Consumption

      До              После отстранения Риддла квиддич словно потерял смысл. Как сильнейший летун в команде Гриффиндора, Гарри переквалифицировался в ловца. Теперь, когда он перестал быть единственным охотником, способным забить гол Слизерину. Объективно он справлялся отлично, но это была одинокая позиция, оторванная от основной суеты. Паря над головами остальных игроков, он чувствовал себя неуместным. Отстранённым.              На шестом курсе у них с Риддлом остался только один совместный урок — Зельеварение. Риддл, без сомнения, знал ответы на все вопросы Слизнорта, но больше не открывал рта. Вместо него очки собирала Гермиона. Риддл больше не отпускал своих обычных язвительных комментариев, и без них занятия стали до скуки сухими. Гарри не мог сосредоточиться и снова начал проваливать задания. Слизнорт суетился, давал ему особые советы, явно полагая, что действует скрытно. В то же время Риддл каждое занятие варил безупречное зелье, но его усилия демонстративно игнорировались. Это был откровенный фарс. Слизнорт явно ненавидел каждую минуту, когда не мог восхищаться своим любимым питомцем.              Честно говоря, Риддлу, похоже, было всё равно.              На каждом уроке он сидел в дальнем углу подземелья, словно надеясь раствориться и исчезнуть из памяти. Гарри, напротив, всегда оказывался спереди, с другой стороны. Они не общались, и Гермиона настаивала, что это к лучшему («Ты не представляешь, насколько тёмными были те заклинания, я не могу поверить, что он отделался лёгким испугом, он убьёт людей»). Рон соглашался («Некоторые люди просто с приветом, приятель»).              Снова потерянный в Зельеварении, как на первом курсе, Гарри украдкой поглядывал на Риддла. Тот молча сидел, пока его зелье варилось само, лишь лёгкая морщинка на лбу выдавала усилие. Гарри смотрел на него и вспоминал того мальчика, который впервые учился держать равновесие на метле, и гадал, что же произошло между ними.              Гарри искал не что-то конкретное. Просто хотел найти место, где можно потренировать неожиданно сложное превращение — булочки в тарелку горячих сосисок. Но еду в библиотеку не пускали, а в гриффиндорской гостиной над ним бы смеялись, отпуская комментарии о длине и форме его «сарделек».              Так он и забрёл на седьмой этаж однажды вечером, с карманами, полными хлеба, стащенного из Большого зала. И случайно заметил неприметную дверь под аркой, которой раньше не было. Он постучал, не получил ответа и попробовал ручку.              Гарри шагнул в одну из самых странных комнат, какие ему доводилось видеть. Это был зал, освещённый тусклым светом факелов, озарявших столы, заставленные странными артефактами. Несколько пузырьков с маслянисто поблёскивающими жидкостями. Катушки с лентами рядом с бухтами верёвок. Куча снаряжения, похожего на то, что используют на Уходе за магическими существами, — кнуты, пряжки, колодки. На стенах висели картины, издававшие, казалось, звуки смятения, но, приглядевшись, Гарри понял, что их персонажи не полностью одеты. И находились они явно не в обычном смятении. А ещё был стол со статуэтками из разных материалов, все они изображали…              Ну.              Как сосиски.              Гарри шагнул вперёд в приступе мрачного любопытства, бесшумно осматриваясь, пока не запутался в чём-то ногами и не рухнул, ударившись о стол.              — Какого чёрта? — внезапно появился Риддл, без рубашки и совершенно растрёпанный. Он явно сидел на полу, должно быть, только что лежал. Его нижняя половина всё ещё была скрыта за какой-то мебелью, хотя Гарри с трудом бы сказал, что это за мебель. Он никогда не видел ничего подобного по форме.              — Где твоя рубашка? — воскликнул Гарри. Опустив взгляд на то, обо что споткнулся, он получил ответ на свой вопрос. И одновременно обнаружил местонахождение штанов Риддла.              — Что ты здесь делаешь?              — Что ты здесь делаешь? — парировал Гарри. Затем, осмотревшись ещё раз: — Что ты здесь делаешь?              Риддл уставился на него, и Гарри понял, что ответ на этот вопрос у него тоже есть.              На столе рядом с Риддлом материализовалась куча ткани. Риддл рванулся к ней, схватил, но понял, что это кружевное чёрное нечто.              — Нет, — рявкнул Риддл в потолок тем же тоном, каким Гермиона отчитывала Крукшанкса. На том же месте появилась другая стопка. Он натянул её на себя — это оказался плотный, роскошный халат изумрудно-зелёного цвета — и встал, являя себя полностью. Несмотря на непрозрачность, ткань облегала.              (Гарри внезапно понял, о чём говорили все девчонки, сравнивая Риддла с греческой статуей.)              — Тебя здесь вообще не должно быть, — сказал Риддл с оскорблённым вздохом.              — Эй, — огрызнулся Гарри, — я просто искал место для занятий, а ты тут…              Он умолк, беспомощно обводя рукой их окружение.              — Я не говорю, что это твоя вина, — лицо Риддла слегка смягчилось, когда он обвёл взглядом зал. — Это комната виновата. Я ясно просил оставить меня в покое, и не понимаю, зачем ей понадобилось…              Он тоже замолк и покачал головой.              — Слушай, хочешь, я наложу на тебя Обливиэйт?              — Нет, — слабо ответил Гарри, — но спасибо за предложение. Как насчёт того, чтобы я просто…              Он махнул рукой в сторону двери и выбежал. Он сомневался, что Риддл вообще что-то накладывал, но чувствовал себя совершенно сбитым с толку.              Гарри и Риддл продолжали не общаться, но теперь в этом появился оттенок взаимного унижения.              За ужином, глядя на всех, кроме Риддла, Гарри спросил Гермиону:              — Слышал, Малфой говорил о какой-то особой комнате, которая иногда появляется на седьмом этаже. Ты знаешь, что это?              Гермиона на мгновение задумалась, явно озадаченная, затем прошептала:       — Может быть, это Выручай-комната.              — Ага, — сказал Гарри, поперхнувшись тыквенным соком. — Похоже на то.              Школьная молва вовсю обсуждала падение Риддла. Студенты регулярно подходили к Гарри, чтобы прошептаться о прошлогодней учебной дуэли, которую теперь называли только «Сами-знаете-когда», и спросить, действительно ли Риддл наслал на него двадцать пять Круциатусов. Ходили слухи, что Риддл вербует сторонников Гриндевальда, обращает весь Слизерин в дело истребления магглорождённых, хотя сам Риддл был магглорождённым. А по словам Рона и Гермионы, старостам регулярно приходилось разгонять слухи среди первокурсников, что Том Риддл уже полноценный Тёмный Лорд, который доминировал в квиддиче, просто подчинив всех противников Империусу.              — Он высокомерен, — сказала Гермиона, — и отвратителен, и его «интеллектуальные увлечения» определённо преступны. Но ко мне только что подошла группа магглорождённых, утверждая, что он тайно правая рука Гриндевальда, — и это уже переходит все границы!              Гарри нервно заерзал, и Гермиона прекратила тему, предположив, что ему неловко обсуждать Тёмного Лорда. Настоящая же проблема заключалась в том, что Гарри ещё не научился думать о Риддле без того зелёного халата.       Или без халата вообще.              Но в реальном мире Риддл расхаживал, как император, в чёрных одеждах, теперь уже без значка. Шёпот следовал за ним по коридорам, толпы расступались перед ним. Он почти ни с кем не разговаривал, кроме узкого круга слизеринских старшекурсников, который незаметно, но безоговорочно сомкнулся вокруг него. Теперь это был его круг, хотя те же студенты несколько лет назад презирали его как «грязнокровку».              Риддл никогда открыто не признавал свою скандальную известность, но Гарри чувствовал, что он знает о всех слухах. Судя по уверенной походке и озорному блеску в глазах, ему это даже нравилось.              В Клуб Слизней его, разумеется, больше не приглашали. Гарри пришёл на рождественскую вечеринку с Джинни, и она увлекла его в двухчасовой разговор с самой Гвеног Джонс. В присутствии своего кумира Джинни была буквально на седьмом небе, и Гарри легко поддался её энтузиазму. Слизнорт подошёл и объявил их самой милой парой, которую он когда-либо видел, разве что кроме родителей Гарри. Вся комната словно сияла золотым светом, украшенная лентами, зеленью и свечами.              И всё же она казалась пустой.              Гарри всегда оставался в Хогвартсе на каникулы. Риддл тоже, хотя на шестом курсе этого почти никто не замечал. Гарри не видел его ни за едой, ни в коридорах, ни в библиотеке; Риддл даже пропустил рождественский пир, предпочитая, по-видимому, прятаться в каком-то одиноком углу. Профессор Дамблдор тоже отсутствовал за преподавательским столом. Среди оставшихся веселье казалось натянутым. Даже магические хлопушки были менее забавными, потому что младшие магглорождённые всё время вздрагивали от грохота.              К счастью, близнецы Уизли переделали свои фейерверки так, чтобы они взрывались с перезвоном колоколов, а не обычным грохотом. В честь этого они решили устроить новогоднее шоу для всего Хогвартса и Хогсмида. Каким-то образом они втянули Гарри в разведку Астрономической башни накануне, чтобы проверить, не заперты ли там ученики. Сытый и согретый после зимнего пира, Гарри взлетел по лестнице…              Наверху оказался Риддл. Он сидел на самом краю башни, свесив ноги в пропасть. Одна рука небрежно сжимала бутылку с длинным горлышком, поблёскивавшим в лунном свете.              Он оглянулся и грациозно поднял бутылку в тосте за Гарри.              — Поттер.              — Ты? — сказал Гарри с притворным возмущением. — Пьёшь Огневиски?              — Огденское старейшее, — Риддл сделал долгий глоток прямо из горлышка. — Я мастер-контрабандист, разве ты не слышал?              — Слышал, между прочим. По слухам, ты — главный посредник в мировой торговле яйцами драконов.              Риддл откинул голову и расхохотался, расслабленный от выпивки; его смех разнёсся по пустой башне.              — Удивительно, как слухи начинают жить своей жизнью.              Он на мгновение задумчиво посмотрел на бутылку, затем наколдовал бокал, пробормотав длинное незнакомое заклинание. Гарри не расслышал слов — он был слишком заворожён экстравагантной, чрезмерной красотой магии Риддла. Серебряные и золотые струи вились снизу вверх, сплетаясь в затейливый кубок. Гарри уже хотел заметить, что Риддл оставил ромбовидную дыру наверху, как вдруг на её месте материализовался тёмный драгоценный камень. Риддл налил в него Огневиски и протянул Гарри.              — Яд, полагаю?              — Пожалуйста, — фыркнул Риддл. — С какой стати? Мы больше не соперники в квиддиче.              — Потому что Гриндевальд тебе платит?              Риддл нахмурился:              — Я думал, по слухам, меня наняли убить Дамблдора.              — Ну, ты же отличник.              Чудом Риддл рассмеялся во второй раз; опуская бутылку, чтобы достать палочку, Гарри заметил, что она уже наполовину пуста.              — Это так. И поэтому я обещаю: если бы я пытался тебя отравить, у меня хватило бы такта хотя бы использовать домового эльфа. Акцио, безоар.              Где-то внизу разбилось стекло, и безоар взлетел прямо в ожидающую руку Риддла.              — Вот, твой страховой полис.              — Нам уже есть семнадцать?              — Мне почти. А тебе… раз я больше не староста, Поттер, ты можешь делать что хочешь.              Гарри на мгновение задумался, затем взял и бокал, и безоар. Смех Риддла снова зазвенел, казалось, его невозможно сдержать.              — У тебя странное настроение, — заметил Гарри. Он сел на пол рядом с ним, но подальше от края.              Риддл хмыкнул и болтнул ногами на ветру, словно подтверждая это.       Гарри отпил и тут же закашлялся, а Риддл дьявольски усмехнулся. Но это было не опаснее обычного Огневиски, и Гарри сделал ещё глоток, когда глаза перестали слезиться. Он перевёл взгляд на школу внизу — величественную, безмятежную, с изящно очерченными сосульками на карнизах. Кое-где в окнах мерцал золотистый огонь.              — Никогда не перестану восхищаться красотой Хогвартса, — выдохнул Риддл через несколько минут.              Он словно вытащил эту мысль из головы Гарри (или мог бы, если бы Меррисоут не включила окклюменцию в программу, тщательно закрепляя то, чему научил Вуд). Гарри вспомнил, как они оба, первокурсники, сидели в лодке и затаили дыхание, когда замок впервые предстал перед ними. Воспоминание сжало сердце.              Проглотив комок, Гарри взглянул на бокал повнимательнее, оценив великолепную, одержимую детализацию.              — Я никогда не перестану восхищаться тем, насколько ты пафосен в своей магии.              — Тебе не нравится?              — Мне нравится. — Гарри допил виски. — Это нелепо, и я хочу десять таких.              — Я так и думал, — легко сказал Риддл. — Я выбрал красный камень, в честь Гриффиндора. Гелиотроп.              — Очаровательное название.              — Не суди поспешно. С древности его использовали для защитной магии. Для жизни, здоровья и удачи.              — Я не знал, что ты разбираешься в украшениях.       Он усмехнулся в ответ:              — У меня отличный вкус, спасибо.              Гарри провёл пальцами по камню и обнаружил тонкую гравировку.       — Что на нём вырезано?              — Я разработал новую руну, чтобы обозначить себя.              — Разумеется.              Риддл хмыкнул:              — Это смесь Гидры, обозначающей число девять, и Эйваз, которая изначально означала тис.              — Тис, как твоя палочка?              — Да. — Он небрежно покрутил её между пальцами, не предпринимая попыток напасть. — Смысл со временем расширился. Теперь она означает защиту.              Гарри смотрел на длинные, изящные пальцы Риддла, обнажённые вопреки холоду. Затем его взгляд скользнул к запястьям, к тонким венам, едва видимым при лунном свете.              — Я наношу её на вещи, которые мне дороги, — продолжал Риддл. — Она сама по себе обеспечивает некоторую защиту.              Гарри слушал вполуха, заворожённый голосом Риддла — густым и тёплым, как горячий шоколад.              — И что важнее, она сообщает мне, если объект в опасности, чтобы я мог попытаться помочь.              Но самым важным было то, что Гарри внезапно осознал: он хочет Тома Риддла.              Это был факт. Неудобный, неожиданный, тревожный — но факт. Он посмотрел на бокал, надеясь, что виски был с приворотным зельем, но правда в том, что чувства зрели в нём годами, не так ли? Он знал Риддла с одиннадцати лет — гордого, колючего, упорного до упрямства. Риддл не хотел его, но Гарри всё равно тянуло к нему, как мотылька к огню.              Годы подавленной тоски хлынули наружу, и он почувствовал, как его тянет к Риддлу сильнее, чем когда-либо. Тоска, привязанность и желание смешались, внезапно обнажившись в его сознании…              — Гриндевальд попытается тебя убить, — внезапно сказал Риддл.              — Что? — Гарри отвлёкся от внутреннего кризиса. — Ты хочешь сказать… он нападёт на школу?              — Не знаю. Но он попытается убить тебя лично. — Риддл отпил ещё Огневиски и продолжил так, будто обсуждал погоду. — У него не выйдет. Мне плевать на судьбу.              — Судьбу? — Гарри нахмурился, гадая, не перебрал ли Риддл. Можно ли отобрать у него бутылку, даже если он никогда не был старостой? — Это одно из его пророчеств?              Риддл хмыкнул в знак согласия и сделал ещё один безрассудно долгий глоток.              — Я не могу тебе о нём рассказать. Ты просто ринешься навстречу, чтобы оно сбылось, с таким-то сердцем.              — Что значит «с таким сердцем»? Чем моё сердце отличается от твоего?       Риддл снова рассмеялся — теперь резко, надрывно.              — Это несравнимые органы, Гарри, они почти из разных видов. Но я стараюсь быть достаточно хорошим. Ради тебя стараюсь.       — Риддл, о чём ты говоришь…              Гарри прервался с шипением и уронил бокал. Тот со звоном покатился по камню, и в тот же миг гравировка на гелиотропе загорелась красным. Тот же символ обжёг тыльную сторону ладони Гарри. Он чувствовал его, хотя кожа выглядела нетронутой.              — Татуировка невидимыми чернилами, — сказал Риддл. Он уже стоял на ногах, его брови насмешливо приподняты, тисовая палочка идеально ровна. — Она пока не постоянная, так что ты не можешь о ней знать. Ты не можешь запомнить ничего из сегодняшнего вечера.              Ослеплённый болью, Гарри нащупал свою палочку.              — Экспелли…              — Обливиэйт!              Гарри вздрогнул, поднимаясь по лестнице Астрономической башни, чтобы проверить, не закрыт ли доступ студентам на каникулы. Он не был уверен, когда стало так поздно; новый, более строгий комендантский час, должно быть, подкрался незаметно. Он прошёлся по площадке, убедился, что всё доступно для завтрашнего шоу, и поспешно ушёл.              (Хотя той ночью он проверил карманы и нашёл всё в порядке, его не покидало чувство, что он потерял что-то невероятно ценное.)              На следующую ночь он смотрел шоу близнецов с первого этажа, не в силах назвать внезапную пустоту в груди, стараясь думать о фейерверках и Джинни, игнорируя это. Он был глубоко в отрицании, когда кто-то коснулся его плеча.              — Гарри, если не возражаешь, пройди в мой кабинет, — тихо сказал профессор Дамблдор, обращаясь только к нему. Несмотря на каштановые волосы и щегольские баклажановые одежды, он вдруг выглядел постаревшим и смертельно уставшим.              Гарри нахмурился:              — Почему? Что случилось?              — Боюсь, Том Риддл ушёл.              После              Том Риддл угасает слишком быстро.              Раньше Гарри не осознавал этого по-настоящему. Казалось, состояние Риддла стабилизировалось вскоре после того, как Гарри нашёл его, зелья для контроля симптомов действовали наполовину, и, возможно, Риддл смог бы цепляться за жизнь даже без большей части магии. Казалось, он мог бы держаться день за днём, просто из чистого упрямства.              Но он понемногу ухудшался в течение месяцев, незаметно. А затем что-то сдвинулось в тот день в ломбарде, и он разбился разом, охваченный кровавым кашлем.              На следующую ночь Гарри выбегает из офиса, не дожидаясь, пока Чанг скажет ему. Он бежит на примерку свадебных мантий, соглашается на первый же фасон и убегает, хотя Джинни ещё не пришла — она задержалась на совместном интервью с Гвеног Джонс. Он мчится в квартиру Риддла, не в силах избавиться от ощущения, что случилось что-то ужасное.              Кашель слышен ещё до того, как он открывает дверь.              — Гарри? — Риддл пытается приподняться на кровати, но падает обратно. Он выглядит хрупким, измождённым, его лицо пылает жаром. Рядом стоят наполовину допитые зелья; Гарри может только гадать, какие побочные эффекты помешали Риддлу допить их до конца.              — Прости, я опоздал, — говорит Гарри, задыхаясь. — Не вставай, я сейчас принесу тебе еды.              — Нет, — стонет Риддл, обмякая в подушках. — Зелья от жара и от аппетита не сработали, я не хочу ни куска.              — Ты должен есть, — настаивает Гарри, шаря на кухне в поисках хотя бы чая. Его руки трясутся. — Ты умрёшь без еды.              — Я всё равно умру, какая разница?              Это заявление настолько не в духе Риддла, что Гарри опрокидывает чашку.       — Мне есть разница.              Риддл бормочет что-то невнятное. Похоже, «Хотел бы я в это верить».              Он повернулся, чтобы смотреть на Гарри, глаза следуют за ним, хотя затуманены жаром.              — Ты был занят свадебными делами? — спрашивает Риддл. Его обычная отстранённость даёт трещину, уступая место странно искреннему любопытству. Его аристократический слизеринский выговор исчез.       Гарри кивает, едва соображая:              — Примерка мантий.              Слышится хрупкий перебой дыхания. Гарри готовится к кашлю, но он не наступает.              — Она будет прекрасна, это очевидно, — бормочет Риддл, дикция его окончательно развалилась. — Милая и чистая. И она делает тебя счастливым, а это главное.              Взгляд Риддла становится рассеянным и неясным, почти как в трансе прорицателя. Гарри уверен, что никогда не видел его таким беззащитным, но это почему-то кажется знакомым.              — Вы доживёте до столетнего юбилея, споря о чистящих чарах и чистящих зельях. И останетесь живы в Элизиуме… — Его бред становится менее связным, он словно обращается к самому себе. — …пока я буду гореть в аду, и мы оба этого заслужим.              — Тебе нужен целитель, — бормочет Гарри.              — Давай, — отвечает Риддл, глядя куда-то мимо него, — флиппендо в пламя на этот раз. Я не против.              Гарри не уверен, что Риддл его услышал.              — …Я вызываю целителя прямо сейчас, — говорит Гарри твёрже. Очевидно, слова Риддла бессмысленны, просто продукт лихорадочного бреда и неудачных зелий, но они всё равно тревожат. — Ты боишься, что тебя найдут, но я знаю пару частных врачей вне больничной системы. Должны быть ещё варианты, потому что мысль о том, что ты умрёшь от недостатка магии, нелепа!              — Империо, — говорит Риддл ни с того ни с сего, без палочки в руке. — Обливиэйт, полная мощность. Кровь единорога просто подожжёт мне кишки, при моём-то состоянии. И я мог бы сказать «зелья», но я лучше неё.              Пока он прерывает монолог, чтобы выкашлять ещё крови, Гарри наколдовывает перо и бумагу и нацарапывает просьбу. Врач, о котором он думает, дерёт за визиты втридорога; Гарри инструктирует её присылать счета на счёт Поттера в Гринготтсе.              — Но всё это как пластырь на гангрене, — говорит Риддл, сминая платок и отбрасывая его в сторону, его голос становится громче по мере того, как теряет смысл. — Не лечит бактерии из проклятого грязного приюта и не лечит корневую болезнь, потому что это и есть я. Они были правы, Гарри. — Взгляд Риддла внезапно сосредотачивается на нём, требуя полного внимания, умоляя о чём-то, что Гарри не может угадать. — Ты сказал, что меня пытали, и ты был прав, но они были правы первыми. Они изгоняли из меня дьявола три раза, потому что не могли вытащить это из меня, потому что я был неправильным.              — Неправильным в чём? — умоляет Гарри, шагнув к Риддлу, желая, чтобы он сказал ясно.              — Я всегда был неправильным, — бормочет он через мгновение, словно это самое очевидное в мире. Со стоном он откидывается на спину, его глаза закрываются, гнев уходит, оставляя абсолютную пустоту. — Я думал, что смогу быть достаточно хорошим. Как будто я не был инфекцией с самого начала.              Гарри понятия не имеет, что это значит, но у него внезапно наворачиваются слёзы. Он торопится их смахнуть.              — Конечно… — Риддл задумчиво смотрит в потолок, в его глазах появляется почти насмешливое выражение. — Ты не пойдёшь со мной, правда? Так что я всё равно побеждаю, и смерть, и судьба могут провалиться в ад.       Гарри решает, что совы для этого письма слишком медленны.              — Не умирай в ближайший час, хорошо? Мне нужно только сделать один звонок через камин.              — Гарри? — голос Риддла тих, его глаза снова находят Гарри, словно он только что вспомнил, что у него есть компания. — Останься.              — Не могу, но я вернусь, обещаю.              С сердцем, разрывающимся от боли, Гарри покидает Риддла.              До              Риддл стал правой рукой Гриндевальда.              Это было новое развитие, объяснил Дамблдор Гарри. Днём раньше Гриндевальд, вероятно, никогда не слышал о Томе Риддле, магглорождённом шестикурснике Хогвартса. Но в новогоднюю ночь Риддл достиг семнадцатилетия и мгновенно аппарировал из Британии, явившись к воротам Нурменгарда с дарами.              Дары.              Риддл привёл семнадцать слизеринцев, все совершеннолетние. По-видимому, они добровольно перешли на сторону Гриндевальда, последовав за Риддлом, как дети за Питером-свистуном. Они станут отличными солдатами на поле боя. Они станут равноценными заложниками, чтобы принудить великие дома Британии к покорности.              Риддл принёс три флакона яда акромантулы.              Риддл принёс три литра свежего яда василиска, контрабандой или украденного неизвестно откуда.              Риддл принёс ещё один пузырёк, украденный наверняка из шкафа у кровати Дамблдора. В нём хранился Кровный пакт, объяснил Дамблдор, между ним и Гриндевальдом. Он гарантировал, что если они встретятся в дуэли и кто-то из них сделает ход, способный убить другого, они оба умрут. Дамблдор годами пытался разорвать этот пакт, но решающий флакон был украден как раз перед тем, как он приблизился к прорыву.              Риддл принёс Воскрешающий камень. Это была семейная реликвия, потому что Риддл вовсе не был магглорождённым. Он был слизеринцем до мозга костей, в смыслах, которых никто не ожидал.              Гарри слушал всё это с растущей тяжестью в желудке.              — Он говорил с тобой перед уходом? — спросил Дамблдор настойчиво, его голубые глаза пронзали Гарри. — Не выдал ли он каких-то намёков на свои намерения?              Гарри попытался вспомнить. Ему казалось, что он должен был знать, что не сможет полностью упустить столь масштабную перемену в сердце Риддла. Но когда Гарри перебирал воспоминания в поисках невероятных сострадания и понимания, которые он всегда испытывал к Риддлу, он нашёл лишь ледяную пустоту. Словно в его собственном сердце открылась дыра.              Он просто забыл, как когда-то заботился о Риддле.              Дамблдор наконец вздохнул, отпер дверь кабинета и провёл Гарри внутрь, к большому кубку, который он назвал Омутом памяти.              — Ты должен знать, Гарри, что существует пророчество.              Тёмный Лорд отметит его как равного, ибо тот будет обладать силой, неведомой ему самому, и оба они падут от руки друг друга, ведь сердце одного будет хранить биение другого…       Дары купили Риддлу внимание Гриндевальда. Он удержал его захватывающей дух жестокостью.              На поле боя он, конечно, не появлялся. Его товарищи-слизеринцы сражались и падали один за другим, но Риддл оставался вне зоны обстрела, вероятно, в секретной лаборатории где-то на Континенте. По мнению авроров, семнадцатилетний Том Риддл не имел значения для конфликта. Они утверждали, что он мог сбежать, осознав, что взял на себя слишком много. Или что он просто бесславно умер.              Но по мере того, как Гарри и Дамблдор раскрывали стремительно растущий арсенал тактик Гриндевальда, Гарри узнавал почерк Риддла. Возможно, именно он стоял за улучшенными инферналами. Он также мог создавать неизлечимые, неотслеживаемые яды.              И он, вне всяких сомнений, был ответственен за модифицированные бладжеры, которые выслеживали жертвы с одержимостью, круша позвоночники и черепа с даже большим усердием, чем обычно.              Гарри бросил Хогвартс перед седьмым курсом.              Рон и Гермиона пытались отговорить его. Они оба собирались вернуться после лета, закончить обучение и избежать нелепой опасности, и он не мог их винить. В конце концов, в Хогвартсе они всегда были в безопасности; Гриндевальду так и не удалось причинить реального вреда в его стенах, за исключением действий Риддла. К тому же уже существовало преданное интернациональное движение сопротивления. Едва ли ему помогли бы три семнадцатилетних недоучки.              — Но пророчество… — возражал Гарри.              — Ненадёжно и неточно, как и все пророчества. Прорицание — глупейший предмет, — отрезала Гермиона, всё ещё обиженная на «А» на ЖАБА. — Тем не менее я попыталась отнестись к этому серьёзно и изучила, как слово «отметит» использовалось в пророчествах с течением времени. Теперь, возможно, Гриндевальд более склонен к поэтической двусмысленности, чем большинство прорицателей, из-за его личности или потому что английский не его родной язык, но чтобы «Тёмный Лорд» «отметил» тебя как равного, я почти уверена, что он должен сделать это лично. Винда Розье была могущественна… — Она указала на шрам Гарри. — Но я сомневаюсь, что она могла сделать это за него. Гриндевальд не отметил тебя по-настоящему.              Без всякой причины Гарри почесал тыльную сторону ладони.              — Он не отметил тебя как равного, — продолжала она, — потому что это не твоя война! Уже есть хорошо организованная армия, нацеленная на его остановку, и если ты хочешь быть полезным, тебе стоит закончить седьмой курс, этот материал важен! Разумеется, ты уже компетентный волшебник, Гарри, но при всём уважении… судьба Гриндевальда не решится одним недоучкой из Хогвартса.              Гарри выслушал всю её аргументацию. Он остался при своём решении и обнял её на прощание, хотя у обоих стояли слёзы в глазах.              Дамблдор, который сам взял отпуск, встретил новости Гарри с тихой покорностью. Он просто сказал Гарри, что тот будет рад вернуться в Хогвартс в будущем, если захочет. Гарри ухватился за это негласное обещание, что он будет достаточно жив для этого.              Он больше не мог игнорировать войну. Теперь, когда у Гриндевальда был Риддл.              Гарри не знал, почему судьба решила связать именно его с Тёмным Лордом. Дамблдор заверил его, хотя и весьма туманно, что пророчества можно истолковать неправильно и что ему не обязательно умирать на войне. Дамблдор по-прежнему намеревался вернуть флакон и разорвать пакт. Он намеревался закончить войну, встретившись с Гриндевальдом лично, не сдерживаясь.              — Но, возможно, — размышлял он, — истинная цель пророчества — предотвратить поспешные убийства. Эта война может закончиться и тем, что вы оба, ты и лорд Гриндевальд, останетесь живы, а он будет заключён в тюрьму до конца твоей долгой-долгой жизни.              Гарри был неподобающе доволен, глядя на полчища инферналов, кишащие в Париже, — несомненно, лично наблюдаемые Гриндевальдом. Это означало, что его нет дома, он не охраняет флакон.              Гарри был полон надежды, когда проскользнул по приказу Дамблдора в Нурменгард, чтобы украсть Кровный пакт.