Луиза. Не та Вселенная

Глава 8 Любовь Габриэль стоял у окна в своих покоях, не в силах сомкнуть глаз. Лунный свет, пронизанный сиянием двойного кольца, отбрасывал на пол причудливые узоры, но он их не видел. Перед его внутренним взором стояла лишь она — Луиза. Её образ преследовал его с навязчивой, болезненной ясностью. Эти тёмные, бездонные глаза, в которых он тонул с первой же встречи. Эти упрямые кудри, выбивавшиеся из причёски и будто бы созданные для того, чтобы их касаться. Он ловил себя на мысли, что хочет запомнить каждый её вздох, каждый оттенок её голоса, вписать её образ в самую глубину своей памяти, чтобы никогда не потерять. Он был влюблён. В этом не было ни капли сомнения. Раньше его увлечения девушками были лишь мимолётным интересом, зовом природы, исполнением придворного долга или попыткой заглушить одиночество. Но это... Это было иным. Это был трепет, заставлявший его забывать о дыхании. Это была всепоглощающая потребность защитить её, уберечь от малейшего зла, спрятать от всего мира в самом безопасном уголке своего сердца. Это была боль — острая и сладкая одновременно — от осознания, насколько она хрупка, и насколько хрупко это новое, огненное чувство в его собственной груди. Он провёл рукой по лицу, пытаясь стереть усталость, но она сидела глубоко внутри. Самое страшное заключалось даже не в силе этих эмоций, а в том семени сомнения, что посеял Ариох. «Ты не видишь в себе того, что вижу я», — сказал кузен. И теперь Габриэль ловил себя на мучительных мыслях: а что, если Ариох прав? Что, если за маской благородного принца скрывается что-то, чего он сам не осознаёт? Что, если Луиза, с её чистым и честным взглядом, разглядит в нём это и отвернётся? Он боялся, что Ариох своей игрой, своей ядовитой искренностью, уже успел разрушить тот хрупкий мост, что начал строиться между ними. И этот страх был горше, чем любая битва, любое политическое противостояние. Впервые в жизни он столкнулся с врагом, против которого не мог выставить ни армию, ни дипломатию. Врагом, которым был он сам, свои собственные сомнения и всепоглощающий, парализующий страх потерять то, что едва успел обрести. Глава 9 Жажда Ариох впился клыками в шею деревенской красавицы, той самой, что славилась непорочностью и гордым нравом. Он знал её секрет — под маской добродетели скрывалось тщеславие, жажда власти над мужскими сердцами. И когда он почувствовал, как её тело слабеет в его объятиях, как разум затуманивается сладким ядом его магии, готовое отречься от всей своей мнимой чистоты, — его охватила внезапная, леденящая душу ясность. Он отшвырнул девушку от себя, и та, полубессознательная, рухнула на землю. В ушах Ариоха зазвучали слова Габриэля: «Ты не можешь доверять сам себе». Воспоминание о взгляде Сирила — том молчаливом осуждении, которое он всегда игнорировал, — обожгло его, как раскалённое железо. Они были правы. Он был чудовищем, готовым уничтожить невинность не из мести или необходимости, а просто потому, что это было легко. Потому что он мог. Отвращение подступило к горлу, горькое и удушающее. Он с отвращением стёр с губ капли её крови, которая теперь казалась ему отравленной. С рычанием, полным ярости, направленной на самого себя, Ариох взмыл в ночное небо. Его взгляд упал на тощего воришку, который вырывал из рук старухи-торговки её последний заработок — узелок с сушёными кореньями. Слепая ярость нашла новый выход. Ариох набросился на него, как ястреб, впился клыками в грязную шею и пил, пил жадно, пытаясь заглушить тошнотворное чувство собственной низости. Но кровь вора оказалась горькой, пропитанной страхом, алчностью и подлостью. Вкус был омерзителен, каждый глоток обжигал его изнутри, словно напоминая, что даже в его тёмном ремесле есть границы, которые он сейчас переступил дважды — сначала в попытке осквернить невинность, а затем в слепой жажде наказания. Он оттолкнул и его, безжизненное тело глухо шлёпнулось на мостовую. Ариох стоял, дрожа, с кровью на руках и ледяной пустотой внутри. Он летал в ночи в поисках забвения, но нашёл лишь новое, ещё более горькое, осознание. Он был не просто чудовищем. Он был чудовищем, потерявшим вкус даже к своей собственной тьме. И это было страшнее всего. Летя в бесконечной, мучительной ночи, Ариох не нашёл покоя ни в ярости, ни в мести. Его демоническая сущность, неутолённая и разъярённая, вела его по единственному знакомому следу — следу чистоты, который жёг его изнутри сильнее любого греха. Он остановился у витражного окна Луизы. Оно было приоткрыто, словно сама судьба протягивала ему приглашение, насмехаясь над его мнимым самообладанием. «Войди, — шептала тьма в нём. — Возьми то, что ты хочешь. Докажи, наконец, всем и самому себе, кто ты есть на самом деле». Он мог бы ворваться стремительно и грубо, мог бы окутать комнату чарами, чтобы даже Сулейман ничего не заметил. Власть была в его руках, и он отчаянно жаждал её применить — не для игры, не для мести Габриэлю, а чтобы утолить жгучую, всепоглощающую жажду, которую лишь разожгла в нём её кровь, которую он ещё не пробовал, но уже чувствовал на вкус. Он зашёл бесшумно, как призрак. Его тень скользнула по стенам, но не стала поглощать свет — вместо этого она сжалась у его ног, будто испуганная. Луиза спала. Лунный свет, пробиваясь сквозь витражи, рисовал на её щеке серебристую дорожку. Её дыхание было ровным и безмятежным, а одна рука лежала под щекой, словно у доверчивого ребёнка. Ариох замер у её постели, и всё его существо сотрясла внутренняя буря. Жажда не исчезла — она визжала в нём, требуя насыщения. Но нечто иное, давно забытое и задавленное, поднялось из самых глубин. Он смотрел на неё, на эту хрупкую границу между его миром и тем, что он когда-то, возможно, сам мог бы назвать раем. И тогда по его щеке, острота которой могла резать камень, скатилась первая слеза. За ней вторая. Он не издал ни звука, его рыдания были беззвучной агонией, поглощённой тишиной комнаты. Он плакал не от жалости к ней, а от ужаса перед самим собой — перед тем, как легко эта чистота разоружила его, как она обнажила ту часть его души, которую он считал мёртвой. «Я — трус, — пронеслось в его воспалённом сознании. — Монстр, дрожащий перед спящим ребёнком. Что ты за существо, я не могу даже коснуться? Какая сила в тебе, перед которой моя тьма бессильна?» Он простоял так почти до рассвета, заворожённый и разбитый. Когда первые лучи утреннего солнца коснулись горизонта, окрасив небо в персиковые тона, Ариох вздрогнул, словно очнувшись от кошмара. Он отступил, его взгляд на мгновение задержался на лице Луизы, словно пытаясь запечатлеть этот образ навсегда. А затем он развернулся и бесшумно умчался прочь — не только от её комнаты, но и от тех вопросов, на которые у него не было ответов. Ему нужно было бежать от этого света, исходящего от этого прекрасного создания, который обжигал его больнее, чем любое пламя