Цепи чакр

Двор опустел, словно рана, которая наконец перестала кровоточить. Остались лишь скрежет метел по каменным плитам и тихий шёпот дождя, словно само небо не осмеливалось ударить сильнее. Таджима стоял под карнизом, не шевелясь, не сводя взгляда с верёвки большого барабана. Он мечтал раствориться, стать деревом, стать верёвкой – всем, чем угодно, кроме сердца. Связь пульсировала. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы почувствовать приближение Буцумы. Давление на затылок, тень, которая накрыла и опустилась, словно плащ, невыносимо тяжёлый. Сенджу остановился в двух шагах, достаточно близко, чтобы его запах сосны и влажной кожи витал в воздухе, достаточно далеко, чтобы изобразить вежливость. «Ты мог бы мне возразить, — сказал Таджима, не глядя на него. — Прямо перед ними». «Да, — ответил Буцума. — По-своему». «Твой путь — пощечина». «Твой путь — меч». Наступила тишина, нарушаемая лишь серыми нитями дождя, струи которого бежали по камням. «Пойдем», — сказал Буцума, теперь уже тише. Таджима слегка повернул голову. Лицо Сенджу утратило прежнюю жестокость; осталась лишь упрямство человека, который не перестаёт пытаться сдвинуть гору, даже если она раздавит ему грудь. "Где?" «Где между нами никто не дышит». Ему следовало сказать «нет». Но его голова кивнула сама собой. Связь завибрировала от удовлетворения, которое ему не принадлежало. Он поморщился и пошёл. Они обошли главный павильон, пошли по мшистой тропинке и прошли через низкую, почти невидимую дверь. В коридоре пахло лаймом и вареным рисом. В дальнем конце – пустая комната, выходившая в крошечный сад: клён дрожал под дождём. Бледный татами, низкий столик. Тишина, исходящая из глубины души. Буцума закрыл за ними дверь. Ни охраны, ни свидетелей. Ничего, кроме дерева и нити чакры, натянутой между их грудями, словно тетива лука. "Сидеть." «Не отдавай мне приказы». «Тогда сиди один». Таджима сухо и безрадостно рассмеялся и согнул колени. Татами скрипнул. Буцума устроился перед ним, скрестив ноги и уперев руки в бёдра. «То, что ты сделал, — выплюнул Таджима, — это не разделение бремени. Ты показал всем, куда нужно надавить, чтобы сломать меня». «Я показал им, куда надавить, чтобы сломить меня. Они не доберутся до тебя, не выпустив мне крови. Это единственный урок, который понимают кланы: цена». «Ты говоришь как торговец солью». «Мир покупается ценой самого дорогого». «А я? Чем я заплачу? Честью, обёрнутой в красное? Разделенной постелью, где вы будете делать вид, что ночь нежна?» Буцума медленно дышал. Таджима ненавидел его за это: за эту твёрдость кузницы, за то, что он никогда не позволял искрам лететь туда, куда не следует. «Ты платишь за выживание своих. И за право ненавидеть меня, не давая им за это расплачиваться». «Ты позволяешь мне ненавидеть. Как позволяешь ребёнку разбить чашку». «Я признаю твою ненависть. И я затаю её на своей, чтобы наши не выпили её утром». Связь дрогнула. Таджима почувствовал усталость Буцумы, превосходящую по силе дождь. Он отвёл взгляд, яростно желая опереться на неё. «Стой. Оставь свои камни себе». "Нет." Никакого насилия. Просто положенный камень. Буцума протянул руку с раскрытой ладонью. Он ждал. Таджима посмотрел на руку, словно на ловушку. Затем он положил туда пальцы. Ни объятий, ни ласки. Лишь два одиночества, лежащие рядом в промокших плащах. Связь натянулась, словно ткань на ране. «Вдохни», — сказал Буцума. «Я знаю, как дышать». «Дыши со мной». «Бутсума…» «Тадзима». Он закрыл глаза. Вдох, выдох. Гнев вырвал зуб. Ярость осталась, верный спутник. Но острая боль, перерезавшая ему горло, ослабла. Они просидели так долго. Дождь на улице стих. Буцума первым убрал руку, словно поднимая железо, чтобы проверить, не нагрелась ли она. «Ты меня унизил, — снова сказал Таджима. — Ты знаешь, что это значит — положить руку мне на плечо перед ними». «Я показываю, что плачу. Что ты не игрушка, а обуза. Они уважают это бремя». «Им доверяешь, как дрессированным собакам». «Я себе доверяю. Они идут по запаху». Таджима сжал кулаки, затем почти расслабился. Он закатал рукав, обнажив синяк, темневший на руке. Буцума промолчал. Он принёс небольшой сундучок с травами и поставил его на землю. "Нет." «Ты сильно порезался. Позволь мне». «Я не твой зверь». «Ты мой зверь и мой вождь. Позволь мне». Таджима подумал, что вот-вот взорвётся. И всё же протянул руку. Буцума аккуратно, холодно забинтовал. Не лаской. Жестом мастера, уважающего дерево, которое он ремонтирует. «Почему красный?» — спросил Таджима, не сводя глаз с клёна. «Потому что ты — огонь, который отказывается угасать. Ты не покрываешь пламя пеплом. Ты направляешь его». «Приведи меня, и я сожгу твою деревню дотла». «Тогда я возведу достаточно дамб, чтобы сделать эту деревню моей. Главное, чтобы ты плыл ко мне». Их взгляды встретились. Тадзиме хотелось рассмеяться, усмехнуться. Но Буцума посмотрел на него так, словно смотрел на боль, которую сам решил вынести. Связь замурлыкала. Тадзима опустил глаза. Он ненавидел это «почти». «Расскажите мне о вашей жене», — бросил он. «О предыдущей. О той, которую называют „трагедией“, чтобы избежать лишнего слова». Промелькнула тень. Буцума не стал защищаться. «Она умерла, глядя на меня, но не видя меня. Лихорадка лишила её глаз раньше лёгких. Она назвала меня чужим именем. Три раза. Потом — ничего». Таджима молчал. Никаких соболезнований. Только ещё одна тяжесть на душе. «И вы всё ещё плетёте узы», — сказал он. «Вы приводите супругов, как раскрашенных зверей». «Я не охочусь. Я выбираю. И я позволяю выбирать себя. Ты выбрал меня, когда согласился не умирать». «Не искажайте мои решения против меня». «Я держу их так, чтобы вы могли увидеть их вес». Они поднялись почти одновременно. Лицом к лицу, достаточно близко, чтобы почувствовать тепло друг друга. Таджима поднял руку, колеблясь между ударом и сдерживанием. Ладонь раскрыта. Буцума шагнул вперёд. Ладонь к ладони. «Семь дней», — прошептал Таджима. «Семь дней. Каждый день на твоём столе на один груз меньше, на моём — больше». «Если ты солжешь, я выбью тебе зубы своей забинтованной рукой». «Попробуй», — сказал Буцума, и на этот раз его улыбка была похожа на простой свет за окном. Они расстались почти синхронно. Таджима открыл дверь. «Последнее слово», — крикнул Буцума. "Нет." «Тогда слушай: завтра ты будешь говорить. Я буду молчать». Таджима ухмыльнулся. «Ты умеешь молчать?» «Когда ты говоришь». Связь загудела, глубокая, словно настраиваемая струна. Таджима ушёл, не ответив. Дождь встретил его, словно старого врага. В груди колотилось что-то новое, безымянное животное, учившееся не кусать руку, лежащую на его голове. На повороте коридора появился Изуна, его глаза блестели. "Отец?" «Позже. Завтра я буду говорить. Подготовьте их». Изуна кивнула, серьёзная, словно маленький бог, встречающий бурю. Таджима продолжал тяжёлыми шагами идти по лесу. За ним, невидимый и упрямый, Буцума не пытался следовать за ним: он шёл рядом, на нужном расстоянии, терпеливо. Семь дней. И в такие ночи, как эта, он хранил украденные у врага угли, которые всё ещё теплились в его рукаве.