«Дипломатия и стратегия: переговоры на грани конфликта»

Ночь не принесла ни минуты покоя. Таджима ворочался на футоне, не в силах уснуть. Каждый раз, закрывая глаза, он снова видел жесты Буцумы: эту руку, скользнувшую под ткань кимоно, эту твёрдую ладонь на затылке, этот слишком долгий поцелуй, оставивший обжигающее дыхание во рту. Поначалу его сны были лишь отголосками прошлого. Но мало-помалу они дрейфовали. В одном из них Буцума прижал его к себе, но на этот раз Таджима ответил без сопротивления, прикоснувшись к нему по собственной воле. В другом он чувствовал, как его собственное тело наливается жаром и желанием, не в силах сказать «нет». Он проснулся в поту, горло пересохло, сердце колотилось слишком быстро. Его охватила тупая ярость: как он мог желать человека, который его унизил? Утром служанка пришла, чтобы положить на низкий столик новое кимоно, выбранное для него: светлая ткань, украшенная цветами сливы, нежные тона которой контрастировали с мрачным настроением мужчины. «Шеф приказал, чтобы вы надели это на сегодняшнюю встречу», — объявила она осторожным голосом. Таджима пристально посмотрел на неё с холодным блеском в глазах. «Оставьте». Она испуганно поклонилась и поспешила прочь. Ткань осталась на месте, словно провокация. Его пальцы сжали края футона. Нет, на этот раз он не сдастся. Он не позволит превратить себя в куклу на потеху Сенджу. Он быстро облачился в простой тёмный костюм, без узоров, без блеска. И вместо того, чтобы, как ожидалось, выйти в зал, он выскользнул через потайную дверь и направился в сад. Утренний воздух был резким и тяжёлым от росы. Таджима быстро пошёл по вымощенным камнем тропам, а затем юркнул в густые заросли, которые заметил ещё днём ранее. Узкое укрытие между двумя поросшими мхом камнями образовало ложбину, где он спрятался, затаив дыхание. Его окутала тишина. Впервые за много дней он почувствовал, что делает выбор сам. Ни руки, направляющей его движения, ни голоса, диктующего ему роль. Только его собственное тело, напряжённое, но свободное. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул. Но это кратковременное спокойствие вскоре было разрушено новым беспокойством: что, если Буцума обнаружит его отсутствие? Время шло. Доносились отдалённые звуки — шаги, приглушённые голоса. Таджима оставался неподвижен, каждый мускул напрягся. Затем внезапно наступила тяжелая тишина. Инстинкт предупредил его ещё до того, как он услышал голос. «Ты правда думал, что я тебя не найду?» Он вздрогнул. Перед ним стоял Буцума, высокий, внушительный, тень его тела покрывала почти всё убежище. Глаза его горели опасным блеском. Таджима открыл рот, готовый возразить, но Буцума схватил его за запястье и вытащил из укрытия. Хватка оказалась крепче обычного. «Куда ты собрался?» — спросил он низким, дрожащим голосом. «Ты хотел сбежать? Оставить меня, пока ты…» Он замолчал, его лицо напряглось от странного чувства. Таджима замер, ошеломлённый. Это была… ревность? «Или, может быть, — добавил Буцума, крепче сжав его руку, — ты собирался с кем-то встретиться?» Сердце Таджимы ёкнуло. И тут он понял: в мыслях Буцумы он не просто пытался сбежать. Нет. Он искал другого. Казалось, сама эта мысль отравляла его. «Ты думаешь, я это выдержу?» — почти взревел он, и его лицо внезапно приблизилось к его лицу. Несмотря на сжимавший горло страх, Таджима почувствовал, как по телу разливается странное тепло. Вид Буцумы, потерявшего это непреклонное спокойствие и сломавшегося, согрел его, хотя он и не хотел этого признавать. «Ты с ума сошёл», — прошептал он, задыхаясь. «Кого я мог здесь видеть? Я твой пленник». Дыхание Буцумы ударило ему в лицо. Глаза на мгновение затуманились, словно он осознал истинность этих слов. Но вместо того, чтобы успокоиться, он резко притянул его к себе и впился губами в его губы. Поцелуй был каким угодно, но только не размеренным. Он был яростным, почти жестоким, и Таджима, застигнутый врасплох, мог лишь сопротивляться. Руки Буцумы скользнули под тёмную ткань, обхватив его талию, лаская спину с новым, жадным желанием. Одна рука поднялась к затылку, запутавшись в волосах, заставляя сдаться. Таджима думал, что задохнётся. Разум кричал, что нужно оттолкнуть его. Но предательское тело уже реагировало: дрожь пробежала по спине, пальцы против воли вцепились в плечи Буцумы. Наконец ему удалось отвернуть лицо в сторону, и он, задыхаясь, прошептал: «Ты… ты не имеешь права…» «Неправда?» — повторил Буцума, его взгляд сверкал. «Тогда почему ты так дрожишь, когда я к тебе прикасаюсь?» Он прижал руку Таджимы к своей груди, как и накануне вечером. На этот раз Таджима не сразу её отдёрнул. Пальцы ощутили мощное биение сердца под кожей. Это выбило его из колеи — и он тут же возненавидел себя за это. Внезапным движением он наконец оттолкнул Буцуму. «Ты всего лишь тиран», — выплюнул он, и его голос дрогнул. Буцума долго смотрел на него. Затем, неожиданно, он ослабил хватку. Дыхание его выровнялось, но глаза оставались тёмными. «Возможно», — сказал он. «Но помни: даже если ты спрячешься, даже если будешь мечтать о другом, я всегда тебя найду». Он повернулся и ушёл, оставив Таджиму дрожать, его губы всё ещё болели от резкого поцелуя. В ту ночь Таджима почти не спал. В голове роились образы: ревнивый взгляд Буцумы, его жестокие жесты, но и то самое биение сердца, которое он чувствовал под пальцами. И, помимо своей воли, он знал, что эти воспоминания будут преследовать его ещё долго. Таджима резко открыл глаза, во рту пересохло, всё ещё не оправившись от пережитого насилия прошлой ночи: тайника, хватки Буцумы, поцелуя, от которого перехватило дыхание, — и той неприкрытой, неожиданной ревности, которая разрушила маску вождя Сенджу. Он медленно сел, готовый выдержать наказание. Ничего не последовало. На низком столике дымился поднос: прозрачный суп, рис, жареный лосось. Рядом, аккуратно сложенный, лежала незнакомая ему одежда. Ни ярко-красная, ни расшитая золотом чёрная: серое льняное кимоно, почти строгое, отмеченное лишь чернильной каймой. Тишина дрожала, как струна, до которой не смели дотронуться. Дверь распахнулась. Таджима напрягся. Буцума вошёл беззвучно, его лицо оставалось бесстрастным, одежда его начальника была безупречной. Он не сразу заговорил. Его взгляд скользнул по смятому футону, затем по Таджиме, затем к подносу. Он подошёл ближе, взял палочки для еды и, не говоря ни слова, отложил на небольшую тарелку порцию лосося и немного риса. «Ешь», — просто сказал он. Голос был тихим, спокойным — почти нейтральным. В нём больше не было той грубости, что была вчера. Таджима помедлил, затем сел и принял палочки. Ему показалось, что он чувствует, как где-то таится наказание, готовое нанести удар, как только он расслабится. Однако ничего не произошло, кроме обыденности утра: жестов во время еды, тепла миски в руках, солоновато-сладкого вкуса рыбы. «Я думал…» — начал он, но голос его затих. «Я знаю, о чём ты думал», — без резкости вмешался Буцума. «Сначала поешь». Таджима повиновался. Еда далась легче, чем он мог себе представить. Когда он поднял голову, Буцума уже взял серое кимоно. Он развернул его и подошёл ближе. Таджима снова напрягся, готовый сопротивляться жадным рукам, гребням, лентам. Но жесты Буцумы были размеренными, почти беззвучными, с обескураживающей строгостью. Лён скользил по его коже – простой, честный. Никаких цветов. Никаких золотых драконов. Только прямой шов, чистая линия, которая окутывала его, не выставляя напоказ. «Почему… это?» — спросил он, не в силах сдержать вопрос. Буцума на мгновение задержал взгляд на складке пояса, затем поднял глаза на него. «Потому что тебе холодно». Таджима замолчал, застигнутый врасплох неожиданной очевидностью ответа. Лён действительно согревал его, а чернильная отделка придавала телу новую тяжесть. Он обнаружил, что разглаживает ладонью чистый шов на бедре. «И потому что я ошибался, приняв твой побег за предательство», — добавил Буцума так тихо, что Таджима почти не услышал его. Он позволил фразе повиснуть в воздухе, не задерживаясь на ней, и повернулся к двери. «Пойдём». Они прошли по светлым коридорам, где тихие шаги затихали перед ними. Сегодня не было ни смеха, ни язвительных замечаний; лишь быстрые поклоны и напряжённое внимание, которое Буцума, даже не взглянув, подавил одним своим присутствием. Их провели в комнату, выходящую в сад: прохладные татами, запах смолы и чернил. На низком столике их ждал запечатанный свиток. «Сядь», — сказал Буцума. Он сидел в конце стола, не возвышаясь, без трона или подушки, возвышающейся над остальными. Таджима подошёл и сел справа от него. На мгновение он ожидал почувствовать тяжёлую руку на своей талии, магнит, который всегда возвращал его к роли украшения. Ничего. Буцума сломал печать на свитке и пододвинул его к себе. «Читай». Таджима развернул его. Это был не отчёт о патрулировании и не подсчёт зерна. Это было предложение – краткое, но ёмкое – адресованное старейшинам: реорганизация караульных постов, график поставок в отдалённые деревни, зашифрованное упоминание о возможной тайной встрече с посланником Учиха, если патрули Хьюга прекратят беспокоить границу долины. Он читал вслух, раскладывая согласные, словно камни. Закончив, Буцума кивнул. «Снова». Второй свиток содержал список оружия, которое нужно перековать, качество железа и количество молотов, доступных в кузнице. Третий, более короткий, перечислял имена, даты, места: исчезновения, слухи, появления. Рука Таджимы становилась твёрже, а голос громче. Он больше не играл эту роль; он вписывал себя в нервную ткань дома. «Достаточно», — сказал Буцума через некоторое время. Он подал знак. Служанка поставила между ними низкий чайник и две чашки. Буцума налил себе, делая это очень аккуратно, не пролив ни капли. «Пей», — сказал он тоном, который не был похож на приказ. Первый глоток ощутил лёгкое тепло на языке. Почти невольно Таджима расслабил плечи. Вокруг них повисла густая, но не враждебная тишина. Снаружи чирикнул чёрный дрозд. Вдалеке зазвенел колокольчик. «Вчера, — сказал Буцума, — я нашёл тебя там, где знал, что найду». Смущение усилилось, но Буцума не стал вцепляться в него когтями. Он просто поставил чашку на стол. «Когда меня нет рядом, ты остаёшься моим, потому что ты всё ещё дышишь под моей крышей и потому что ты ходишь по моим тропам. Но это не мешает тебе ощущать то, что ты чувствуешь, и говорить об этом». Таджима напрягся. Он ждал укола, ловушки. «Скажи это», — настаивал Буцума. И он сказал это тихим, хриплым голосом: «Я боялся. Я хотел исчезнуть. И… я всё ещё искал твою тень». Уголок рта Буцумы едва заметно дёрнулся. «Хорошо». «Почему «хорошо»? — выдохнул Таджима. — Что «хорошего» в… в том, что я знаю, что загнан в угол?» «Потому что ты перестал лгать себе, — ответил Буцума. — Это единственное место, где ты можешь ступить на землю, не падая». Некоторое время они не смотрели друг на друга. Издалека доносились звуки, короткие приказы, скрещивающиеся шаги. Мир продолжал течь своим чередом. В груди Таджимы что-то оттаяло, хотя и не растаяло окончательно. Буцума снова заговорил: «Сегодня никакого совета. Никакой показухи. Ты останешься со мной здесь работать». Таджима ждал покоя, более интимного напряжения. Его не последовало. Принесли карты, списки, печати. Иногда Таджима читал; иногда он убирал вещи, делал заметки, укладывал свитки обратно в футляры. Дважды он осмеливался исправить цифру; однажды он указал, что тропинка на карте была более грязной, чем было отмечено, потому что он видел её, гуляя по саду. Буцума не стал его упрекать. Он поправил её. Днём свет изменился, ударив о перила балкона. Сквозняк заставил простыню на коленях дрожать. Таджима, не задумываясь, поплотнее завернулся в серое кимоно. Буцума ушёл поговорить с посланником; вернувшись, он встал позади него, достаточно близко, чтобы Таджима чувствовал тепло его груди, но недостаточно близко, чтобы быть клеткой. «Твоя рука», — сказал Буцума. Таджима немедленно выполнил это, условный рефлекс. Большая ладонь легла на неё – тяжёлая, тёплая – и на секунду сжала, не сжимая. Она не направляла его пальцы, не заставляла писать; она оставалась на месте, словно камень, положенный, чтобы удержать лист на ветру. Этот жест, такой лёгкий, создал больше тысячи цепочек. Таджима обнаружил, что дышит медленнее, штрихи становятся ровнее. «Лучше пиши вслух», — сказал Буцума. «Я… да». «Тогда прочитай, что ты пишешь». Таджима прочитал то, что только что записал. Его собственный голос звучал для него по-другому: ровно, почти серьёзно. «Видишь? — сказала тишина. — Можно удержать место, которое не клетка и не полёт». Он не испытал облегчения — не совсем, — но что-то в нём упёрлось в эту уверенность, как упираешься в живую стену. Когда наступила усталость, Буцума это заметил первым. «На сегодня хватит, — решил он. — Оставайся здесь». Он ушёл. Таджима опустил голову. Пальцы его были испачканы чернилами, на кимоно не было ни единой складки после часа сидения. Комната дышала почти суровой чистотой. Он поймал себя на том, что ему нравится это спокойствие, и эта мысль, как всегда, ужалила его стыдом, который уже не был острым, а притуплённым, от которого трудно было избавиться. Буцума вернулся с подносом. Имбирный чай, поострее, и дольки груши. Он поставил его на стол, сел не напротив, а рядом, почти плечом к плечу, и, не глядя, приложил два пальца к его затылку – не для того, чтобы согнуть его, как накануне вечером, а чтобы решительным жестом оттолкнуть напряжение, засевшее там. По коже разлился жар. Таджима хотел напрячься, но не пошевелился. «Ты сердишься на меня», — сказал Буцума. «Да», — ответил он, удивленный легкостью этого слова. «Тогда злись. Но ешь». Они ели. Имбирь слегка поцарапывал, груша смягчала. Беспокойство утихало волнами. Когда поднос опустел, Буцума поставил чашку, а затем наконец повернул голову, чтобы по-настоящему посмотреть на него. Сегодня его глаза не сияли резким блеском; они были раскалёнными угольками, сдержанно тёплыми. «Вчера я ошибался, — повторил он. — Я не привык ошибаться». «Я знаю», — невольно выпалил Таджима. Между ними словно пробежала тонкая нить иронии — хрупкая, рискованная, быстро поглощаемая вечером. Сумерки натянули на сад фиолетовую ткань. Фонари зажглись один за другим, капли мёда повисли в воздухе. Они вернулись в красную комнату. Жаровня тихонько загудела, и на экране снова что-то ждало. Таджима напрягся – опять ловушка вышивки? – но это было всего лишь толстое одеяло, на хлопковой подкладке, строгое, тоже серое, с чернильной отделкой. Буцума снял куртку, повесил её на вешалку и сел на край футона. Он промолчал. Таджима стоял на осторожном расстоянии, опираясь рукой на спинку стула, словно охранник. Повисла тишина, и в ней шевельнулось нечто большее, чем страх: ожидание без жертвы. «Подойди ближе», — наконец сказал Буцума. Таджима шагнул вперёд, шаг за шагом. Когда он оказался в пределах досягаемости, Буцума не схватил его. Он медленно поднял руку и запустил её в волосы – не для того, чтобы потянуть, не для того, чтобы закрепить гребень, – а чтобы распутать невидимый узел, мягко скользнув от головы к затылку. Таджима, помимо своей воли, на секунду закрыл глаза. В этом прикосновении была какая-то забота, почти неловкая, неожиданная. «Сядь», — пробормотал Буцума. Таджима подчинился, стоя рядом с ним. Вождь слегка повернулся, и его рука скользнула с затылка на плечо, а затем обратно. Под этой ладонью Таджима почувствовал, как его дыхание обрело непривычный ритм, но который не сломил его. «Ты… собираешься…?» — начал он, а затем оборвал себя. «Нет», — сказал Буцума. Слово прозвучало резко, и он не знал, сожалеть о нём или благодарить. Буцума склонил голову, пытаясь найти его взгляд. Их взгляды встретились; что-то между ними натянулось, как шёлковая нить. Буцума наклонился ближе, очень медленно, словно приближаясь к зверю, ещё не решившему бежать. Его губы коснулись его губ. Этот поцелуй не был претензией. Он не стремился войти, обладать, отметить. Он был коротким, замкнутым, почти целомудренным — два нажатия, откинувшихся назад. Таджима, удивлённый, всё ещё чувствовал, как мир наклонился на полградуса, словно комната незаметно наклонилась в сторону тепла. Он не ответил, не отпрянул. Поцелуй вернулся, чуть длиннее, и рука в его волосах разжалась, мягкая ладонь впустила воздух. «Почему… так?» — прошептал он, его губы всё ещё были тёплыми. «Потому что ты думал, что я умею только кусаться», — ответил Буцума. Таджима тихонько усмехнулся, почти вздохнул. Его рука, по собственной воле — или по привычке, — поднялась, замерла и опустилась на грудь Буцумы, поверх ткани. Он почувствовал под пальцами ровное, сильное биение сердца, успокаивающее вопреки его воле. Буцума не опустил руку, чтобы заставить его надавить; он не двинулся с места. Он принял прикосновение, позволил ему двигаться, словно слову, подбирающему акцент. «Я тебя не прощаю», — сказал Таджима, удивленный тем, что его голос не дрогнул. «Хорошо», — сказал Буцума. — Не прощай меня на этой неделе». «А на следующей неделе?» «Посмотрим». Снова тишина. За окном поздняя цикада проскребла ночь. Таджима осознал без торжества или горечи, что сильная лихорадка предыдущего вечера сменилась лёгким жаром, возможно, более опасным: она проникла в мышцы, между костями, улеглась. «Завтра, — продолжил Буцума, уже более практичный, — ты пойдёшь со мной в кузницу. Поговоришь с О-Ёси, мастером. Он объяснит, почему наши молоты нужно заменить». Таджима моргнул. «Почему я?» «Потому что мне нравится твой голос, когда он задаёт вопросы, и потому что у тебя есть глаз, которого не хватает моим людям, — ты видишь линии там, где они видят только металл. И потому что ты не родился здесь. Иногда нам нужен кто-то, кто не вырос в этих стенах, чтобы заметить наши сквозняки». У него вырвался короткий, весёлый вздох. «Ты превращаешь меня в инструмент». «Я даю тебе точку зрения». Они посидели ещё немного. Затем Буцума откинул серое одеяло и жестом пригласил Таджиму лечь. Тот напрягся – рефлекторно – и позволил себе это сделать. Футон принял его вес; одеяло – своё тепло. Буцума подошёл к нему сзади, но не сразу убрал руку, которая обнимала его каждую ночь. Он держался на удивительно почтительном расстоянии – достаточно близко, чтобы тепло распространялось, достаточно далеко, чтобы Таджима мог двигаться. «Ты не боишься, что на этот раз я исчезну?» — вдруг спросил Таджима в темноте. «Ты можешь скрыться в доме, если хочешь, — сказал Буцума. — Но если пересечёшь границу, тебе не придётся меня искать: я сам тебя найду». «Ты опять это делаешь…» — прорычал он устало. «Честно говоря, — поправил Буцума, — я бы хотел сказать, что отпустил бы тебя. Это было бы мудро, политически и чисто. Но я не поступаю с тобой мудро». Угли треснули, и маленький светлячок пробежал по ветке. Таджима слегка повернулся, чтобы в полумраке разглядеть профиль вождя. «Ревную, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Вчера». «Ревную, — без колебаний подтвердил Буцума. — А сегодня: стыдно, что укусил, хотя мог бы и поговорить». Таджима не знал, что с этим делать. Он полностью повернулся, приблизив лицо к Буцуме на расстояние двух ладоней. В нём была невозможная нежность, пространство, которое никому, пока ещё, не принадлежало. Он коснулся его кончиками пальцев. «Ты хочешь, чтобы я был с тобой ради мира, ради дома, ради твоих наследников… и ради тебя самого». «Да», — сказал Буцума. «Я не знаю, кем из этих четверых я могу быть». «У тебя есть время, — ответил Буцума. — А у меня есть недостатки». «Которые?» «Ты.» Смех, поднявшийся в нём, был неожиданным, коротким, хриплым, почти кашлем. Он почувствовал под ладонью, как широкая грудь приподнялась, и вздох оказался чуть более долгим, чем следовало, словно вождь позволил себе, наконец, личное пространство, а не крепость. Затем, без предупреждения, Таджима наклонился вперёд, так близко, что их лбы соприкоснулись. Поцелуй пришёл, как удар сердца: короткий, точный, повторённый. Один раз, другой. Он удивился сам себе, что дал его, а не выдержал. «Это ничего не меняет», — сказал он позже, из чувства неповиновения и нужды. «Нет», — сказал Буцума. — «Это меняет ночь». Рука наконец опустилась, тяжёлая, но не сжатая, и легла на него. Таджима не хотел её отталкивать. Он сунул руку под подушку и снова, по привычке, нашёл маленький костяной гребень, который там спрятал – нелепый и твёрдый, ключ к ничему и одновременно ко всему. Он сжал его, словно хранил ещё не произнесённое обещание. Перед самым сном он думал о молотах, кузницах, о полосах раскалённого металла, которые ковали, пока они не приняли ту форму, которую он видел – не навязанную, а предугаданную. Он думал о Саке, сам не зная почему, и о напряжённой тишине, которая наступит, когда он вернётся. Он думал, что пока не знает, куда отправится, но, возможно, сможет научиться удерживать её, не растворяясь в ней. Последнее, что он почувствовал, — это тёплое дыхание Буцумы у виска и произнесённое так тихо слово, что ему пришлось скорее угадать его, чем услышать: «Спать». Только тогда Таджима позволил сну прийти, не как спасению, а как мосту, проложенному между двумя по-прежнему враждующими берегами..