«Дипломатия и стратегия: переговоры на грани конфликта»

Красный футон казался огромным, но как только Таджима лёг на него, он почувствовал себя запертым в невидимой клетке. Аромат одеяла, тени нарисованных цветов на стенах… всё это словно поглощало его, словно мир Буцумы, из которого невозможно было выбраться. Он напрягся ещё сильнее, когда Сенджу опустился рядом с ним. Тепло его тела мгновенно заполнило пространство. Таджима, учащённо дыша, смотрел в потолок, словно его взгляд мог пронзить тьму и унестись куда-то вдаль. Тяжёлая и твёрдая рука Буцумы прижалась к его бедру. Затем она медленно скользнула по боку, по животу, всё ещё напряжённому после вынужденной трапезы, по узкой груди под шёлком. Таджима подавил дрожь. Его пальцы сжались на одеяле, каждая клеточка его тела напряглась. Когда рука Буцумы коснулась завязки кимоно, сердце Тадзимы замерло. Ткань слегка ослабла, открыв половину ключицы и часть груди. Вот оно… он собирается… Но нет. Рука остановилась. Дальше некуда. Никакого насилия, никакого немедленного завоевания. Только эта медленная ласка, изучающая каждый изгиб его тела, оценивающая его. Таджима задыхался, не в силах понять, что его душило – страх, стыд или что-то ещё. Разум его кричал о бунте, но тело, парализованное, ждало, что произойдёт. Тихий голос Буцумы наконец нарушил тишину, раздавшийся прямо у его уха: «Расслабься. Сегодня я тебя не сломаю». Эти слова не только не успокоили Таджиму, но и заставили его задрожать ещё сильнее. Потому что они подтвердили нечто ужасное: вопрос был не в «если», а в «когда».   --- Рука Буцумы всё ещё прижималась к груди, тяжёлая, как тюлень. Таджима не смел пошевелиться, даже не дышал слишком глубоко, боясь, что малейший жест привлечёт ещё больше внимания. Каждая секунда тянулась целую вечность, словно туго натянутая верёвка, готовая вот-вот лопнуть. Он ожидал, что рука снова скользнет, ​​чтобы распахнуть его кимоно шире. Но ничего не произошло. Буцума лишь крепче обнял его, притягивая к себе с тихой властностью, словно не сомневался в своём праве удерживать его здесь. Тепло Сенджу окружало его помимо его воли. Таджима, застыв, чувствовал ровное дыхание мужчины, неустанное биение сильного сердца. Его собственное дыхание было неровным, прерывистым, словно он тонул в этой удушающей близости. Он пытался сопротивляться сну, не заснуть, готовый отреагировать, если Буцума зайдет ещё дальше. Но часы тянулись, и усталость накатывала на него волной. Тяжесть вынужденной еды, тяжесть стыда и, прежде всего, тяжесть руки, прижатой к груди, наконец сокрушили его. Его веки стали слишком тяжёлыми. Последняя мысль, прежде чем сон поглотил его, была смесью унижения и страха: даже во сне я не буду свободен. И вот, в тишине красного чертога, Таджима наконец забылся сном, плененный огромным телом Буцумы, рука Сенджу лежала на нем, словно невидимое клеймо.   --- Когда Таджима открыл глаза, пространство рядом с ним уже опустело. Тепло Буцумы исчезло, сменившись гнетущей пустотой. На мгновение ему показалось, что эта ночь ему приснилась, но складка на футоне и тяжёлое воспоминание о руке на груди убедили его в обратном. Сев, он заметил у экрана массивный силуэт. Буцума, уже одетый и готовый к бою, ждал. Его взгляд, строгий и в то же время странно спокойный, сразу же устремился на него. У его ног, аккуратно разложенный, лежал новый комплект одежды: ярко-красное кимоно, украшенное белыми и розовыми цветами, и богато вышитый пояс. Рядом лежали изящный гребень, шёлковая лента и даже сложенный веер. Всё было приготовлено, словно заранее спланированный ритуал. «Вставай», — сказал Буцума, не повышая голоса. «Одевайся». У Тадзимы сжался желудок. Ещё больше одежды… ещё одно молчаливое унижение. «Я им нужен как украшение, а не как воин», — с горечью подумал он, стиснув зубы. Но прежде чем он успел двинуться, Буцума шагнул вперёд и поднял кимоно своими широкими руками. Решительным движением он стянул с себя мятую шёлковую ночную рубашку, в которой Тадзима был прошлой ночью, обнажив бледную кожу. Юноша вздрогнул, затаив дыхание, но Буцума не стал задерживаться. Он просто накинул красное одеяние себе на плечи, словно облачая статую. Его грубые руки воина с пугающей точностью поправили пояс, разгладив ткань на талии. Затем он заправил выбившуюся прядь волос за ухо Таджимы, при этом коснувшись пальцами его щеки. «Вот, — наконец пробормотал он, удовлетворённый. — Вот как тебя и следует видеть». Таджима опустил глаза, стыдясь, сердце бешено колотилось. Он больше не был ни наследником Учиха, ни обычным заключённым: он был украшением, которое Буцума с удовольствием лепил по своему желанию.   --- Завтрак был подан в более скромном зале, чем на пиру накануне вечером, но всё ещё изобиловал дымящимися блюдами. Рис, жареная рыба, прозрачный бульон — всё это напоминало Тадзиме, что от него снова ждут послушания. Буцума ел с неторопливым спокойствием человека, которому никогда не нужно было торопиться. И каждый раз, когда Таджима замедлял темп, эти тёмные глаза останавливались на нём, заставляя продолжать. «Ты ешь. Ты пьёшь. Как и вчера», — напомнил ему Буцума нейтральным тоном, почти отеческим, но прозвучавшим скорее как приказ, чем как проявление доброты. Когда с едой было покончено, Буцума встал и повёл его в свой кабинет. Комната была огромной, заваленной свитками, картами и раскрытыми документами, в воздухе витал густой аромат дерева и чернил. Таджима думал, что его оставят ждать в тишине. Но нет. Буцума тяжело опустился в свое большое кресло, затем, не говоря ни слова, обнял Таджиму за талию и посадил его к себе на колени. Учиха мгновенно застыл, его лицо пылало. Руки сжимали красную ткань кимоно, дрожа от сдерживаемого негодования. Однако Буцума практически игнорировал его, разворачивая карты, делая записи, отдавая приказы посланникам, которые приходили и уходили, словно присутствие Таджимы было совершенно естественным. Самым унизительным было молчание. Никто не осмеливался комментировать происходящее. Вошедшие сэндзю опускали глаза, делая вид, что ничего не замечают, но Таджима чувствовал на себе их украдкой брошенные взгляды, быстрые и тяжёлые. После долгого ожидания Буцума наконец переложил его с колен на подушку, специально положенную рядом. Его рука всё ещё лежала на плече Таджимы, тяжёлая и властная. «Ты останешься там», — просто сказал он, не отрывая глаз от пергаментов. «Ты научишься видеть, как я работаю». Таджима застыл, разрываясь между стыдом от того, что с ним обращаются как с ребенком, и странным, тревожным ощущением: что его держат, сдерживают, заставляют играть роль, которую он пока не мог понять.   --- Часы тянулись в кабинете, пропитанном запахом чернил и дерева. Таджима, неподвижно лежа на подушке, чувствовал, как онемели ноги, но не смел пошевелиться. Каждый шорох пергамента, каждая команда, которую Буцума диктовал своим посланникам, отдавались в его усталой голове. И тут сквозь туман прорезался глубокий голос Сенджу. «Налей чай». Таджима замер. На мгновение ему показалось, что он ослышался. Но тёмный, прямой взгляд Буцумы не оставил ему спасения. Негнущимися руками он поднял маленький дымящийся чайник и наполнил чашку, поставленную перед его… хозяином? похитителем? Он уже не знал, как это назвать. Буцума взял чашку без благодарности, но едва заметный кивок одобрения показал, что он удовлетворен. Позже он указал на свиток, лежавший на полу: «Положи его к остальным. Вот». Таджима снова повиновался, аккуратно разглаживая пергамент перед тем, как положить его на полку. Каждая мелочь, сама по себе незначительная, обрекала его на положение, которого он никогда прежде не знал: на положение безмолвного слуги. И всё же больше всего его тревожило не унижение, а та странная обыденность, которую Буцума придавал всему этому. Как будто вид наследника Учиха, разливающего чай или хранящего свитки рядом с ним, был не оскорблением, а… само собой разумеющимся. В полдень, когда принесли лёгкую еду, Буцума указал на блюдо, прежде чем накрыть его себе: «Сначала попробуй». Таджима почувствовал, как кровь отхлынула от лица: испытание, напоминание о том, что он не просто товарищ, но и живой защитник. Он молча повиновался, проглотив кусок под неумолимым взглядом Сенджу. Буцума подождал несколько секунд, а затем съел всё как ни в чём не бывало. Остаток дня прошёл в том же ритме: мелкие поручения, тяжёлые взгляды, постоянная близость. С каждым мгновением Таджима всё яснее понимал, что его свобода ушла, и что Буцума не намерен обращаться с ним как с обычным заложником. Он хотел превратить его во что-то другое.   --- С наступлением вечера и наступлением холода Таджима надеялся, что, покинув кабинет, он сможет хоть на мгновение остаться в одиночестве. Но Буцума не отпускал его. Его огромная рука легла ему на плечо, ведя по коридорам обратно в свои покои. Красный зал ждал, согретый скромной жаровней. На низком столике вместо сытной еды лежало несколько запечатанных свитков. Буцума тяжело опустился, опершись рукой на спинку, и лёгким кивком подбородка приказал: "Читать." Таджима замялся, нахмурив брови. «…Что?» Тёмный взгляд Буцумы устремился на него, и этого мгновения хватило, чтобы заставить его замолчать. Таджима шагнул вперёд, взяв первый свиток. Его пальцы слегка дрожали, когда он сломал печать. Он начал читать вслух, тихо, но чётко, написанные чернилами иероглифы: военная донесение, рапорт патруля. Слова казались пресными, механическими, но Буцума за его спиной слушал со странным вниманием. «Громче», — поправил Сенджу через несколько строк. Таджима стиснул зубы, но послушался, его голос стал громче. Он читал один отчёт за другим, горло пересыхало от напряжения. Каждый раз, когда он думал, что закончил, Буцума уже неумолимо подавал ему новый свиток. Наконец вождь Сенджу встал, обошёл стол и сел позади него. Таджима почувствовал, как тяжесть массивной руки легла ему на плечи, слегка откинув его назад, так что его затылок коснулся груди мужчины. "Продолжать." Его глубокий голос дрожал так близко, что Таджима вздрогнул. Он продолжал читать, чувствуя, как пересохло во рту, и иероглифы расплывались перед его усталыми глазами. Только когда последний свиток был закрыт, Буцума позволил себе коротко прошептать, почти на ухо: «Мне нравится твой голос». Таджима покраснел от стыда, сердце заколотилось. Он предпочёл бы удар, угрозу, любую жестокость. Но эта простая фраза, произнесённая как нечто само собой разумеющееся, выбила его из колеи гораздо сильнее.