Глава 9
26 октября 2025 г., 10:34
Поздней ночью, когда тишина в квартире стала абсолютной, Робин осторожно вышла из спальни. Давление в мочевом пузыре и сухость во рту пересилили желание никогда больше не покидать свою комнату. Она прокралась по тёмному коридору, стараясь не издавать ни звука.
В гостиной её ждало новое зрелище. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах, выхватывал из мрака фигуру на диване. Эшли сбросила с себя, вероятно во сне, свою футболку. Теперь она лежала на спине, одетая лишь в чёрный облегающий топик и джинсы. Свет серебрил изгиб её талии, чётко очерчивал контуры мышц пресса и подчёркивал соблазнительные линии, которые топик лишь намекал, но не скрывал.
Робин застыла на пороге, сжимая пустой стакан. Это была уже не беспомощная, пьяная фигура, а что-то... эстетичное. Опасно-притягательное. Её разум кричал о нарушении границ, о том, что её пространство снова захвачено. Но в тишине ночи, без дневного напряжения и страха, это зрелище вызывало не только раздражение, но и щемящее, невольное признание этой грубой, животной красоты.
Она быстро отвернулась и прокралась на кухню, чувствуя, как жар снова разливается по её щекам. Даже во сне Эшли умудрялась диктовать ей правила, заставляя чувствовать себя посторонней в собственном доме.
Стоя у раковины в темноте, Робин слышала лишь тихий шепот воды, наполняющей стакан. Но в её голове стоял гул. Перед её внутренним взором, против её воли, всплывало только что увиденное: серебристый контур талии в лунном свете, тёмная полоса топика, обтягивающего упругий живот, тень между грудями.
Она сжала край раковины, пытаясь вытереть этот образ. Но он был на удивление... чёткими. Лишённый дневной агрессии и насмешек, он был просто изображением сильного, женственного тела. И в этом была своя, тревожная красота, которую её разум отказывался признавать, но которую её память упрямо фиксировала.
— Чёрт, — мысленно выругалась она, отставляя стакан. — Почему я это запоминаю?
Но ответа не было. Было лишь тяжёлое, смутное осознание, что образ Эшли в её сознании стал сложнее. Он больше не умещался в простую рамку «угрозы». И эта сложность была куда опаснее простой ненависти.
Робин вышла из кухни, и её взгляд снова прилип к спящей фигуре. Стакан с водой в её руке вдруг показался ей жалким оправданием для её затянувшегося присутствия в гостиной. Она медленно подошла к дивану и поставила стакан на прикроватный столик. Звук, казалось, был оглушительно громким в тишине.
Она постояла несколько секунд, глядя на Эшли. Лунный свет лежал на её коже, и Робин снова отметила, с какой чёткостью он вырисовывает каждую линию её тела. Это наблюдение вызвало в ней странную, тяжёлую тяжесть — смесь нежелательного любопытства и остаточного раздражения.
Повернувшись к стене, она открыла нижний шкаф, где хранились одеяла, и достала мягкий, тёплый плед. Вернувшись к дивану, она развернула его, и её движения были осторожными, почти нерешительными.
Она наклонилась, чтобы накрыть Эшли, и в этот момент волна воздуха от её тела ударила Робин в лицо.
Запах был сложным, многослойным и отталкивающим. Сначала — густой, терпкий альфийский аромат, который даже сейчас, в спящем состоянии, обладал своей силой. Затем — сладковато-горький дух дорогого виски, въевшийся в кожу. И хуже всего — едкий, кислый запах рвоты, который доносился от её губ.
Робин резко поморщилась, её желудок сжался от отвращения. Она чуть не отшатнулась, но какая-то упрямая, назойливая часть её натуры заставила её закончить движение. Она набросила плед на Эшли, стараясь накрыть её как можно тщательнее, словно пытаясь укутать и спрятать не только её тело, но и этот унизительный, отталкивающий запах её падения.
Вес пледа и движение над ней вытащили Эшли из глубин пьяного забытья. Она не проснулась fully, но её сознание всплыло на поверхность, мутное и дезориентированное. Её веки тяжело приподнялись, и стеклянный, несфокусированный взгляд скользнул по фигуре, отступающей от дивана.
— Ммм... — хриплый, нечленораздельный звук вырвался из её горла. Она попыталась пошевелиться, но её тело было тяжёлым и непослушным. — Кто...?
Её голос был густым от сна и алкоголя, лишённым всякой привычной резкости. Она бессмысленно уставилась на Робин, её мозг явно не мог собрать воедино обстоятельства. В её потухшем взгляде не было ни узнавания, ни угрозы, лишь животная, пьяная растерянность.
Она безуспешно дёрнула рукой, пытаясь, вероятно, сбросить плед, но движение было слабым и неуклюжим. Её веки снова начали слипаться.
— Холодно... — прошептала она уже почти беззвучно, и её голос сорвался на полуслове, снова погружаясь в беспамятство.
Робин наблюдала за этим, и её охватила новая волна странных, противоречивых чувств. Видеть Эшли такой — слабой, дезориентированной и почти что... беззащитной — было и жутко, и по-своему облегчающе.
Робин замерла, глядя на то, как сознание снова покидает Эшли. Тот хриплый, беспомощный шёпот «холодно» прозвучал в тишине громче, чем любой из её привычных язвительных выпадов. Он вызвал в Робин не жалость — это чувство было бы слишком простым и снисходительным. Нет, это было нечто более сложное: тяжёлое, невольное признание их общей, уязвимой человечности.
Она медленно, почти против своей воли, снова подошла к дивану. Её тень упала на лицо Эшли, но та уже не реагировала. Робин стояла над ней, и внутри неё боролись два импульса: развернуться, уйти и запереть дверь, оставив эту проблему наутро, и... что-то ещё.
С глубоким, усталым вздохом, в котором смешались раздражение, оставалась и капля чего-то, что она не решалась назвать заботой, она наклонилась. Её пальцы, обычно летающие по клавиатуре или сжимающиеся в кулаки, теперь осторожно подхватили край пледа. Она поправила его, укутав плечи Эшли, которые выглядели удивительно хрупкими без привычной доспехов из куртки и высокомерия. Она потянула ткань ниже, к подбородку, стараясь укрыть её получше, убрать из вида ту самую кожу, что не давала ей покоя.
Это было не нежностью. Это был актом простого человеческого достоинства. Актом, который говорил: «Даже в таком состоянии, даже будучи тобой, ты заслуживаешь тепла и не должен лежать на холодном диване, дрожа».
***
Первые лучи утра, резкие и неумолимые, вонзились в веки Эшли. Голова раскалывалась, во рту был вкус медной проволоки и чего-то кислого и отвратительного. Каждая мышца ныла, а сознание медленно и мучительно всплывало из омута алкогольного забытья. Она лежала неподвижно, пытаясь сориентироваться. Она была укрыта чужим пледом, на чужом диване, в незнакомой комнате. Память была лоскутным одеялом из обрывков: тёмный переулок, бутылка, запах рвоты... и Робин. Робин, которая тащила её, чей голос она слышала сквозь туман. И тут до неё донёсся тихий, но отчётливый звук — скрип открываемой дверцы шкафа и звон керамики с кухни. Эшли медленно, с тихим стоном, приподнялась на локте. Голова закружилась, желудок сжался в протесте. Она увидела дверной проём, ведущий на кухню, и силуэт, двигающийся там. Рыжие волосы, освещённые утренним солнцем. Робин. Она была здесь. Это была её квартира. Стыд, острый и обжигающий, ударил в Эшли с новой силой, смешиваясь с физическим недомоганием. Она была уязвима, беспомощна, и та, перед кем она всегда хотела быть сильной, видела её в самом жалком состоянии. Её первым инстинктом было вскочить, натянуть маску безразличия и уйти. Но её тело отказалось подчиняться, и её взгляд задержался на двери кухни. Инстинкт кричал «беги». Запаси остатки гордости, проигнорируй ломоту в теле и головную боль, и просто исчезни, пока не стало ещё более неловко. Но что-то другое, более сильное и упрямое, заставило её отбросить плед. Движения были медленными, осторожными. Каждый мускул протестовал, голова гудела, как улей. Она поставила босые ноги на прохладный пол и, держась за спинку дивана, поднялась. Мир на мгновение поплыл перед глазами. Сделав глубокий вдох, который лишь усилил тошноту, она направилась к кухне. Её походка была неуверенной, но целеустремлённой. Она не знала, что скажет. Не знала, зачем вообще это делает. Возможно, чтобы увидеть в глазах Робин подтверждение своего унижения. А возможно, чтобы попытаться стереть его одним лишь видом своей, пусть и пошатнувшейся, но всё ещё существующей силы. Она остановилась в дверном проёме, опершись о косяк, и её взгляд упал на спину Робин, занятой у плиты. Робин чувствовала её присутствие ещё до того, как услышала шаги. Спиной она уловила лёгкое движение воздуха, изменение атмосферы в комнате. Она не обернулась сразу, продолжая мешать ложкой в кастрюле с овсянкой. Её спина была прямая, поза — неестественно собранная. — Я не собиралась тебя будить, — произнесла она, и её голос прозвучал ровно, без намёка на вчерашнюю дрожь или сегодняшнюю враждебность. Он был просто... информативным. — Еда почти готова. Если, конечно, твой желудок вообще что-то примет после вчерашнего. Она, наконец, повернулась, чтобы встретиться с Эшли взглядом. Её лицо было бледным, с тёмными кругами под глазами, но выражение — нейтральным, почти отстранённым. — Садись, — коротко кивнула она в сторону кухонного стола. — Пока не упала. Эшли открыла рот, чтобы что-то сказать — вероятно, что-то колкое, чтобы восстановить хоть тень контроля, — но Робин резко подняла руку, останавливая её. — Нет, — её голос прозвучал твёрдо, без возражений. — Сначала ванная. Она оценивающим взглядом окинула Эшли с головы до ног, и её нос непроизвольно сморщился. — Ты воняешь перегаром и... всем остальным, — заявила она без обиняков. — Иди умойся. Прополощи рот, как следует. И, ради всего святого, — её взгляд скользнул по чёрному топику, — надень футболку. Ты не на своём личном подиуме. Робин указала рукой в сторону коридора, её поза говорила о том, что дискуссия не предполагается. Это не было заботой. Это было базовым требованием гигиены и попыткой вернуть хоть каплю нормальности в это сюрреалистичное утро. Она не собиралась сидеть за столом с живым напоминанием о вчерашнем хаосе, пока тот не приведёт себя в хоть какой-то человеческий вид. На мгновение по лицу Эшли пробежала тень старого, знакомого гнева. Её гордость, избитая и ослабленная, восстала против этого тона, этих приказов. Но физическая реальность была неумолима: липкая кожа, кислый привкус во рту, общая разбитость. И этот прямой, лишённый эмоций взгляд Робин, который, казалось, видел её насквозь. Вместо язвительного ответа из её груди вырвался лишь короткий, хриплый выдох. Она молча, чуть покачиваясь, развернулась и побрела в указанном направлении. Спустя несколько минут Эшли вернулась. Её волосы были мокрыми и зачёсаны назад, на лице и шее блестели капли воды. Запах алкоголя и рвоты сменился резким ароматом мыла, который она, судя по всему, использовала с избытком. На ней была её же собственная, смятая футболка, которую Робин, вероятно, подобрала с пола. Она снова остановилась в дверном проёме, но теперь выглядела уже не как призрак своего ночного падения, а скорее как его бледная, измождённая тень. Она молча смотрела на Робин, её тёмные глаза, лишённые привычной насмешки, были полны сложной, невысказанной бури — стыда, благодарности, которую она не могла произнести, и остатков ярости, направленной теперь, в основном, на саму себя. Робин, не отрываясь от разливания овсянки по тарелкам, коротко кивнула в сторону стола. — Садись, — сказала она, и в её голосе не было ни приглашения, ни одобрения. — Ешь. Пока не остыло. Она поставила перед местом, противоположным её собственному, глубокую тарелку с дымящейся кашей и кружку чёрного кофе. Затем развернулась и заняла своё место, уставившись в свою тарелку, давая Эшли пространство сесть без необходимости встречаться с ней взглядом. В её позе не было гостеприимства, но была практичность. Голодную, ослабленную альфу в её доме было проблемой, которую следовало решить максимально эффективно. А эффективность сейчас означала накормить её и, возможно, тогда она быстрее уйдёт. Робин поднесла ложку ко рту, пытаясь сосредоточиться на простом, питательном вкусе овсянки. Но еда казалась безвкусной. Её мысли, вопреки всем усилиям, вернулись к тёмному дивану и спящему телу под пледом. Перед её внутренним взором всплыло резкое движение Эшли, неожиданная сила, с которой та повалила её на себя. А затем... жар, распространившийся по её низу живота, когда он с силой прижался к твёрдой выпуклости в джинсах Эшли. Память была тактильной, обжигающе ясной. Она снова почувствовала тот инстинктивный, пьяный толчок бёдер в ответ. Ложка в её руке замерла на полпути. Щёки вспыхнули предательским румянцем. Она быстро опустила взгляд, уставившись в тарелку, как будто каша могла дать ей ответ, как стереть это воспоминание. Это была не просто неловкость. Это было глубокое, смущающее осознание той неуместной, животной близости, которая на несколько секунд стёрла все границы между враждой и чем-то совершенно иным. И самое ужасное было в том, что её тело, казалось, помнило это ощущение с пугающей чёткостью. Эшли, медленно и без энтузиазма пережёвывая безвкусную для неё в этом состоянии кашу, заметила, как Робин замерла. Она увидела, как та опустила взгляд, и как по её шее и щекам разлился яркий, неестественный румянец. Пальцы Робин сжали ложку так, что костяшки побелели. Инстинкт Эшли, притупленный похмельем, но всё ещё живой, заставил её насторожиться. Это было не просто раздражение. Это было смущение. Острое, личное и, судя по всему, связанное с ней. Она перевела взгляд с Робин на свой кофе, пытаясь сообразить. Что она сделала? Что-то сказала? Но нет, она едва могла говорить, когда проснулась. Воспоминания о ночи были смутными и обрывочными: темнота, тошнота, голос Робин... и всё. Она снова посмотрела на Робин, на её склонённую голову и напряжённые плечи. И впервые, возможно, за всё время их знакомства, Эшли почувствовала себя не просто неловко, а совершенно сбитой с толку. Она была причиной этого смущения, но не понимала — почему. И это неведение было новой, непривычной и крайне неприятной формой уязвимости. Эшли отложила ложку. Звон металла о керамику прозвучал оглушительно громко в напряжённой тишине кухни. Она выпила большой глоток кофе, пытаясь прогнать остатки тумана в голове, и посмотрела прямо на Робин. — Что случилось? — её голос был всё ещё хриплым, но в нём появилась привычная, хоть и ослабленная, настойчивость. Она не уточняла, не играла в угадайки. Её вопрос был прямым и требовательным, как и всё, что она делала. Но на этот раз в её глазах, помимо привычной твёрдости, читалось искреннее, хотя и раздражённое, недоумение. Она видела смущение Робин и знала, что стала его причиной. И она намеревалась выяснить — почему. Вопрос Эшли прозвучал как спичка, брошенная в бензин. Робин резко подняла голову, и её глаза, полные минут назад смущения, теперь пылали чистым, нефильтрованным возмущением. — Что случилось? — её голос сорвался на пол октавы выше, дрожа от ярости и унижения. — Ты спрашиваешь, что случилось? Она отшвырнула свою ложку, которая с грохотом ударилась о тарелку. — Может, ты мне объяснишь, что это вообще было? — она ткнула пальцем в сторону дивана. — Это нормально для тебя — в полном отрубе, пьяная в стельку, набрасываться на людей и... и... — она запнулась, её щёки пылали, — ...и вставать от этого? Это такая альфийская фишка? Рефлекс? Сначала на лице Эшли отразилось полное, абсолютное непонимание. Брови сдвинулись, губы приоткрылись. Она не сразу осознала, о чём говорит Робин. Но затем, как медленно проступающая фотография, в её измученном похмельем мозгу начали складываться обрывки: её собственная рука, тянущая что-то... кого-то... теплое... и смутный, физиологический всплеск глубоко в подсознании. И тогда её глаза расширились. Не от гнева, а от шока. Шока от осознания того, что её тело, лишённое контроля разума, способно на такое. И ещё большего шока от того, что Робин это почувствовала. Вся кровь, казалось, прилила к её лицу, а затем разом отхлынула, оставив её смертельно бледной. Её гордость, её тщательно выстроенный образ непоколебимой контролирующей альфы, был не просто повреждён — он был растоптан и выставлен на посмешище самым унизительным из возможных способов. Она не могла найти слов. Она просто сидела, уставившись на Робин, и в её тёмных глазах бушевала буря из стыда, ярости и полнейшей, оглушительной потери контроля над ситуацией. Робин увидела это. Увидела, как надменная маска Эшли треснула и рассыпалась в прах, как её глаза, всегда полные уверенности или насмешки, стали бегать в поисках точки для фокусировки, как краска стыда залила её бледные щёки. И это зрелище — вид абсолютно униженной, сбитой с толку Эшли — было настолько неожиданным, настолько абсурдным и невероятным, что из груди Робин вырвался звук. Сначала это был короткий, сдавленный хрип. Потом ещё один. А затем — настоящий, безудержный, почти истерический смех. Она смеялась так, что слёзы выступили на глазах. Смеялась над всей нелепостью ситуации, над их извращёнными ролями, над тем, что та, кто держала её в страхе, теперь сидела перед ней, красная как рак и не в силах вымолвить ни слова в своё оправдание. Это был не весёлый смех. В нём слышались нотки горькой иронии, накопленной обиды и странного, очищающего облегчения. Впервые за всё время их войны Робин чувствовала, что держит в руках настоящее, неуклюжее, человеческое оружие против своей мучительницы. Сначала Эшли окаменела. Этот смех был хуже любого крика, любой язвительной реплики. Он был унизительным, разоблачающим и безжалостным. Он прожигал её насквозь, сдирая с неё все защитные слои, оставляя лишь голый, пылающий стыд. Её пальцы впились в столешницу так, что суставы побелели. Челюсти свело до боли. В глазах, ещё секунду назад полных растерянности, вспыхнул знакомый, ледяной огонь. Но на этот раз он был направлен не на Робин, а внутрь, на саму себя. На своё тело, которое предало её. На свою потерю контроля. — Заткнись, — её голос прозвучал тихо, но с такой концентрацией ненависти, что казалось, воздух на кухне стал гуще. Это была не просьба. Это было предупреждение, полное беспомощной ярости. Она не могла остановить этот смех. Не могла отрицать случившееся. Всё, что ей оставалось — сидеть и гореть в аду собственного унижения, под аккомпанемент хохота той, кого она считала своей жертвой. Смех Робин постепенно стих, переходя в прерывистые вздохи. Она вытерла слёзы с уголков глаз, но на её лице всё ещё играла горькая, торжествующая улыбка. Она видела, как Эшли сжимает кулаки, видела ту бурю ярости и стыда в её взгляде, и это зрелище было слаще любой мести. — Ох, — выдохнула она, всё ещё покачивая головой. — Прости. Просто... это было неожиданно. — Её голос дрожал от остатков смеха, но в нём не было ни капли настоящего раскаяния. Она отпила глоток кофе, её взгляд снова стал оценивающим, но теперь в нём читалась не уязвимость, а некая новая, обретённая сила. — Знаешь, — сказала она, ставя кружку на стол с лёгким стуком. — Теперь мы квиты. Ты видела меня в самом унизительном моменте моей жизни. А я... — она снова усмехнулась, — ...я видела, как непобедимая Эшли Рамос краснеет, как провинившаяся школьница. В глазах Эшли что-то щёлкнуло. Вся её ярость, весь стыд и унижение, казалось, сконцентрировались в одну, ослепляющую точку. Спокойный, почти снисходительный тон Робин стал последней каплей. Она двинулась с такой внезапной, взрывной скоростью, что Робин не успела даже моргнуть. Её рука рванулась вперёд, пальцы впились в рыжие волосы на затылке Робин, с силой притягивая её голову к себе. Их лица столкнулись. Не в нежном порыве, а в яростном, почти жестоком столкновении. Губы Эшли прижались к губам Робин с такой силой, что у той хрустнули зубы. Поцелуй не ослабевал. Он был огнём и льдом, наказанием и утверждением власти. Эшли не отпускала, её пальцы всё глубже впивались в волосы Робин, а её губы двигались с безжалостной, исследующей настойчивостью. В нём не было ни капли нежности, лишь чистая, концентрированная ярость и потребность стереть ту улыбку, что только что сияла на лице Робин. Робин застыла в полном, абсолютном шоке. Её разум, ещё секунду назад ликующий и торжествующий, теперь был пуст. Она не сопротивлялась, не отвечала. Она просто позволила этому случиться, её тело одеревенело, а сознание отчаянно пыталось обработать этот новый, сюрреалистичный поворот. Запах Эшли — кофе, мыло и подлинная, неконтролируемая ярость — заполнил её лёгкие, и это было так же оглушительно, как и сам поцелуй. Сначала это был лишь инстинктивный, почти рефлекторный ответ на давление. Губы Робин, онемевшие от шока, на мгновение дрогнули, слегка приоткрылись, непроизвольно отвечая на яростный натиск. Это длилось всего долю секунды — крошечная, предательская уступка чистой физиологии, импульс, проскочивший мимо всех барьеров разума. Но этого было достаточно. Сразу же за этим последовала волна осознания, горькая и тошнотворная. Что она делает? Она целует Эшли. Целует её. С резким, сдавленным звуком, похожим на всхлип, Робин рванулась назад. Её руки упёрлись в грудь Эшли, отталкивая её, а её собственное тело изогнулось, пытаясь разорвать эту чудовищную, порочную близость. — Нет! — её голос прозвучал хрипло и сломанно, полный ужаса и отвращения. Эшли не отпустила её. Напротив, её хватка на затылке Робин стала ещё железнее. Тот крошечный, непроизвольный ответ стал для неё не признаком согласия — Ты думаешь, это так просто? — её голос прозвучал низко и гортанно прямо у её губ. — Решила, что можешь посмеяться надо мной, а потом просто отстраниться? Её другая рука обвила талию Робин, прижимая её ещё ближе, полностью исключая возможность отступления. Вся её ярость, всё унижение теперь находили выход в этом грубом, требовательном физическом контакте. — Нет, Уайт, — прошипела она, и её дыхание обжигало кожу Робин. Робин задыхалась. Физическая сила Эшли была подавляющей, а её собственная воля парализована шоком и этим... этим предательским отголоском ответа, который всё ещё жёг её губы. Она пыталась вырваться, но её движения были слабыми, беспомощными, как у птицы в стальной клетке. — Отстань... — её протест был больше похож на стон, потерявшийся в агрессивной настойчивости Эшли. Но Эшли не слушала. Она была одержима, ослеплена потребностью доказать своё доминирование самым примитивным способом. Её поцелуй стал ещё более требовательным, почти болезненным, её язык грубо вторгся в её рот, заявляя права на территорию, которую она считала своей по праву победителя. Это было насилие, замаскированное под страсть, и Робин, зажатая в её объятиях, чувствовала, как последние остатки её контроля тают, оставляя лишь леденящий ужас и горькое осознание того, что, возможно, она недооценила глубину одержимости Эшли. Эшли чувствовала, как сопротивление Робин ослабевает, и это лишь подлило масла в огонь её одержимости. Она оторвалась от её губ, её дыхание было тяжёлым и прерывистым, а глаза пылали тёмным, неистовым огнём. — Видишь? — её голос был хриплым шёпотом, полным извращённого торжества. — Ты не хочешь, чтобы я отстала. Ты никогда по-настоящему этого не хотела. Её рука соскользнула с талии, скользнула под край её футболки и прижалась к оголенной коже на спине. Прикосновение было обжигающе горячим и властным. — Ты просто боишься признаться себе, насколько тебе нравится это. Нравится быть моей. Слова Эшли, как удар кнута, вернули Робин к реальности. Этот шёпот, полный больной уверенности, стал тем толчком, который вырвал её из паралича. — Нет! — это был уже не стон, а резкий, ясный крик. Она рванулась с новой, отчаянной силой, её руки упёрлись в плечи Эшли, отталкивая её. — Это не правда! Ты... ты просто больная! Она наконец вырвалась из её хватки, отпрянув на несколько шагов, её грудь вздымалась, а глаза, полные слёз ярости и унижения, пылали. — Ты не понимаешь слова «нет»? — её голос дрожал, но теперь от гнева, а не от страха. — Это не «желание»! Это насилие! И то, что моё тело... — она сглотнула, чувствуя прилив стыда, — ...что оно на секунду ошиблось, не делает это чем-то иным! Эшли не пыталась приблизиться снова. Она стояла на месте, её грудь тяжело вздымалась, а в глазах бушевала буря. Гнев Робин, её отпор, казалось, не охладили её пыл, а лишь подлили масла в огонь её одержимости. — Ошибается? — её губы искривились в уродливой, безрадостной ухмылке. — Твоё тело — единственное, что говорит правду, Уайт. Оно знает, кому принадлежит. Ты можешь кричать «нет» сколько угодно, но твоя плоть... твоя плоть кричит «да». Она сделала шаг вперёд, не для того чтобы схватить, а чтобы подавить своим присутствием. — Я устала от твоих игр. От твоего притворства. — её голос стал тише, но от этого лишь опаснее. — Ты будешь моей. Добровольно или нет. Разница лишь в том, насколько болезненным для тебя будет этот процесс. Эшли закрыла расстояние между ними в один стремительный шаг. Её руки, быстрые и точные, как у хищницы, впились в бёдра Робин, поднимая её и с силой прижимая к стене на кухне. Воздух с шумом вырвался из лёгких Робин. — Хватит лгать, — прошипела Эшли, её лицо было в сантиметрах, а глаза пылали одержимостью. Одной рукой она прижимала таз Робин к стене, а другая грубо скользнула под её футболку, ладонь обжигающе легла на оголённую кожу живота. — Ты будешь моей. Прямо здесь. Прямо сейчас. И твоё тело, — её пальцы впились в мягкую плоть, заставляя Робин вздрогнуть, — будет кричать об этом громче любых слов. Стыд и ярость вспыхнули в Робин с такой силой, что её лицо залилось густым, пунцовым румянцем. Он разлился от щёк до шеи и дальше, под футболку, следуя за обжигающим следом ладони Эшли. Это был не румянец смущения, а знак унизительной, всепоглощающей беспомощности. — Прекрати... — выдохнула она, но её голос был слабым, предательски дрожащим. Её тело, зажатое между холодной стеной и горячим телом Эшли, казалось, горело изнутри. Каждое прикосновение, каждый грубый захват ощущались с мучительной чёткостью, и её собственная физиологическая реакция — учащённое сердцебиение, прерывистое дыхание — казалась ей самым страшным предательством. Она пыталась вырваться, но её движения были хаотичными и беспомощными. Позор, пылавший на её коже, был видимым доказательством её слабости, и она ненавидела себя за это почти так же сильно, как ненавидела Эшли в этот момент. Вид пунцового румянца, заливающего кожу Робин, вызвал у Эшли не торжество, а нечто более тёмное и властное. Её глаза, пылающие одержимостью, сузились, следя за тем, как стыд разливается по её телу, как будто она читала карту её уязвимости. — Вот видишь, — её голос был низким, почти бархатным, но от этого не менее опасным. — Ты не можешь это скрыть. Твоя кожа кричит о том, что ты пытаешься отрицать. Её рука под футболкой Робин сдвинулась выше, грубые пальцы скользнули по рёбрам, заставляя её дёрнуться. Другая рука всё ещё прижимала её таз к стене, удерживая её в ловушке. — Я устала ждать, когда ты перестанешь бороться с неизбежным, — прошептала она, её губы почти касались уха Робин. — Сегодня ты примешь это. Напряжение, ярость и грубая близость сделали своё дело. Эшли сама почувствовала, как её тело откликается на эту властную, примитивную динамику. Внезапная, твёрдая выпуклость в её джинсах прижалась к бедру Робин, безмолвное, но недвусмысленное доказательство её физиологического возбуждения. Она не смутилась и не отстранилась. Наоборот. Лёгкая, извращённая ухмылка тронула её губы. — Чувствуешь? — её голос был низким и властным. — Вот что ты со мной делаешь. Вот как моё тело реагирует на твоё упрямство. Она намеренно сильнее прижалась к ней, позволяя Робин ощутить всю полноту своего возбуждения через слои ткани. — Оно хочет тебя больше, чем когда-либо. И сегодня оно получит то, что хочет. Ярость, горячая и слепая, захлестнула Робин. Унижение, беспомощность и это наглое, физическое доказательство власти Эшли слились в один ослепляющий импульс. Вместо того чтобы оттолкнуть, она сама рванулась вперёд. Её поцелуй не был ответом на страсть. Это была атака. Грубая, яростная, полная отчаяния и ненависти. Она впилась в губы Эшли, кусая их, пытаясь причинить боль, превратить этот акт доминирования в акт возмездия. Но ярость — плохое топливо для близости. Длилось это всего несколько секунд. Затем осознание ударило с новой силой. Что она делает? Она целует её. Снова. С резким, отвращённым звуком она оторвалась, оттолкнув Эшли и отпрянув назад. Её губы горели, а в груди бушевала буря из стыда и злости — в основном на саму себя. — Довольна? — её голос сорвался на хриплый шёпот. — Это то, чего ты хотела? Чтобы я опустилась до твоего уровня?
