Когда ангелы плакали

Когда совершается монашеский постриг, постригаемый дает Богу обеты безбрачия, послушания и не стяжания. И лишь по исполнении их получает дар действующей Божественной благодати. На исходе 1919 года в Псково-Печерском монастыре умер для мирской жизни юноша Дмитрий и родился новый монах, воин Христов, отец Герман. Стоя под сводами Успенского храма, бывший мирянин облаченный в монашескую мантю и клобук, держа в правой руке свой постригальный крест, который вырезал еще ребенком, теперь отчетливо понимал, насколько прозорлив был его дорогой старец Иов. Все сказанные им когда то слова, нынче сбывались... После священного обряда насельники монастыря по очереди поздравляли новоиспечённого монаха с постригом. Последним подошел старый сгорбленный иеромонах Ипполит. Задрав голову, он поглядел из-под плотно надвинутого на глаза клобука ясным испытывающим взглядом и с хитрой улыбкой спросил: - Ну что, батюшка, сподобил Господь? – и по доброму погрозил указательным пальцем. – А ведь отец Иов сразу сказал, как только ты в монастырские ворота вошел: «Вот будущий монах приехал, крест-то на его челе так и сияет». Знал, все знал прозорливец, – закивал головой батюшка Ипполит и, что-то приговаривая похромал в сторону притвора. После наместник благословил молодому монаху нового наставника-духовника отца Антипу. И дозволил проживать в кельи ныне покойного старца Иова. Наступил 1920 год, с ним пришло долгожданное Рождество Христово. В розовом тумане вечерней зари, в чистом морозном воздухе сияли монастырские купола с мерцающими на морозе крестами, а с колокольни по всей округе плыл звон соборных колоколов – морозный, гулкий, будто хрустальный... Разливался как тугое серебро, как звонный бархат... И стекались на этот звон в святую ночь ближние богомольцы. Отца Германа впервые благословили пономарить в Михайловском соборе на праздничной Литургии, в помощь иеромонаху Досифею и старцу Антипе. Поверх подрясника молодой монах, как принято в праздник Рождества Христова, облачился в белоснежный стихарь. Икооностас мерцающий в свете лампад, Святые образа в золотых окладах. Косо и обильно наставленные в честь праздника тонкие восковые свечи на больших храмовых подсвешниках. Громкое и стройное пенье иноков на клиросе, белые одежды монахов, возгласы на языке возвышенном. Кажденья ладаном, его пряный дым густо восходящий, из ловко взлетающего вверх и бряцающего серебряными цепочками кадила в руках батюшки Досифея, все казалось царственным, пышным, и торжественно восхищало душу отца Германа. После окончания долгой службы и Евхаристии молодой монах одним из последних покидал алтарь. В храме уже погасили верхний свет, и теперь пространство освещали лишь горящие лампады и свечи. Он спустился по ступеням амвона, как в детстве повторяя про себя: «Слава в Вышних Богу, и на земле мир, в человецех благоволение», и направлялся в сторону притвора, когда заметил у иконы Георгия Победоносца темный силуэт высокого мужчины. В черном длинном пальто с высокоподнятым воротником, в военных сапогах, он стоял, не шевелясь, напоминая в полумраке каменное изваяние. - Я могу быть Вам чем-то полезен, милейший? - спросил негромко монах, проходя мимо. Мужчина не ответил. Отец Герман остановился, сердце вдруг отчего-то забилось так часто, что трудно стало дышать... Незнакомец сам направился к нему. Монах замер, казалось, храмовый пол стал уходить из-под ног... К нему шел Георгий! Его родной Георгий! Живой! - Ну, здравствуй, ведущий счастливец эпохи, – с невозмутимым видом радостно произнес он и тотчас крепко обнял остолбеневшего монаха. – Как же ты вырос, погляди, теперь ты уже с меня ростом, – весело проговорил Георг, не отпуская бывшего юнкера из своих объятий. Отец Герман был не в силах пошевелиться. Разум отказывался верить в происходящее... «Да возможно ли это?» – кричало сознание. - Мне сказали, что ты погиб, – с огромным трудом проговорил он, и слегка отстранился, чтобы лучше разглядеть лицо мужчины. Не сон ли это? Без всяких сомнение это был Апраксин, изрядно поседевший, с едва заметными морщинками на лбу, но как прежде статный и мужественный. - Как видишь, жив-здоров, – рассмеялся офицер, опуская воротник пальто. - Но как же? Откуда ты здесь? – едва придя в себя, принялся расспрашивать монах, жестом приглашая гостя присесть на храмовую лавку. - Воевал под командованием Деникина. Правда, был ранен, но выжил, – снова расплылся он своей обворожительной улыбке. – Теперь вот бью красных, состою в белой добровольческой армии. Впрочем, месяц назад мы взяли Орел, собственно, оттуда я и прибыл. - Но как же ты добрался, везде же большевицкие кордоны? - С Божьей помощью, – окинув взглядом своды храма, ответил Апраксин. – Впрочем, у меня имеется мандат с подписью самого Луначарского. Впрочем, бумага фальшивая, но у этих красных неучией не хватит ума, это распознать. Отого, всюду пропускали без досмотров и обысков. - Позволь, но зачем такой риск? – не переставал удивляться монах. - Я приехал за тобой, – вкрадчиво произнес офицер, печальным взглядом окинув батюшку с ног до головы. – Но, видимо, опоздал... Отец Герман понуро опустил голову. - Прости, но так уж Господь распорядился, – однако тут же оживился, повеселел: – Позволь, но как же ты узнал, что я здесь? - Совершенно случайно, в одном из добровольческих отрядов повстречал поручика Ремезова, он мне и рассказал, что ехал с тобой поездом, а после ты направился к дяде в Печоры. - Ну, что же мы здесь сидим? – спохватился монах. – Пойдем скорее к отцу настоятелю, попрошу благословления разместить тебя в гостевом доме для паломников. Получив разрешение отца Иоанна, монах взял у эконома ключи от гостиного домика и устроил своего гостя в маленькой аскетичной светлой комнатке с кроватью и столом. Георгий осмотрелся и, распахнув пальто, присел на табурет у окна. Отец Герман перекрестился в строну иконы Божьей матери «Знамение» и, взглянув на задумчивого офицера, заметил под распахнутым штатским пальто, военный мундир. - Опрометчиво было с твоей стороны пробираться через кордоны красных в форме полковника белой армии. А если бы обыскали? Апраксин молча запустил руку во внутренний карман и вынул золотые генеральские погоны. - Я уж полгода как генерал-лейтенант, – без самодовольства пояснил он, и положив погоны на стол, снял пальто. - Значит сбылась мечта, Ваше превосходительство? Я очень рад за тебя, – не без восхищения произнес монах. - А как же твоя мечта, Дмитрий, – хмуря брови, спросил генерал. - И моя мечта сбылась, я же воевал... – присаживаясь на край кровати, поправил он складку на своей монашеской мантии. - Что же твоя философия о раздаваемых Богом талантах? - О, моя философия осталась неизменна, потому как Господь в итоге привел меня туда, где я должен быть... - Значит, ты решил остаться в этих стенах навсегда, и это окончательно? - Георг, я дал обет Господу, – строго отрезал монах. - Ну что ж, значит так должно быть, – тягостно выдохнул офицер. - Я тебе сейчас поесть принесу, потому как ночь уже... – с виноватой растерянностью проговорил отец Герман, поднимаясь с кровати. – А на завтрак в трапезную вместе пойдем. Там у нас чинно, под житие вкушают. - Что значит, под житие? – с интересом переспросил Георгий. - Ну, монахи вкушают, а чтец читает о «житие святых отцов», чтобы вредные мысли не посещали. Когда пища молитвой освящается, тогда и питание на пользу. Чтобы никаких мысленных забот, – заметив улыбку на устах мужчины, он с серьезностью продолжил: – Может быть, ты и сомневаешься, а я читал недавно книгу Льюиса о физиологии питания. Так вот, он пишет, что принимать пищу необходимо в полном спокойствии, без раздражения. Так что монахи знают в этом толк. - Что же, монахи мирские книги читают? - Ну, конечно, читают, – поправил сползающий на глаза клобук молодой монах. – Братия – это тебе не какие-то темные люди, – с мальчишеским задором продолжал вещать он. – У нас здесь в монастырской библиотеке хранится много уникальных собраний древних фолиантов, рукописей, имеются не только богослужебные книги и духовная литература, но и исторические, научные и даже философские труды. - Хоть ты и стал монахом, – рассмеялся Апраксин, – однако своей странной индивидуальности не утратил. И да, на этот раз удивил ты меня, как никогда прежде. - Чем же? – вопросительно поглядел на него отец Герман. - Я искал унтер-офицера царской армии Дмитрия Сергеевича, а нашел батюшку Германа. Монах ничего не ответил, лишь грустно улыбнулся и вышел из комнаты. Вернулся он спустя некоторое время с мисочкой щей из сушенных грибов, с лавром и перчиком. - Прости, хлеба в монастыре теперь совсем нет. - Перестань, Дмитрий, и за это спасибо. К слову, за ночлег же, наверное, монастырю плата требуется? - Нет, у нас не полагается, ни за трапезу, ни за постой, – строго, но добродушно отозвался монах. – У нас полная душе свобода. На следующий день после службы и завтрака монахи растопили для монастырского гостя баню. Затем отец Герман провел его по монастырскому двору, знакомя с местными достопримечательностями. Они не торопясь поднялись на Святую горку, к саду... Говорили о разном, о многом вспоминали. - Что же будет, Георгий, неужели Россия так и останется под большевиками? Апраксин, ежась от морозной сырости, вдруг как-то сразу помрачнел. - Видишь ли, этот подлец, ставленник Кайзера, Ленин, уже разбазарил земли Империи, отдал за признание его власти врагами тридцать пять губерний. Помимо этого мы потеряли не только часть ранее принадлежавших нам земель... Выход России из Первой мировой войны с подачи ленинцев с их позорным Брестским миром лишил её гарантированного права на обладание многими новыми территориями. Ведь Россия не получила из-за этого сепаратного мира с Германией подписанного Лениным и его шайкой части земель враждебных государств, которые после нашей победы по договорам с союзниками по Антанте должны были отойти России. От Германии нам полагалась Восточная Пруссия и северная её часть. Южная, в свою очередь, должна была присоединиться к восстанавливаемой Польше, границы которой расширялись бы за счёт Германии и Австро-Венгрии также на запад и на юг. Но, поскольку Польша мыслилась в неразрывном союзе с Россией, как автономное Царство Польское, то, можно сказать, что и эти территории: Поморье, Познань, Силезию и Западную Галицию с Краковом, в известном смысле тоже должна была получить Россия. Но этого не случилось, как и нашей неминуемой победы по причине революции и захвата власти большевиками. Поэтому теперь у них есть поддержка наших врагов, не зря же этот картавый идиот был приживалкой за границей почти двадцать лет кряду. И завезен был из Цюриха в опломбированном вагоне, как вредоносная бактерия. Теперь вот откупается от хозяев Российскими землями, золотом, пушниной, зерном. Говорят, все московские банки он уже отдал немцам. А народ тем временем голодает и гибнет от рук его красных палачей. Потому братец, я не знаю, как будет дальше... Апраксин хотел закурить, вынул из кармана портсигар, но, поглядев по сторонам, вспомнил, где находится, сунул портсигар обратно в карман пальто. Монах думно молчал, наблюдая за офицером. – Ты понимаешь, – продолжил возмущенно свой монолог генерал, - Их грязная красная лапа, опошляющая все прекрасное, до чего бы она ни касалась, осквернила даже русское слово «товарищ», столь дорогое для нас, старых кадетов, привыкших связывать с ним все самое светлое и хорошее из учебных лет, проведённых в кадетских корпусах. Но несомненно, для меня это слово сохраняет прежний смысл, а не мерзкую окраску, приобретённую благодаря их кровавому октябрю... - Георг, безусловно, я тебя понимаю, – растерянно произнес монах, видя расшатанное состояние генерала и чувствуя протест его души от происходящей вокруг вакханалии. – Быть может, ты останешься? – неуверенно спросил он. - Да ты с ума сошел? – нервно рассмеялся Апраксин. – Не в монахи ли ты хочешь меня записать? - В монахи не записывают, – с укором отозвался отец Герман. – Однако ты мог здесь жить как мирянин, это возможно. - Нет, братец, уволь. Я в Крым подамся к генералу Слащеву. - Как же ты доберешься до Крыма? - Обыкновенно, – ухмыльнулся Георгий. – В Ревеле сяду на поезд до Польши, а там уже через Бессарабию до Крыма рукой подать. Сюда же я как-то добрался, – еще больше повеселел он. – И до Крыма доберусь. - Когда же думаешь отправиться в дорогу? – с опаской спросил монах. - Нынче ночью, – с военной твердостью ответил тот. – От монастыря тут всего чуть больше версты до Эстонской границы. Отец Герман растерянно поглядел на генерала, понимая: решение принято и уговоры будут тщетны. Однако все же осмелился: - Я надеялся, ты побудешь хотя бы до Крещения? - Прости, братец, не могу, ей Богу, не могу. Надобно ехать! Бывший юнкер почувствовал, как сердце горестно заныло от одной мысли о скорой разлуке, и осознания того, что возможно видит он Георгия последний раз. Какое-то время они шли молча по белой протоптанной тропинке зимнего сада. Вдруг отец Герман остановился, освободил ворот своей монашеской рясы и отстегнул с шеи цепочку с золотым образком Георгия Победоносца. - Позволь, я верну это тебе, потому как теперь ты нуждаешься в его защите больше, чем я. Апраксин молча склонил голову, и монах повесил образок ему на грудь. - Коль уж ты решил, пусть так и будет, – меланхолично прокомментировал его жест генерал, и вдруг рассмеялся: – Да и как я могу батюшку ослушаться, а? – шутливо спросил он, по-доброму потрепав бывшего юнкера за щеку. – Хотя, погоди, – словно вспомнив о чем-то важном, он сунул руку во внутренний карман своего пальто и, вынув от туда фотографическую карточку, протянул ее отцу Герману. С фотографии на молодого монаха смотрел юный кадет с самым счастливейшим выражением лица. Вытянувшись по струнке, он стоял подле сидящего на стуле, не менее счастливого господина полковника. - Боже мой, Георг, это же та самая фотография, – не сдерживая радости, почти закричал он. - Она самая. Катерина прислала ее мне, – улыбался Апраксин, глядя на неуемный восторг батюшки. - Отчего же мне не прислала? - Фотографий было всего две, очевидно, вторую оставила себе на память. - Спасибо, Георг. Это такой ценный подарок для меня, спасибо, – он крепко обнял офицера. После они еще долго гуляли по монастырскому двору, и никак не могли наговориться друг с другом. Вечером отец Герман буквально ввалился в комнату Апраксина, притащив с собой огромный овчинный тулуп, широкие лыжи и деревянную палку с одного конца обмотанной ветхой материей, от которой сильно пахло керосином. - Вот, – скидывая все принесенное с рук на пол, довольно выдохнул молодой монах. - Что это? – в недоумении, поднялся с кровати генерал. - Тебе в дорогу, – радостно сообщил бывший юнкер. – Тулуп, чтобы дорогой не замерз, лыжи, чтобы в снег не проваливался, ну, а палка волков отгонять. Я ее специально в керосине вымочил, чтобы ты легко мог ее поджечь, если что... Да, еще в кармане тулупа просфоры, в дорогу тебе припас. - Все предусмотрел, – рассмеялся Апраксин. - Мне так будет спокойнее, – вмиг став серьезным, пояснил монах. – Впрочем, я провожу тебя до леса, но прежде нужно получить благословение отца Антипы. - Это еще зачем? – поморщился генерал. - Понимаешь, старцы, не совсем обычные люди, как мы с тобой. Они достигают в душе тайны объединения нераздельности двух разных миров: земного и небесного. Небесный мир для них становится таким же зримым, как земной. Им Господь открывает прошлое и будущее. Оттого это всегда необходимо, – поучительно закончил отец Герман и, переступая порог добавил: – Не волнуйся, я скоро. Молодой монах нашел отца Антипу в храме. Стоило ему приблизиться к старцу, как тот вскинулся, поглядел на него своим близоруким взглядом и сказал: - Сегодня идти нельзя, никак нельзя. Завтра, завтра пусть идет. Отец Герман с тревогой взглянул на старца. - Батюшка, не послушает он, если уж решил, все равно пойдет. - Ну что ж, – развел руками подвижник. – Его воля, как сам знает... – А ты, брат, ступай проводи его, а на обратном пути непременно в село загляни, к плотнику Савельеву. Хворает он третью неделю, так ты возьми с собой святых даров, причасти болезного. Георгий, собравшись в дорогу, уже ожидал молодого монаха на крыльце гостевого домика. - Ну что, идем? – увидев отца Германа, нетерпеливо спросил он. - Георгий, быть может, не пойдешь нынче? – умоляюще предложил монах. – Переночуешь эту ночь в монастыре, отец Антипа не дал благословения. Нельзя тебе сегодня идти, никак нельзя. Апраксин поглядел ему в глаза. - Нет, братец, пойду. Мне торопиться надо. Больше всего, рискует тот, кто не рискует, – усмехнулся он. Поняв, что уговорить офицера нет никакой возможности, бывший юнкер сдался. Они вышли из монастырских ворот. Над великими, белоснежными русскими равнинами, стояла полная тишина. Лунный свет осыпал своим серебром чистый, девственный снег вокруг. Освобождая руки, генерал вдруг бросил лыжи на снег и, слепив снежок, игриво бросил его в монаха. - Помнишь, как мы когда-то играли? – с улыбкой спросил он. Отец Герман, поддавшись его куражу, тоже слепил неуклюжий снежок одной рукой и запустил его в генерала. - Вот тебе! Апраксин тотчас упал в сугроб и расхохотался. Молодой монах улыбнулся, подошел и протянул руку, помогая мужчине подняться. Отряхивая его огромный тулуп от снега, он вдруг спросил: - Помнишь, как зимой 1913 года, ты приехал навестить меня в пансионате? - Конечно, помню, мы играли во дворе в снежки, а потом все семиклассники побежали к забору глазеть на проезжающий дилижанс, в котором сидели премиленькие девочки гимназистки, воспитанницы княжны Оболенской. А ты остался... Отец Герман строго посмотрел на офицера и тяжело вздохнул. - Георг, а помнишь, как мы после лепили с детворой снежную бабу, и ты специально бегал в лавку на соседней улице, чтобы купить ведро для ее снежной головы? - Помню, конечно, помню, – вздохнул генерал, поднимая со снега лыжи. Тем временем вечер неспешно менял краски, все больше сливаясь с воцаряющейся лунной ночью. По дороге они все еще предавались воспоминаниям о днях, проведенных в Павловске, вместе с Всеволодом, Катей, Софьей Романовной и ее вечными причитаниями. - Георгий, ты помнишь, в Павловске, я читал книгу Гюисманса «Наоборот»? Ты тогда еще хотел узнать мое мнение о ней. Так вот, я теперь скажу тебе. Герой этой книги изъеден грехами, как червивое яблоко. Он упивается своими грехами, как чем-то великим, ставя их на пьедестал своей возвышенной низменности. В этом отравляющем произведении описано отрицание всего чистого, доброго, человечного. По моему мнению, это образ антимонаха, беса, да-да именно беса, – утвердительно закивал монах. – Герой этого произведения Эссент этакий светский «друг» сатаны, но потому как у лукавого не бывает друзей, он попросту его слуга. Помнишь, в Святом писании притчу о добром самарянине? Когда человек шёл из Иерусалима в Иерихон и попал в руки разбойников, которые избили его и оставили умирать на дороге. Мимо него прошли священник и левит, но даже не взглянули на него. Только самарянин сжалился над ним. Перевязал его раны, налил масла и вина, посадил на своего осла, отвёз в гостиницу, дал два динария хозяину этой гостиницы и сказал: «Позаботься о нём, и если что потратишь сверх, я, придя, отдам тебе». В своей книге Гюисманс описывает подобный случай, только наоборот, именно наоборот! Эссент встречает юношу шестнадцати лет и приводит его в публичный дом. Там он платит хозяйке за него большую сумму, чтобы та предоставляла этому юноше свои услуги несколько раз в неделю. Однако, когда деньги закончатся Эссент рассчитывал на то, что этот мальчик пойдет воровать, чтобы продолжать блудить, а после и убьет кого-нибудь... Ведь здесь проводится явная параллель с Библией, неужели ты не этого не замечал, Георг? –однако, не дав возможности генералу ответить, с возмущение продолжил: – А это полотно Гюстова Моро в доме Эссента «Соломея», это же не иначе, как воплощение порока и вселенского преступления, посреди которого застыла безжизненная голова святого Иоанна Предтечи. Я наслышан был прежде, что автор этой книги был известен как любитель черных месс и кружков сатанистов, поэтому не удивительно, что у него такие кривые мысли... – эмоционально закончил он, когда вдали среди мачтовых сосен показалась длинная снежная просека. Он поглядел на задумчивого и молчаливого офицера, который внезапно остановился и развернулся к нему лицом. - Теперь ты стал совершенно взрослым, и я рад, что ты так рассуждаешь. Наверное, ты и впрямь Божий избраннец... – он сложил руки под благословение и, склонив голову, тихо произнес: – Благословите, отец Герман! Дрожащей рукой, монах тихо благословил. Георгий поцеловал его руку, а после крепко обнял. - Дальше не провожай, теперь я сам, – прошептал он, едва касаясь губами мочки его уха, после отстранился, глядя в прекрасные глаза юноши. – Дай я погляжу на тебя в последний раз... Молодой монах почувствовал, как к горлу подступает ком, лицо генерала, освещенное бледным светом луны, было так близко, что он ощущал его дыхание на своем лице. - Георг, дорогой, ты знаешь, я как и прежде люблю тебя, только теперь, моя любовь не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, а сорадуется истине; всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит... Любовь моя безгрешна и чиста, она абсолютная, понимаешь? Прости меня, что когда-то, поддавшись искушению, чуть не ввел тебя во грех, и спасибо за твое благородное сердце и порядочность, – сквозь слезы проговорил он, в ответ одной рукой обнимая Георгия. - Ну что, ты, Дмитрий, не за что тебе меня благодарить... Прощай, родной... – резко оборвал Апраксин и быстро зашагал по просеке в сторону леса. - Там на пути будет сторожка лесника... – сглатывая ком в горле, крикнул вслед ему бывший юнкер, задыхаясь от слез, но генерал не обернулся, словно и не слышал его. Так и стоял молодой монах на морозе, ощущая, как слезы леденеют на его ресницах, и созерцая, как медленно растворяется силуэт Георгия в лунной полоске света... Всю обратную дорогу отец Герман не мог унять слез, которые сами собой катились по холодным щекам. Подойдя ближе к селу, он утер замерзшие капли, глядя на погруженные в сумерки избы вдали, где не было в окнах огней. «Странно, в этот час, неужто все село разом уснуло?» – подумал обеспокоенно он. Скоро добравшись до дома плотника, монах тихонько постучал в окно. В темном проеме тотчас показался силуэт хозяйки с зажжённой в руке свечой. Увидев батюшку, женщина махнула рукой приглашая в дом. Стоило ему войти в избу, как она торопливо затворила за ним дверь и боязливо зашептала: - Беда, беда, батюшка. С Изборска приехал красный комиссар с солдатами, весь день обыски по всему селу устраивали. - Что же ищут? – взволновано спросил монах. - А что найдут, то и забирают, – всхлипнула женщина. – Вон мужнин тулуп последний забрали, да бочку из сарая, больше то и нет нечего, всё уж раньше забрано. Оттого все и сидят впотьмах как мыши. Боязно, а вдруг вернутся? - Успокойтесь, Марья Егоровна, если брать нечего, не вернутся, – старался утешить хозяйку дома молодой монах. – Я пришел мужа Вашего причастить, старец Антипа благословил. - Ну как же, как же, конечно, – засуетилась женщина, приглашая батюшку в другую половину дома, где лежал ее захворавший супруг. Причастив больного мужчину, отец Герман еще какое-то время беседовал с ним, стараясь хоть немного отвлечь плотника от горестных мыслей. Покинул дом молодой монах, за полночь. Выйдя на сельскую дорогу, ведущую к монастырю, он быстро зашагал, ежась от крепчающего к ночи мороза. Отец Герман снова подумал о Георгии: «Как он? Добрался ли до места?» На душе было неспокойно и муторно. - А ну, стоять, стрелять буду! – услышал он за спиной злобный окрик. Монах обернулся, из темноты на него надвигались два темных силуэта. - О, поп, – приблизившись, заржал один из вооруженных людей. - Ну, и чего ты тут шастаешь, чернец? – оскалился второй, жуя окурок папиросы. - Приходил навестить больного человека, – спокойно ответил отец Герман. - Докýмент, давай. - У меня нет документов, я насельник монастыря, – как и прежде спокойно пояснил монах. - Да, что с ним говорить, коль нет докýмента, вяжи его. Пусть товарищ комиссар с ним разбирается, пристрелить его ай нет. Один из них вынул из кармана обрывок веревки и туго замотал руки монаха за спиной. Его привели на бывшую конюшню, которую большевики, как оказалось, теперь использовали как временную тюрьму. В воротах их встретил слегка захмелевший непрерывно икающий пузатый стражник, в длинном овчинном тулупе. - Куда его? – рявкнул один из конвоиров, ударив отца Германа в плечо. - А давай сюды, – указал стражник на первое от ворот стойло. – Там-то уж все занято, –махнул он рукой в сторону длинного конюшенного прохода. Монаха толкнули в денник и заперли двери на засов. «Слава Богу, Георгий успел уйти», – подумал он, облокачиваясь о покрытую инеем деревянную стену. По шорохам и едва доносившемуся шёпоту было понятно, что в стойлах есть еще люди. Конвоиры вскоре ушли, а стражник уселся на бочку, стоявшую напротив стойла, где был затворен отец Герман. Мужик вынул из-за пазухи бутыль самогона и, сделав звучный глоток, громко отрыгнул. Молодой монах закрыл глаза и начал смиренно молиться: -Да воскре́снет Бог, и расточа́тся врази́ Его́, и да бежа́т от лица́ Его́ ненави́дящии Его́. Я ́ко исчеза́ет дым, да исче́знут; я́ко та́ет воск от лица́ огня́, та́ко да поги́бнут бе́сы от лица́ лю ́бящих Бо́га и зна́менующихся кре́стным зна́мением, и в весе́лии глаго́лющих: ра́дуйся, Пречестны ́ й и Животворя́щий Кре́сте Госпо́день, прогоня́яй бе́сы си́лою на тебе́ пропя́таго Го́спода на́шего Иису́са Христа́, во ад сше́дшаго и попра́вшего си́лу диа́волю, и дарова́вшаго нам тебе́ Крест Свой Честны ́ й на прогна́ние вся́каго супоста́та. О, Пречестны ́й и Животворя́щий Кре́сте Госпо́день! Помога́й ми со Свято́ю Госпоже́ю Де́вою Богоро́дицею и со все́ми святы ́ ми во ве́ки. Ами́нь. - Чё, поп, зябко? – услышал он голос пьяного стражника. - Да нет, благодарю, мне вполне тепло. - Чё жа тебя твоя поповска одёжа греет? – хохотнул он. - Меня Господь согревает, – радушно улыбнулся монах. - От вы попы малахольные какие, – икнул он. – Какой, к четям собачим, Бог? Нет Его и не было никогда. - Что же ты, братец, некрещеный? – вежливо спросил священнослужитель. - Ну, крещенный и чё с того? - Наверное, и на богослужения прежде ходил? - Ну, и что жа, что ходил? – недовольно отозвался стражник. - Значит, был в твоем сердце Бог? Мужик снова приложился к бутылю с самогоном. - Бог этот ваш, – он задумался и, сдвинув овечью шапку глубоко на газа, почесал сальный затылок, – один опий для народу, вот. - Кто же тебе такую глупость сказал? – усмехнулся отец Герман. - Так вождь наш, Ленин, и сказал, - снова икнул он. - Ленин ваш, самый настоящий черт, и душу твою уже купил, вон за бутыль самогона и сладкий посул о счастливом будущем. - Да, я тя пристрелю за такие речи, морда твоя поповская. - Ну, что ж, пристрели, – ухмыльнулся молодой монах. – Моя жизнь на этом не закончится, ты убьешь мое тело, душу же мою ты убить никогда не сможешь! А вот твою душу, любезный, черти в аду драть будут целую вечность, и захочешь покаяться, да не сможешь. Вот где беда, братец. Потому как человек без Бога существо пустое, немилосердное. - Эка ты загнул, ты мне эта тут брось... Милосердие – поповское слово, – брезгливо скривился стражник. - По-твоему, милосердным быть плохо? – с состраданием поглядев на мужика, спросил отец Герман. - Я ничего не думаю! Мне нечего думать, за меня теперича товарищ комиссар думает, ему точно ведомо, что без этого вашего милосердия жизнь нынче правильнее будет. - Есть такое пари Паскаля... - Чево? – перебил его стражник. – Какого еще Скаля? – недовольно, но все же с интересом спросил он. - Был во Франции такой физик, философ, классик французской литературы Блез Паскаль, так вот он говорил, если Бога нет, то ты, не веря в Него, ничего не теряешь. Однако, если Господь есть, то ты, если не веришь в Него, теряешь все! Мужик, ничего не ответив, задумался, тяжело вздохнул и снова потянулся к бутылю с самогоном. Вдруг с другого конца конюшни его кто-то окликнул. Он поперхнувшись, закашлялся, слез с бочки и нехотя пошел, покачиваясь, по конюшенному проходу в другой конец. Какое-то время до отца Германа доносились негромкие голоса, вскоре они стихли, и стражник вернулся на свой пост. Поглядел исподлобья на молодого монаха, о чем-то подумал. После подошел к стойлу и, выругавшись, распахнул двери денника, развязал веревку, что стягивала руки священнослужителя, и, отворив тяжелые ворота, напустил в конюшню морозного пару. - Давай, выметайся отсель... – злобно пробасил он. - Почему только меня отпускаете, а как же другие? – возмутился монах. Стражник скинул с плеча винтовку, наставив на него дуло. - Я сказал, пшел вон, покуда башку твою поповскую не продырявил... Отец Герман вышел в ворота, которые тут же затворились за его спиной, и медленно побрел в сторону монастыря. Там воздух звенел, Там звезды кричали, Там Бог не посмел нарушить молчанье… Замерло все В немом удивлении, И Ангелы смотрят В оцепенении...