Когда ангелы плакали

      Был праздник Петра и Павла. После Литургии по завершении поста, пройдя по переходам и галереям, Дмитрий забрался на древнюю монастырскую стену, неподалеку от Тайловской башни, что на высокой горке. Когда выдавались свободные минуты, он любил посидеть здесь в тихом одиночестве. Погода благоволила, июль подходил к своей середине. Бывший прапорщик, а ныне послушник Псково-Печерского монастыря, задумчиво поглядел на сверкающие в солнечных лучах купола старинных храмов, и с трепетом перекрестился. Прошло уже более года, как вошел он в Святые ворота обители в качестве обычного мирянина и гостя с полной уверенностью в том, что пребывание в обители не окажется для него долгим. Однако Господь распорядился иначе... В какой-то момент молодой человек понял, что со своими увечьями присоединиться к Белому движению никакой возможности у него не было, близких в миру не осталось, идти ему некуда, да и никому он, кроме Господа Бога не нужен, оттого принял твердое решение, остаться. Юноша улыбнулся, вспомнив то нелегкое и по-своему прекрасное время, когда наместник отец Нафанаил всячески испытывал своего племянника трудовыми подвигами. Революционные дрязги и красный террор не обошли обитель стороной. Часть монастырских земель была отобрана новой властью, оттого сеяли и сажали теперь монахи мало. Монастырь потихоньку приходил в упадок, однако братия не унывала. Первое время, пока оставалось зерно, Дмитрий работал в пекарне, помогая монахам, выпекать просфоры. После, наместник благословил его дежурить ночами на Нижних воротах, при том каждый час захаживал с поверкой, не спит ли дорогой племянник. Но, после ужасов войны, бывшему прапорщику эти испытания казались отчасти приятными, даже не взирая на постоянное чувство голода. Много позже, пожив в святой обители, он вдруг осознал, в каком уникальном и необычном месте довелось ему оказаться. Этот новый, чудесный, живой мир, в котором жили прозорливые старцы, подвижники, преподобные, неземные – мир Ангелов и воистину небесных людей! Этот мир был таким не понятным, загадочным, оттого манящим и невероятно интересным. В первые дни в монастыре, когда Митя только знакомился с укладом здешней жизни, один долговязый инок, в прошлом обычный деревенский парень, объяснял: - У каждого проживающего в монастыре должен быть старец, значится, духовник. И ни как в миру обычно священники бывают. В миру у них там, почитай, все беспастушные, без пригляда, а у нас должон быть духовник, – со знанием дела пояснял он. – Потому как в монастыре спасение, а сатане-то именно в монастыре особенно хочется победить, потому как в миру ему неинтересно, там и так все под его началом. Вот для спасения души отец-настоятель каждому назначает старца, опытного в духовном делании. На всю жизнь старец назначается. И мы ему должны все открывать как на духу, всякое помышление греховное или сомнение какое. Ему и так, конечно, о всех наших грехах ведомо, потому как мысли все до единой знает, но ты все равно должен сам рассказать и покаяться, а он тебя опосля и наставит. Всю тяготу с души на себя возьмет, и нам от сего облегчение, как у Христа за пазушкой. И укрепляемся против наступления врага, вот. Самый строгий из семи печорских прозорливых старцев, как оказалось, был отец Иов. Потому Дмитрий, опасаясь этого старого монаха, старался обходить его стороной, выбирая для исповеди батюшек помоложе. По неизвестной причине, настоятель ему долго не назначал духовника, а бывший юнкер был этому только рад. Каждый воскресный день перед причастием он исповедовался в своих пригрешениях, честно, без утайки, во всех, кроме одного... Не хватало смелости признаться, что он испытывал греховную страсть к мужчине... Потому, каждый раз, оставляя этот грех на «потом», уверял себя, что в следующий раз непременно покается... Бывшему юнкеру нравились церковные службы, а поздними вечерами он с удовольствием часами вычитывал в храме Псалтыри. И был с одной стороны рад, когда его благословили прислуживать в алтаре в качестве алтарника, а с другой стороны – это весьма пугало... Совесть обличала, и молодой человек размышлял, может ли ступить в святое святых, если по сей день не раскаялся в главном своем грехе? Однако, так и не осмелившись на честную исповедь, вошел в алтарь без покаяния... На следующий день слег, две недели пролежал в лихорадке, монахи насилу выходили. Оправившись от хвори, юноша снова стал помогать братии в алтаре. По окончании всенощной, когда он усердно мел алтарный пол, на пороге Северного входа появился низенький старичок в потертой камилавке. - Ну что, метешь? – сердито спросил старый монах. Митя поднял глаза, на него своим испепеляюще-строгим взглядом глядел отец Иов. - Правильно, мети-мети, – затряс седой бородой монах. – Выметай свой грех-то, выметай, а то, ишь, притащил его сюда. Послушник выронил из рук веник, стыдливо опустил голову, чувствуя, как густо краснеет его лицо. Однако, старик словно испарился, на пороге алтаря никого не было, юноша с опаской выглянул за порог – в храме было пусто, лишь звучал монотонный голос одинокого инока, который у бокового аналои, был погружён в чтение Псалмов. Наврусов на секунду усомнился, а был ли прозорливец или ему это привиделось? Однако ощущение, что за ним кто-то наблюдал, не покидало. Он вернулся в алтарь за веником, до слуха из предела храма все еще доносилось протяжное псалмопение инока: - Испове́мыся Тебе́, Бо́же, испове́мыся Тебе́, и призове́м и́мя Твое́; пове́м вся чудеса́ Твоя́. По телу пробежала мелкая дрожь, он определенно чувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Дмитрий поднял глаза... с большой старинной иконы, восседая на троне, на него глядел Христос! Глядел в самую душу, в самое сердце, в каждую клеточку его существа... Впервые он видел живые глаза Христа, такие глубокие, как небо и такие родные... - Ты прости меня, прости, пожалуйста... Омый мя от беззако́ния моего́, и от греха́ моего́ очи́сти мя. Яко беззако́ние мое́ аз зна́ю и грех мой предо мно́ю есть выну...– сглатывая слезы, проговорил он, и почувствовал, как становится легко на душе, словно весь он стал невесомый как перышко. - Спасибо! – тихо прошептал Митя, перекрестился, улыбнулся Христу и, взяв веник, выбежал из алтаря. Минуя пределы храма, на паперти он нос к носу столкнулся с наместником монастыря. - Димитрий, ты чего носишься как оглашённый, да еще с веником? – усмехнулся отец Нафанаил, глядя на племянника. - Простите, батюшка, – улыбнулся в ответ тот. - А я как раз шел по твою душу, – пробасил игумен. – Ступай-ка к отцу Иову. Благословляю быть его келейником, отныне поступаешь под его духовное окормление. - Есть, – радостно выкрикнул бывший прапорщик и, опомнившись, добавил: – Спаси Господи, батюшка. Рванув по монастырской дорожке сторону кельи прозорливого старца, он уже не слышал, как наместник что-то кричал ему вслед про алтарный веник... Остановившись у приспособленной под жилище пещере, он аккуратно поставил у двери принесённый с собой впопыхах веник. Склонился над замоченной скважиной и с выражением прокричал в нее: - Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй нас. Тотчас услышав в ответ тихое: - Аминь. Толкнул тяжелую дверь и оказался внутри сырой и темной кельи, где пахло воском и теплым ладаном. Помещение было освещено лишь горящей перед множеством образов лампадой. - Батюшка, вы один, можно войти? – зачем-то таинственно зашептал Дмитрий, пытаясь разглядеть в сумраке хозяина жилища. - Нет, не один, – раздался недовольный голос из темноты. - А с кем? – удивился гость, тотчас пожалев о своем глупом вопросе. - Экий ты – дурень, с Богом я, – снова услышал он голос старца, со стороны святого угла, и на этот раз увидел маленький силуэт монаха, поднимающегося с колен после молитвы. Схимник зажег керосиновую лампу и, подняв ее над головой, полностью осветил свою крохотную келью. - Ну что, притащил грех? - Да, батюшка, дозвольте, исповедаться? – в нетерпении протараторил Наврусов, складывая руки под благословение. Подвижник жестом благословил его, неспешно взял с полки епитрахиль и молча облачился. После сам подвел юношу к аналои и накрыл его голову епитрахилью... Когда все закончилось, и отец Иов прочитал над ним разрешительную молитву, они сели вместе пить чай. Глядя на старика заплаканными после исповеди глазами, бывший прапорщик был теперь абсолютно уверен, что отец Иов не такой уж и грозный, как казалось прежде. - Как там у вас, у военных, говорится? Сам погибай, а товарища выручай? - Совершенно так, батюшка, – сделав глоток из жестяной кружки, подтвердил Митя. - Так, а зачем же ты тогда хотел друга свого сгубить? - Какого друга? – не понимая, уставился на него Наврусов. - Так Георгия свого, – обыденно ответил старец. Дмитрий ошарашенно уставился на схимника. - Ты же во грех его ввести хотел своей страстью, искушал его как змий, иль так и не понял? - Теперь понял, – опустил голову послушник, поставив кружку с горячим напитком на деревянный стол. - Вот видишь, – уже более благосклонно заговорил монах. – Сам бы в этом аду сгинул и его бы за собой утащил. Только теперь Дмитрий понял, какую непоправимую ошибку он мог совершить и, только благодаря Георгию, его благоразумию и порядочности, этого не случилось. Прозорливый старец внимательно поглядел на своего гостя и стал рассказывать одну былину из старины: - Жили три трудолюбивых и достолюбезных монаха. Один из них избрал для себя дело примирять ссорящихся между собою людей, по реченному: «Блаженны миротворцы», как в писании прописано. Другой – посещать больных. Третий удалился безмолвствовать в пустыню. Первый, труждаясь, по причине ссор между людьми не мог уврачевать всех и со скорбию пришел к посещавшему больных, нашел его также ослабевшим и нестарающимся об исполнении своего обета. Согласясь, оба они пошли к пустыннику, поведали ему печаль свою и просили сказать им, что доброго сделал он в пустыне? Немного помолчав, пустынник влил воду в чашу и говорит им: «Смотрите на воду. А она была мутная, так что ничего не видно было в ней». Спустя немного он опять говорит: «Смотрите, теперь устоялась вода». Как скоро они посмотрели в воду, то увидели свои лица, как в зеркале. Тогда он сказал им: «Так бывает и с человеком, живущим среди людей, от возмущения он не видит грехов своих, а когда безмолвствует, и особенно в пустыне, тогда видит все свои грехи». С тех пор минул год, и старец Иов за это время стал для Мити не только духовным отцом и наставником, но и добрым другом. Они были неразлучны. Вместе служили Литургию, рядом сидели в трапезной, вечерами топили печь в кельи старого монаха, потому как в ней круглый год было холодно из-за пещерной сырости. Дмитрий с благоговением находился подле исповедника, заботился о нем и благодарил Бога за такой подарок, при жизни считая старца небожителем. Как-то в один из промозглых осенних поздних вечеров они как обычно пили чай и топили старую кирпичную печь, по очереди подкидывая в нее хворост. Вдруг монах бросил ломать и пихать в топку сухие сучья, пристально поглядел на воспитанника своими бездонными, цвета ясного неба глазами, и сказал: - В древности был такой язычник именуемый Мунгом, так вот, его преподобный Сергий в христианство крестил. - И что, этот Мунг? – уставившись на пламя, спросил Митя. - И ничего, – не отводя своего взгляда от его лица, отвечал молитвенник. – В монахи потом этот Мунг был пострижен с именем Герман. И жил после всю оставшуюся в Валаамском монастыре. И почитается теперича как его основатель Герман Валаамский, вот и весь тебе мой сказ. - А-а, ну теперь понятно, – улыбнулся юноша. - Ничего тебе не понятно, – нахмурившись, пробормотал монах и замолчал. Потом вдруг подобрал под камилавку свои седые пряди повернулся и внезапно, со старческой милой улыбкой, уже совсем другим тоном спросил: - А ты знаешь, что Господь дает каждому человеку свой талант? - Конечно, знаю, – кивнул Дмитрий, с интересом глядя на прозорливца. - У будущих монахов этот самый данный Господом талант с рождения приметен. - Это как же? - У них во лбу крест светится. - А Вы, батюшка, этот крест видите? – заговорческим тоном спросил Митя, слегка наклонившись к старику. - Хм, я кто такой, чтобы видеть? Господь видит, это его дела, – отмахнулся подвижник и снова замолчал, уставившись на огонь. Какое-то время они сидели молча, каждый был погружён в свои мысли. В полночь с улицы послышался звук трещотки, шаркающие шаги проходящего мимо будильщика и тихое его песнопение: «се Жених грядет в полунощи»… «Заутра услыши глас мой…»... И тотчас с колокольни раздался одинокий удар колокола, возвещавший о скором начале ранней Литургии, служилась которая в монастыре с часу ночи. Старик словно ожил, расправил согбенные плечи, бодро поднялся, скинул с головы старую камилавку, снял с себя тужурку и, оставшись в одном старом подряснике, достал из чуланчика занавешенного старой полинявшей занавеской свою величественную рясу, особый параман с белыми крестами и изображениями орудий Распятия Господа. Начав облачение, он вдруг грустно улыбнулся и сказал: - Да-а братец, в Греции хорошо. Там ведь святая гора Афон – удел нашей матушки Пресвятой Богородицы, – тяжело вздохнул и, шустро накинув на себя аналав, скрыл свое лицо под глубоким куколем с изображением Херувимов, трижды перекрестился и молча пошел к выходу. Дмитрий побрел следом, с беспокойством размышляя над словами монаха: «Уж не собирается ли батюшка покинуть монастырь и отправиться на Святую гору?» Однажды, собирая в лесу грибы, недалеко от монастыря, Митя спросил старца: - Отец, скажи, от чего Господь допустил в России революцию? Прозорливец не ответил, бойко ступая по росистой траве, он что-то шептал, тростью аккуратно отстраняя кусты кустарников в поиске грибов. Следуя за ним, юноша знал, что старик прекрасно его слышит, а если не отвечает, значит, так должно. Только через два дня, когда они вышли из храма, после литии, Отец Иов остановился на паперти и, неожиданно повернувшись к своему келейнику, сказал: - Народ забыл Бога, стал равнодушным, жестоким. И жестокость эта говорит об омертвении их сердец, люди безжалостены. А христианин не может быть безжалостным, потому как, жалеть, значит, любить! Господь им не нужен, и Он их оттого оставил, что помазанника Его убили, и по всей земле теперь царская кровь, и вовек от нее Россия не отмоется, покуда не покается. Сто десять лет будет мучиться... - Почему сто десять, батюшка? – печально спросил послушник. - Сколько убиенных было в Ипатьевском доме? – нахмурился монах, ответив вопросом на вопрос. - Одиннадцать, – прошептал Митя. - Вот, почитай за каждого по десять годков расплаты. Такая казнь будет России! А за царя царицу и деток их невинных, первые семьдесят лет будут править страной бесы, за каждого по десять годков! – и старец процитировал ветхозаветного пророка Иеремию: – «Слушай, земля: вот, Я приведу на народ сей пагубу, плод помыслов их; ибо они слов Моих не слушали и закон Мой отвергли». В другой раз, ранним утром на страстной неделе по дороге в храм старец поглядел на Дмитрия, изнеможённого долгим постом, длинными службами, и сказал: - В Петербурге, в училище военном, когда случился переворот, кирпичи валялись, перемешанные с телами безвинно убиенных… Лужи крови везде были, оторванные части тел посреди опрокинутой мебели, винтовок, матрасов, одежды… Красные палачи ворвались туда и учинили свою кровавую расправу. Искололи ребятушек штыками. А после звери эти, отрубали мальчикам головы, руки, ноги... Юноша понял, что говорит прозорливец о Владимирском училище. И сказал старик ему это именно в тот момент, когда послушник подумал о своей усталости и в сердцах пожалел себя. Вот тогда старец улучив его помыслы и напомнил ему о тех, кто себя не жалел... Каждое слово, произнесенное старцем, было ценно и сказано не просто так. Напрасно он никогда и ничего не говорил. Дмитрий многому у него научился, многое узнал, а главное, этот старый монах указал ему путь в царствие небесное. В апреле батюшка благословил послушника в рясофор. На следующий день, в чистый четверг, отец Иов вместе с наместником и отцом Антипой служили раннюю Литургию. Во время таинства Евхаристии, когда отец Иов вознес над чашей покровцы, новоиспеченный инок Дмитрий увидел, как из чаши на мгновение вырвались языки пламени. За все время служения на Литургии, впервые ему довелось увидеть настоящее чудо. Он был настолько поражен, что непроизвольно ахнул. А старец лишь глянул на него исподлобья со строгим укором своими бездонные глазами. После, когда Митя спросил его, что же такое он видел на Евхаристии? Монах ответил, что это не его ума дело. Больше он об этом никогда старца не спрашивал. Вскоре батюшка захворал. Настоятель благословил инока переселиться из братского корпуса в келью старца. С того времени Митя старался не отходить от монаха ни на минуту, днем и ночью следил, чтобы не гас огонь в печи, поил его травами, приносил из трапезной еду и спал рядом на полу, у печки. Переживая о здоровье схимника, он как-то предложил ему принести из братского корпуса матрас и постелить его вместо тонкой подстилки на сбитых досках, а кирпич под головой подвижника поменять на обычную подушку, но отец Иов нахмурившись сказал: - Тело нежится, значит, душа спит. А псалмопевец, какой стих поет, а? Не знаешь… «Человек, яко трава дние его, яко цвет сельный, тако отцветает: яко дух пройде в нем, и не будет, и не познает ктому места своего». - И что же, Вы же хвораете? – по-доброму возмутился Дмитрий. - А вот то же. Не ублажай тела, потому оно прах, о душе пекись. Лишь с приходом лета, когда отец Иов засыпал, после выпитого им травяного сбора, инок на время мог отлучиться по его благословению и ненадолго отправиться в Залесье, навестить родителя и сестер своего покойного друга Юрки, в семье которого он уже стал родным. Еще Митя любил забираться на крепостную стену в погожий солнечный и любоваться красотами монастырского двора и Печор. Вот и сегодня день выдался ясный. На ярко голубом небе светлели и таяли тонкие как кисейка облака. Невидимые в воздухе жаворонки, заливались в своим звонком пении. Солнце припекало, он стянул с головы скуфейку и, поправив свои отросшие пряди, подставил лицо теплым ласковым лучам. Однако, вскоре услышал топот со стороны сторожевой башни. Обернувшись, увидел инока Филиппа, что-то причитая, он торопливо шагал по крыше, спеша в его сторону. - Что случилось, братец? – спросил Митя, поднимаясь ему навстречу. - Беда, брат Димитрий, беда, – запыхано выдохнул инок. - С батюшкой Иовом? – холодея от ужаса, едва вымолвил Наврусов. - Нет, нет, – замотал головой брат Филипп. – Отцу-настоятелю худо... он... Не дослушав, послушник рванул в сторону башни к лестнице, здоровой рукой на ходу подбирая полы своего длинного подрясника. Влетев в корпус, где жил его дядя, в дверях он столкнулся с отцом Василием, выходящим из настоятельской кельи. Поглядев на инока, с горьким сожалением монах тяжело вздохнул: - Отошел ко Господу отец-настоятель. - Как? – в изумлении закричал послушник, пытаясь заглянуть в пространство кельи через плечо отца Василия. - Тихо-тихо, – принялся утешать его монах, затворяя за собой дверь. – Позже, позже, придешь, сейчас братья станут молитвы читать о новопреставленном и тело приуготовлять к погребению. Ступай, позже придешь... Отца Нафанаила похоронили в третий день на монастырском кладбище. Митя с грустью глядел на табличку на могильном кресте, где было начертано: Иеромонах Нафанаил (Наврусов) V.III.1854- XII.VII.1919, и думал о том, что дядя был последним из родных по крови ему людей, здесь, в России. И теперь кроме старца Иова у него никого на этой земле не осталось. Увидев своего воспитанника в унынии, старец пожурил его: - Ты что же это, Димитрий, унывать удумал? Отец Нафанаил теперь с Господом. Ты мне это брось, – погрозил ему старец тощим скрюченным пальцем. – И я, когда уйду, не вздумай мне тут сырость разводить, а то я там с Богом говорить стану, а ты меня своми слезами только отвлекать будешь, – расплылся в улыбке схимник, обнажив свой беззубый рот. Еще прошлым годом в начале лета рядом с кельей монаха Дмитрий разбил клумбу. В иноческом цветнике в августе загорались яркие астры – земные звезды и пышные георгины, темные как церковное вино. А с мая по июль цвели алые Георгиевские розы. Он дал им такое название, потому как посажены они были в память о погибшем на войне полковнике... Нет, он не забыл... Георгий остался для него навсегда родным и дорогим сердцу человеком. «Потому как венец каждой человеческой жизни, есть память о нем. Высшее, что обещают человеку над его гробом – это память вечную. И нет той души, которая не томилась бы втайне мечтою об этом венце», – так говорил ему старец в своих наставлениях, и он навсегда сохранил их своей памяти. Не было в монастырской жизни Дмитрия такого дня, чтобы он не молился о упокоении души раба Божьего Георгия, о своем брате, родителях, Пахомыче, погибших на войне друзьях и вот нынче о дяде – отце Нафанаиле. Теперь, когда старец уже не поднимался с постели, Митя срезал розы и ставил их в воду в кельи отца Иова, чтобы хоть немного радовать тяжело-больного старика. Последнее время старый монах стал все чаще поучать своего келейника, словно торопился поделиться с ним самым важным... - Помни, сынок, – стал говорить он, когда Митя вернулся с Всенощной, – ум, отступивший от Бога, подобен бесовскому. Потому как, если человек от Божьих законов отказывается, то непременно ищет себе чуждых. Замолчал, задумался, наблюдая, как молодой инок заваривает для него травы в глиняной крынке, вдруг с усердием перекрестился и снова заговорил: - Знаешь, в солнечный день, во время Литургии из купола на престол такой белый столп света падает, и в нем словно прозрачные облака образуются, дышат, движутся, и вот дозволил мне Господь увидеть, как ангелы в этом столпе парят и поют... Бог он совсем близко, никогда об этом не забывай, – улыбнулся и добавил: – Эх, как хорошо на горе Афон. - Что это Вы, батюшка, опять про Афон начали? – спросил Митя, ставя крынку с травами к печке. - Ничего, – закряхтел старик. – Жил там один монах-затворник в скале с ласточками. И вот к нему, значит, из Франции племянник приехал, – старец закашлялся и замолчал. - Что же, что приехал? – подбрасывая в огонь действующей рукой сучья, спросил инок. - И ничего, – поправив под своей головой кирпич, ответил старик, отвернулся к стене и заснул. «Какой затворник? В какой скале? Какой племянник?» – подумал, пожав плечами, Дмитрий, и продолжил заниматься своими делами. Дни пролетали, пришла осень, вскоре наступил октябрь. Небо стало ниже и тоскливей... В праздник Покрова Пресвятой Богородицы Дмитрию исполнилось 19 лет. После праздничной Литургии он без замедлений отправился к старцу с гостинцами церковных праздничных просфор. Стоило ему переступить порог, как казавшийся только что спящим монах, тотчас открыл глаза. - Батюшка, Вам отец Илоидор праздничных просфор прислал, кланяться велел... - Ты, погоди, сядь, – сухими губами едва прошептал схимник. Инок вял табуретку и сел рядом с его постелью. Старец протянул свою тощую бледную руку и слегка коснулся руки юноши. - Я тебе прежде не рассказывал, как один маленький мальчик крест монашеский постригальный вырезал из берёзовой чурки? Все думал в подарок брату, а оказалось себе на постриг, – он пристально поглядел на своего воспитанника, и по его впалой морщинистой щеке скатилась слеза. Митя упал на колени и заплакал. - Благословите, батюшка, – сквозь слезы прошептал он, осознав, что старец прощаясь, открыл ему его будущее. Он уткнулся лицом в костлявую старческую грудь и хотел задать лишь один-единственный вопрос: «Как же он дальше будет жить, без него и его окормления?» Но прозорливец ответил прежде, чем он успел спросить. - Ничего-ничего, усерднее, усерднее Богу-то молись и не мудрствуй лукаво. Господь все управит! – приговаривал старый монах, с нежностью гладя его светлые волосы. Вечером того же дня старец ушел. Ушел в горний мир, куда так всю земную жизнь, стремилась его светлая душа. Перед днем погребения гроб с телом старца всю ночь стоял в Успенском храме и эту ночь его келейник читал над ним Псалтыри, испытывая при этом чувства нежной благодарности и уютной доброты, связанные с батюшкой, которые никогда не забудутся сердцем. Он старался сдерживать слезы, как завещал ему отец Иов, чтобы не отвлечь его от беседы с Богом. И после похорон Митя все свое свободное время проводил в пещере, где на протяжении нескольких веков покоились останки около десяти тысяч монахов и куда после отпевания был отнесен гроб с телом прозорливого старца. Читая в темной пещере Псалтыри, в освещении одной маленькой свечи, Митя вспоминал каждую мелочь, связанную со старцем. Как исповедовался в своих грехах и тот, вздыхая вместе с ним, покрывал его голову епитрахилью, от которой так уютно пахло ладаном и медом, и его разрешительные слова: «Аз иерей недостойный, разрешаю…» И как батюшка удержал его, бестолкового, своею ласковой рукой, когда он катился в пропасть. Кто, как не этот щупленький, маленький, телом старичок, мог наставить, научить, уберечь? Такой трогательно-усталый на великопостных повечериях и такой терпеливый. С безмерно-огромной и доброй душой, для которого Господь открыл тайны царствия небесного еще при его земной жизни. Дмитрий ясно понял для себя, в том мире, куда теперь ушел отец Иов, больше истинной действительности, чем в этой земной, хваленной яви, которая есть полусон, дурная дремота. Куда из действительного мира, текущего где-то за невидимой гранью, проникают порой звуки и образы, которые открываются как священное таинство, только таким великим исповедникам, каким был его дорогой старец... В ноябре из Пскова в Монастырь прибыл новый наместник отец Иоанн. А уже в конце декабря новый игумен постриг инока Наврусова в монахи с новым нареченным именем Герман, в честь основателя Валаамского монастыря Германа Валаамского. За все тебя, Господь, благодарю Ты, после дня тревоги и печали, Даруешь мне вечернюю зарю, Простор полей и кротость синей дали. Я одинок и ныне – как всегда. Но вот закат разлил свой пышный пламень, И тает в нем Вечерняя Звезда, Дрожа насквозь, как самоцветный камень. И счастлив я печальною судьбой, И есть отрада сладкая в сознанье, Что я один в безмолвном созерцанье, Что всем я чужд и говорю – с тобой.             1901 Иван Бунин