно сходить на нет. Попов будто отдалился, погрузился в работу, стал уделять ему всё меньше времени, отвечать на сообщения сухо и с задержкой. Антон помнил тот вечер. Увы, далеко не всё. Он отчётливо помнил, как выпалил про Матрицу (и потом сам же ахуел от собственной глупости), помнил свой бунт, своё отчаяние. И он помнил поцелуй. Но последнее — лишь как сухой, безжизненный факт, выжженный в памяти. «Да, было». Без подробностей, без эмоций, без вкуса на губах. Только смутный стыд и тягостное ощущение, что он всё испортил. Мысль о том, что нужно действовать, зрела в нём несколько дней, превратившись в навязчивую идею. Зеленоглазый проводил ночи в бессонных размышлениях, перебирая варианты будущего. Становилось ясно: нельзя просто так отпустить Арсения. Если сейчас сдаться и отступить, всё может рухнуть окончательно — он останется один в этой бесконечной петле, без единого шанса на спасение. Но вместе с тем он с горечью осознавал, какая чудовищная ноша легла на плечи ничего не подозревающего Попова. Судьба всего мира Антона теперь зависела от одного Арсения. Именно поэтому он твёрдо, почти отчаянно решил — хватит. Пора встретиться и выложить всё. Всю правду. Он открыл диалог с Арсением, пальцы на секунду зависли над клавиатурой, а затем быстро вывели сообщение. Антон: Арс, привет! Не хочешь сегодня вечером встретиться? У меня. Конечно, Антон сразу решил, что говорить нужно на его территории. Обсуждать «Матрицу» и семь лет заточения в шумном баре или даже в той стерильно-роскошной квартире Арсения было немыслимо. Там он чувствовал себя не в своей тарелке, как инопланетянин. Только здесь, в своей комнате, он мог попытаться найти нужные слова. Ответ пришёл не сразу. Минуты ожидания показались вечностью. Арсений: Прости, я сегодня занят. Простая фраза ударила под дых с неожиданной силой. Антон физически почувствовал, как сжимается желудок. Ему, готовому вывернуть душу наизнанку, показали закрытую дверь. Ему позарез нужно было обсудить самую важную тему в его жизни — нет, в целой вселенной! — а Арсений просто отмахнулся. Он сделал глубокий вдох и попытался снова, набирая слова с непривычной для их лёгких переписок серьёзностью. Антон: Это очень серьёзный и важный разговор. Пожалуйста, найди хотя бы час на него. Он никогда ещё не был так прямолинеен и настойчив с Поповым. Обычно их общение состояло из шуток, жалоб на работу и невесомых планов на будущее. Пауза затянулась. Антон почти физически ощущал невидимую стену, выросшую между ними. Арсений: Этот разговор нельзя отложить? Я сегодня на свидание иду и не хочу его переносить. Вот он, второй удар. Более точный, более болезненный. Сообщение горело на экране, и Антон перечитывал его снова и снова, пытаясь осмыслить. «Какое к чёрту свидание?! — пронеслось в голове, горячей волной затопив разум. — Ему вообще нормально? Мы... мы ТОТ день даже не обсудили! А он... он уже на свидания ходит?» В горле встал ком, а в груди заныла знакомая, леденящая пустота. Казалось, земля уходит из-под ног, возвращая его в самое начало — в то самое одиночество, из которого его на время вытянули тёплые руки и заразительный смех Арсения. «Ладно, я... я нихуя не помню толком, — яростно сверлил мысль Антон, сжимая виски пальцами. — Но он? Он что, решил меня в игнор кинуть? Неужели для него тот поцелуй был просто пьяной случайностью, ошибкой, которую можно стереть? Какой-то бред...» Отчаяние подпирало ему горло, но пальцы уже выводили новое сообщение, резкое и полное упрёка. Антон: Ты серьёзно? Я не прошу тебя уделять мне целый день или, тем более, всю твою жизнь. Неужели так тяжело найти ОДИН раз час, чтобы встретиться? Что с нами стало, Арс? Руки у Антона предательски дрожали, а в глазах стояла колючая влага, искажая свет экрана. Кто же знал, что этот человек всего за пару месяцев сумеет оставить в его душе такой шрам — глубокий и болезненный, будто выжженный калёным железом. Чувствуя, что теряет последние остатки самообладания, он выдавил из себя последнее, самое горькое. Антон: Ты просто дурак, если решил перестать общаться из-за того поцелуя. Ты даже не объяснил мне НИЧЕГО. Если я сделал тогда что-то не так, и тебе... мерзко со мной общаться, ты мог сказать это сразу, а не делать вот так... больно. На этом всё. Терпение лопнуло. Слёзы, которые он так старательно сдерживал, хлынули ручьём, обжигая щёки. Его начало трясти от громких, неуклюжих всхлипов, сотрясавших всё тело. Он отшвырнул телефон на одеяло, как раскалённый уголь, и просто захотел, чтобы всё исчезло. Чтобы он остался один в этой комнате, в этой тишине, в своём вечном цикле, где больше нет никакого Арсения. Шастун повалился на кровать, поджав ноги к груди, как беспомощный ребёнок, и уткнулся лицом в подушку, позволяя рыданиям разрывать его изнутри. Мир сузился до размеров мокрого пятна на наволочке и до кома боли в горле. Спустя несколько часов, когда силы на страдания окончательно иссякли, а веки отяжелели, он, исчерпанный и пустой, провалился в беспокойный сон. Именно тогда, в тишине комнаты, залитой синевой экрана, вспыхнуло одно-единственное уведомление. Арсений: Я скоро приеду. —————- И он пришёл. Дверь в комнату Антона была не заперта, словно тот бессознательно ждал его. Внутри царила кромешная темнота, нарушаемая лишь неровным, чуть захлёбывающимся сопением. Арсений замер на пороге, дав глазам привыкнуть к мраку, и его сердце сжалось от острой боли. Он на цыпочках подошёл к кровати и присел на её край, боясь потревожить. Антон спал, но сон его был тяжёлым и беспокойным — всё тело вздрагивало в такт каким-то внутренним бурям. Подушка под его щекой была влажной и холодной. — Господи, мой маленький, — выдохнул Арсений, и его голос прозвучал как шёпот, полный неизбывной нежности и вины. Он протянул руку и, почти не дотрагиваясь, провёл кончиками пальцев по его щеке. — Почему же ты такой... глупый... В этот момент Арсений испытывал лишь одно — всепоглощающее, тошнотворное сожаление. Он сожалел о каждой секунде этого месяца, о своей трусости, о том, как грубо и безцеремонно начал отдаляться, строя между ними стену из молчания. Но вот он здесь. Он так и не смог уйти по-настоящему. После того вечера, того поцелуя, в нём что-то переломилось. Разум твердил: «Остановись. Ему не стоит быть рядом с тобой. Ты только принесёшь ему боль». Он, как всегда, выбрал самый лёгкий путь — избегание. Лучше бежать от проблемы, чем смотреть в глаза последствиям. Он до паники боялся, что Антон, узнав его получше, сам развернётся и уйдёт. Но ещё более глупой и эгоистичной была тайная надежда: а что, если он уйдёт первым, а Антон... не станет его возвращать? Арсений боялся этого разговора до физической тошноты. Он боялся увидеть в этих зелёных глазах разочарование, отторжение, холод. Боялся услышать резкие слова, которые навсегда поселятся в его памяти и будут годами жалить, как заноза. Он боялся, что не переживёт эту потерю, потому что за последние месяцы этот странный, ранимый мальчик стал для него единственным смыслом просыпаться по утрам. Да, свидание было. Он и правда ходил на него. Сидел напротив симпатичной девушки, вёл светскую беседу и чувствовал себя полнейшим подлецом и пустым местом. Это было ужасно муторно, невыразимо скучно и нужно было лишь для одной цели — попытаться забыть и разлюбить. Но кто сказал, что убегать от самого себя — легко? «Похоже, самый глупый тут — это я», — с горькой ясностью подумал Арсений, наблюдая, как под его прикосновением шевельнулись ресницы Антона. Антон заворчал, повернулся на бок, и спустя пару секунд его веки медленно приподнялись. Глаза были ужасно красными, веки припухшими и тяжелыми — безмолвное свидетельство недавней бури. Он смотрел затуманенным, невидящим взглядом, словно продираясь сквозь глубины тяжёлого сна. — Арс?.. — его голос был хриплым от сна и слёз, едва слышным. — Это ты?.. — Да, малыш, это я, — немедленно отозвался Арсений, и его собственное сердце сжалось от этой хрипоты, -Как ты? ,-«Глупый вопрос, — тут же укорял он себя. — Как он? Конечно, хуже некуда, спасибо тебе, идиоту. ». Чтобы хоть как-то загладить вину, он нежно провёл большим пальцем по его взъерошенным волосам, сметая непослушные пряди со лба. — Я?.. Просто ужасно, — честно выдохнул Антон, с трудом приподнимаясь на локтях. — Подай водички, пожалуйста... Арсений был уже на ногах. Он быстро вышел в крохотную кухню и вернулся с полным стаканом прохладной воды — той самой спасительной влаги, что должна была смыть ком в горле и вернуть дар речи. Антон с жадностью, большими глотками, осушил стакан до дна, отдышался и, наконец, поднял на Арсения взгляд, полный такой бездонной грусти, что тому захотелось снова исчезнуть. — Ну и зачем ты пришёл? — тихо спросил зеленоглазый, и в его голосе прозвучала не просто обида, а усталая, детская укоризна. — У тебя, вроде как, свидание. — Я пришёл к тебе, — тихо, но твёрдо ответил Арсений. Его голос звучал приглушённо-виновато. — Ты же хотел поговорить о чём-то серьёзном. Он ненавидел себя за то, что стал причиной этой боли. За каждый вздох, который давался Антону с таким трудом. Шастун тяжело, с присвистом выдохнул, отставил стакан и устроился напротив Арсения, скрестив ноги по-турецки. Он собрался с духом, с мыслями, с остатками мужества. — Помнишь, я говорил про Матрицу и циклы какие-то, когда был пьян? — начал он, глядя куда-то в сторону, на складку одеяла. — Помню, Антош, — без малейшей насмешки, абсолютно серьёзно ответил Арсений. И это простое, почти забытое «Антош», прозвучавшее спустя месяц холодного молчания, обожгло Антона. Оно было одновременно таким родным, таким желанным и такой мучительной болью, что он на секунду сомкнул веки. — Так вот... — он сглотнул, заставив себя встретиться с его взглядом. — Это была не пьяная бредь. — Ты хочешь сказать, — Арсений медленно, будто пробуя каждое слово на вкус, — что на полном серьёзе живешь в одном и том же году уже... семь лет? Его голос дрогнул на последних словах. Взгляд выражал целую гамму чувств: от полного недоверия до зарождающегося ужаса. Это звучало как сценарий самого дешёвого фантастического боевика, а не как исповедь человека, сидящего перед ним на кровати. — Я знаю, что это звучит дико…, — Антон горько усмехнулся. - Но это чистейшая правда. Каждый год 31 декабря… — Мы с друзьями ходим в баню?*— попытался брюнет пошутить,чтобы разрядить обстановку. Антон в ответ легонько шлёпнул его по плечу, и из его груси вырвался короткий, хриплый смешок. — Нет, дурак, — выдохнул он, и в его глазах на мгновение мелькнула тёплая искорка. — Я про другое. Каждый год я будто бы встречаю Новый год, всё как у всех: шампанское, салюты, «С легким паром!» по телевизору. Но как только часы бьют двенадцать... всё обнуляется. И я снова там, в 2018-м. Безвозвратно. — Так... стоп, — Арсений замер, его мозг лихорадочно выстраивал новую реальность. — Значит, по-твоему, сейчас на дворе... 2025 год? — По всем моим внутренним ощущениям — да, — кивнул Антон. — Но на календарях, в телефонах, в новостях... везде 2018-й. Я просто застрял в нём, как в ловушке. Думаешь, почему я ничему не удивляюсь? Все эти новости, сплетни, новые треки, которые для всех в новинку... для меня они уже давно пройденный этап. Я знаю, что будет в выпусках новостей через полгода. Знаю, какой фильм получит «Оскар». Знаю, кто в этом году женится или разведётся. — Значит... — Арсений сглотнул, смотря на Антона с совершенно новым, почти благоговейным ужасом. — По-настоящему тебе... двадцать восемь? — Да, — тихо подтвердил Антон. — Именно так. А по паспорту — всё ещё двадцать один. Арсений откинулся на спинку стула. Он смотрел в потолок, собираясь с мыслями. — Так... — медленно проговорил он. — Я кажется, либо ебнулся окончательно, либо ебнулся ты. Пока что я ещё не понял, кто из нас двоих ебнулся. — Я уже семь лет над этим думаю, — горько улыбнулся Антон, — и до сих пор не понял, кто, где и когда конкретно ебнулся. Добро пожаловать в мой мир. Арсений несколько минут молча переваривал услышанное, его взгляд блуждал по комнате, цепляясь за обыденные вещи, будто пытаясь найти в них опору. Наконец, он обернулся к Антону, и в его глазах читалось не столько недоверие, сколько жажда понять логику там, где её, казалось, не могло быть. — Ладно, — начал он осторожно, подбирая слова. — Допустим, всё именно так, как ты говоришь. Но почему... почему ты просто не пытаешься выбраться? Не пытаешься что-то кардинально изменить, сломать этот сценарий? Ты же не мог семь лет просто плыть по течению. Горькая, усталая улыбка тронула губы Антона. Он смотрел в стену, но видел совсем другое. — Пытался, — его голос прозвучал глухо и отрешенно. — Множество раз. В первые годы я был полон идей, как сумасшедший учёный. Менял работу, переезжал в другой город, признавался в любви незнакомкам... Всё возвращалось на круги своя. А потом... потом мне просто надоело. Надоело просыпаться. Он замолчал, собираясь с духом, чтобы выговорить самое страшное. — В один год... я даже совершил самоубийство. Арсений замер, не в силах вымолвить ни слова. По его спине пробежал холодок. — И что? — едва слышно выдохнул он. — А ничего,как видишь, — Антон горько усмехнулся, и в его глазах стояла пустота. — Проснулся в своей кровати. Целый и невредимый , а на календаре было первое января 2018 года. Система не позволяет выйти так легко. — Серьёзно? — голос Арсения сорвался на шепот. Он смотрел на Антона, ища в его глазах признаки безумия или розыгрыша, но видел лишь леденящую душу правду. — Это... это звучит как бред бредовый, если честно. Самый настоящий. — Есть такое, — просто подтвердил Антон. — И ты... — он впервые за весь разговор посмотрел Арсению прямо в глаза, — ты первый живой человек, с которым я могу общаться. По-настоящему. Все остальные... они как зомби, запрограммированные на этот год. Максимально. Я пытался говорить, кричать, предупреждать... Но на утро всё испарялось. Словно разговора и не было. Они снова и снова проживают один и тот же сценарий года, с теми же шутками, теми же проблемами. Всё идёт по одному и тому же тексту. Уже семь лет. Арсений медленно переварил эти слова. Он откинулся назад, и по его лицу пробежала тень какого-то нового, странного осознания. — Значит... — он произнёс это медленно, с почти научным интересом, смешанным с суеверным страхом. — Я, по идее... какой-то сбой в твоей программе? Глитч в матрице? В его голосе звучал не столько ужас, сколько потрясение от осознания собственной роли в этой невероятной реальности. — Да, что-то вроде того, — тихо ответил Антон, и в его голосе звучала не грусть, а скорее усталая покорность судьбе. Он посмотрел куда-то в сторону, на огни города, словно видя за ними невидимые стены своей тюрьмы. — Но именно благодаря тебе я... начал жить. А не просто существовать, как запрограммированный автомат. Он повернулся к Арсению, и в его зеленых глазах вспыхнула искра чего-то давно забытого — надежды. — И мне кажется, что ты — мой шанс на спасение из этого бесконечного бреда. Правда, — он растерянно вздохнул, — я пока не понимаю, как именно ты должен меня спасти. В этом и есть главная загадка. Антон сделал паузу, собираясь с мыслями. — Я видел тебя все эти годы. Ты приходил в кофейню, заказывал свой капучино с корицей... Ты всегда был частью этого сценария. Но в этот раз... — он посмотрел на Арсения с изумлением, — в этот раз что-то пошло не так. Ты вышел из роли. Ты увидел меня. По-настоящему. — Так, ладно, — решительно проговорил Арсений, встряхивая головой, будто пытаясь рассеять оцепенение. — Предлагаю пойти прогуляться. Подышим свежим воздухом и попытаемся что-то... надумать. Или хотя бы просто проветрить голову от всей этой... информации. Он поднялся с кровати и потянулся за своей курткой. Антон, словно эхо, молча последовал его примеру, движения его были медленными, будто он всё ещё не верил, что этот разговор вообще состоялся. На улице стоял тихий апрельский вечер. Воздух был прохладным и влажным после недавнего дождя, пахло мокрым асфальтом и первой травой. Они шли по тротуару, освещённому жёлтыми фонарями, плечом к плечу, и это молчание было не неловким, а скорее задумчивым, тяжёлым от невысказанного. Первым не выдержал Арсений. — Я, конечно... в шоке, — начал он осторожно, подбирая слова. — Не думал, что у тебя всё настолько... сложно. Это даже слово не совсем подходит. — Я уже привык, если честно, — тихо ответил Антон, глядя себе под ноги. — А ещё... я сейчас искренне молюсь всем богам, которых только можно представить, чтобы ты не забыл этот разговор к утру. Иначе я завтра же добровольно лягу в дурку. Мне будет уже всё равно. — Хах, — коротко рассмеялся Арсений. — Не думаю, что я забуду. До этого же я ничего не забывал, правда? — Он нежно потрепал Антона по волосам, и его улыбка стала мягкой, почти невесомой. — Да и как тебя такого, с твоими матрицами, забудешь? Антон в ответ не сдержал улыбки. Напряжение наконец начало спадать, и вечер постепенно становился более непринуждённым. Они бродили по спящим дворам ещё с час, и когда Арсений проводил Антона до самого подъезда, он задержался на ступеньке. — Уверен, что мне не нужно остаться? — спросил он, и в его голосе слышалась неподдельная забота. — Если захочешь поговорить или просто чтобы я был рядом... я всегда готов. — Да нет, не нужно, — покачал головой Антон. — Я сам справлюсь. Я ж не в первый раз, — он попытался издать беззаботный смешок, но тот вышел скорее грустным, выдохшимся. — Хорошо, — Арсений не настаивал. — Но пообещай мне, что будешь беречь себя. Пожалуйста. — Хорошо, — кивнул Антон. — И... на последок... — Арсений сделал паузу, собираясь с мыслями. — Извини меня. Я был настоящим мудаком, что отдалился и начал игнорировать тебя. Нужно было просто поговорить, а я повёл себя как обиженный подросток. Прости. Пожалуйста. — Я уже забыл, конечно, — с напускной лёгкостью ответил Антон, но тут же не выдержал и улыбнулся. — Но извиняю, так уж и быть. — Иди ко мне, — прошептал Арсений, его голос прозвучал приглушённо и бархатисто. Он притянул Антона к себе в объятия, крепко, по-настоящему. Арсений громко дышал, прижимаясь к нему так сильно, будто хотел защитить от всего мира. Антон в своё время просто закрыл глаза и утонул в этом моменте, в тепле, в чувстве долгожданной безопасности. Затем Арсений слегка отстранился, но не выпустил его из объятий. Его взгляд стал серьёзным, почти торжественным. Брюнет поддался чуть вперед и накрыл губы Антона своими. Нежно. С какой-то горьковатой нежностью, будто это мог быть их последний поцелуй. Антон замер . Его веки дрогнули, пытаясь сфокусироваться на близком лице Арсения, таком серьезном и беззащитном в этот миг. Внутри всё оборвалось, умолкло, оставив лишь оглушительный гул в ушах и бешеный стук сердца, отдававшийся в висках. Прошла пара неловких, растянувшихся в вечность секунд, в которые он инстинктивно пытался отстроить барьер, найти хоть крупицу привычной защиты. Но потом сопротивление рухнуло. Словно плотина, не выдержавшая многолетнего напора. Он сдался. Его глаза медленно закрылись, и он погрузился в ощущения, отдавшись тёплому, влажному течению этого поцелуя. Он ответил тихой, отчаянной нежностью, копируя ритм Арсения, но вкладывая в него всё своё долгое одиночество, всю накопленную за семь лет тоску по живому прикосновению. Он больше не пытался анализировать, не пытался понять, реально ли это. Он просто чувствовал. Чувствовал, как по его спине пробегают мурашки, как пальцы непроизвольно впиваются в ткань куртки Арсения, притягивая его ближе, как будто боясь, что он вот-вот растворится. И тогда наконец-то вырвались на свободу все те чувства, что он так тщательно хоронил в себе — не просто влечение, а жажда близости, потребность быть увиденным, понятым, желанным. Всё это выплеснулось в этом одном, бесконечном поцелуе под аккомпанемент их прерывистого дыхания и далёкого шума города, который наконец-то перестал быть просто декорацией.