«Дипломатия и стратегия: переговоры на грани конфликта»

Жар кузницы Сэндзю давил на воздух, словно удушающее одеяло. Пламя, раздуваемое огромными мехами, ревело в каменных глотках, словно звери в клетках. Раскаленный металл, раз за разом ударяемый тяжёлыми молотами, выбрасывал искры, которые разлетались вверх, плясали по стропилам и исчезали в тени. Резкий запах раскаленного железа смешивался с горьким густым угольным дымом, наполняя лёгкие и грудь тяжестью, больше похожей на наказание, чем на дыхание. Таджима чувствовал, будто задыхается. Тёмное кимоно облепляло влажную кожу, пульс уже громко стучал в висках. Он не смел пошевелиться, не смел отвести взгляд. Он был здесь, потому что так решил Буцума — как всегда. «Шаг вперёд», — раздался тихий голос вождя Сенджу прямо у него над ухом. Слова были спокойными, но в них звучала властность. Таджима повиновался, сделав шаг, затем другой. Взгляды кузнецов и нескольких воинов провожали его, тяжёлые, пронзительные. Некоторые ухмылялись, пытаясь, но не сумев скрыть своё веселье. Другие смотрели на него с безмолвным любопытством. Учиха или нет, он стоял здесь, словно трофей, украденный у других, символ сделки, о которой знали все присутствующие. Но, как ни странно, Буцума не толкнул его вперёд с той резкостью, которую ожидал Таджима. Вместо этого на поясницу легла рука — твёрдая, уверенная, почти защитная. Прикосновение вызвало неприятную дрожь. Они остановились перед наковальней, где лежал кусок раскаленного металла. Огромный Сенджу, с руками, чёрными от сажи, склонил голову перед своим вождём. «Господин Буцума, готово». Одного кивка было достаточно. Буцума повернулся к Таджиме, и на долю секунды его жёсткий взгляд смягчился. «Подойди ближе», — сказал он. «Подойди ближе». Таджима колебался. Но рука Буцумы сомкнулась на его руке, направляя его вперёд. Кожа перчатки кузнеца, которую ему дали, казалась горячей и чужой, но под ней хватка Сенджу несла свой собственный жар, свою настойчивость. Его подвели к наковальне. Внезапно в другую руку ему вложили молот. «Ударять.» «…Я?» Таджима посмотрел на него, и сквозь его маску пробилось недоверие. «Да. Ты». Кузнецы обменялись насмешливыми взглядами. Таджима почувствовал, как его лицо залилось краской — скорее от унижения, чем от огня кузницы. «Я не…» «Ты будешь тем, кем я тебя решу», — оборвал его Буцума тихим, но ровным голосом. «А теперь бей». Это было унижение, Таджима это знал. Очередной постановочный спектакль, призванный напомнить ему о его месте, заставить его споткнуться перед этими людьми. И всё же… в голосе Буцумы звучала нотка, которая не была жестокостью. Что-то скорее… ободрение. Таджима стиснул зубы, поднял молот и обрушил его на раскалённый металл. Звук получился резким и неловким, совсем не похожим на отточенную силу кузнеца. Со стороны раздались смешки. Он хотел отстраниться, отбросить молот в сторону. Но хватка Буцумы продолжала крепко держать его, прижимая к земле. «Еще раз», — сказал он. И Таджима ударил снова. И снова. Каждый взмах был неловким, рука дрожала, тело восставало против напряжения. Металл медленно, неловко деформировался, но гнулся под его ударами. Пот стекал по вискам, пропитывая воротник. Дыхание стало хриплым. И всё же он не выронил молот. Наконец, Буцума мягко опустил его собственной рукой. Не грубо, не пренебрежительно. Он наклонился ближе, обращаясь только к Тадзиме. «Неплохо. Для первой попытки». Слова ударили сильнее смеха. Грудь Тадзимы сжалась, голова слегка опустилась, словно он боялся, что лицо может его выдать. Почему же в груди стало жарко, и это никак не было связано с кузницей?