Луиза. Не та Вселенная

Глава 10 Счастье Габриэль провёл бессонную ночь в тревожных раздумьях, а на рассвете его охватила лихорадочная активность. Он лично явился на кухню, нарушив все протоколы, и велел приготовить настоящий пир — семь изысканных блюд, от воздушных омлетов с трюфелями до блинов с золотистым мёдом и фруктов, светящихся нежным перламутровым светом. Сирил, наблюдая за этой суетой, не удержался от едкого замечания: — С чего такой праздник, ваша светлость? — Он намеренно не договорил, оставив в воздухе намёк на истинную причину — юную гостью, перевернувшую привычный уклад дворца. В этот момент дверь в столовую распахнулась. В сопровождении молчаливого Сулеймана, чья тень казалась больше и надёжнее самых толстых стен, вошла Луиза. Увидев стол, ломившийся от яств, она застыла на пороге, а затем на её лице расцвела медленная, счастливая улыбка. В этот миг всё странное и пугающее — магия, демоны, пророчества — отступило перед простой радостью. Она поймала себя на мысли, что начинает привыкать к этой роскоши, к этому миру, где даже воздух казался вкуснее. Габриэль, забыв о достоинстве, почти бросился к ней. — Луиза! — его голос дрогнул от облегчения. — Как ты спала? Ничто не потревожило твой покой? Он смотрел на неё с таким нескрываемым обожанием, что Сирил, стоявший в стороне, едва заметно покачал головой — то ли с осуждением, то ли с жалостью. Сулейман же, оставаясь неподвижным у двери, следил за происходящим, и в его тёмных глазах мелькнуло нечто, похожее на понимание. Он провёл у её двери всю ночь и знал о ночном визите Ариоха. Но некоторые тайны, как он понимал, были не для утреннего завтрака. Сирил, заметив многозначительный взгляд великана, жестом подозвал его к себе. Сулейман наклонился, и тихий шепот слуги донёс до Сирила весть о ночном визите Ариоха. Старый слуга замер на мгновение, его обычно невозмутимое лицо отразило быстро сменяющиеся мысли — тревогу, расчёт и... проблеск понимания. Он кивнул великану, давая понять, что ситуация под контролем, и, бросив взгляд на беззаботно беседующих Габриэля и Луизу, бесшумно удалился. Он решил не открывать им правду. В происходящем с Ариохом он уловил нечто новое, хрупкое и важное, что могло разбиться от любого неверного слова. Комната Ариоха представляла собой картину разрушения, достойную его внутреннего состояния. Осколки хрусталя поблёскивали на полу, смятые пергаменты устилали ковёр, а в воздухе витал тяжёлый запах полыни и железа. Сам Ариох сидел на полу, прислонившись к ножке массивного стола. На его бледном лице застыли высохшие следы кровавых слёз — он забыл утереть их, забыл обо всём, погружённый в пучину собственных мыслей. Сирил вошёл без стука. Его взгляд, скользнув по хаосу, с болью остановился на фигуре принца. В этих глазах, видевших Ариоха и жестоким тираном, и несчастным ребёнком, читалась не служебная почтительность, а глубокая, неизбывная жалость. Он медленно приблизился и молча положил руку на его плечо. — Не смей меня жалеть, — прошипел Ариох, не глядя на него. Голос его был хриплым и надломленным. — Не смей, слышишь! Словно взрыв, он сорвался с места, с силой вцепился в воротник камзола Сирила и обнажил клыки, сверкнувшие в полумраке. Безумие и ярость пылали в его бирюзовых глазах. Но через мгновение он с силой, всё же рассчитанной, отшвырнул старика, не позволив ему упасть. В этом жесте была невысказанная, искажённая болью забота, которую Сирил не мог не почувствовать. И тогда в Ариохе что-то надломилось. Он не зарыдал, а будто изверг из себя накопленную веками агонию. Он рухнул на колени перед ошеломлённым слугой, его стройное тело содрогалось от беззвучных рыданий. — За что? — выл он, вцепившись руками в голову. — За что мне это проклятие? Чем я это заслужил? Сирил, сердце которого разрывалось от боли, смотрел на него и видел не демонического принца, а того самого мальчика с печальными глазами, обречённого на вечные муки с самого рождения. Он опустился рядом с ним, забыв о всяких условностях. — Вы ни в чём не виноваты, — произнёс Сирил с невероятной для него нежностью. — Такова ваша природа. Вы не выбирали её. Слова, должно быть, достигли какой-то потаённой струны. Ариох вдруг замолк. Его рыдания прекратились так же внезапно, как и начались. Он медленно поднял голову, вытер лицо рукавом, смазав по щеке остатки кровавых следов. И тогда по его лицу поползла улыбка — сначала робкая, а затем переходящая в горький, почти безумный хохот. Он встал, отряхнулся, и в его осанке вновь появилась привычная надменная мощь. — Значит, буду следовать ей, — провозгласил он, и его голос вновь приобрёл опасные, бархатные нотки. — Пойду позавтракаю... блинами. Он бросил взгляд на Сирила, и на его губах заиграла та самая опасная ухмылка, от которой у старика похолодело внутри. Он видел в ней не просто угрозу, а отчаянную решимость — решимость играть свою роль до самого конца, какой бы кровавой она ни была. Сирил сделал шаг вперёд, желая остановить его, удержать от нового безумия, но понимал — он бессилен. Он мог лишь наблюдать, как Ариох, выпрямившись во весь рост, вышел из комнаты, оставив за собой шлейф боли, ярости и разбитых надежд. Луиза была счастлива. По-настоящему, до головокружения, до мурашек на коже. Это чувство было таким новым и оглушительным, что она почти не верила в его реальность. Каждая клеточка её тела пела от нарастающей, стремительной привязанности к Габриэлю. Он был воплощением того света и чистоты, о которых она всегда бессознательно тосковала. Его серые глаза, казалось, видели самую суть вещей, и в них не было ни капли фальши — только открытость, честность и та самая благородная доброта, которая делает мир безопаснее. Ей было комфортно. Неважно, принц он или простой придворный — её сердце уже сделало свой выбор, трепеща перед этим новым, всепоглощающим чувством. Габриэль смотрел на неё, и его собственное сердце готово было выпрыгнуть из груди. Он почти не притрагивался к еде, не в силах оторвать взгляд от того, как она улыбается, как её глаза сияют, как капелька мёда медленно стекает по её подбородку. В этот миг он готов был отдать за неё всё — свою корону, свою жизнь, свою душу. Он бы сразился с любым чудовищем, лишь бы этот свет в её глазах никогда не угасал. Мысль об Ариохе на мгновение тучей пробежала по его сознанию, но он отогнал её, желая всем существом насладиться этой хрупкой, совершенной радостью. Весь день они провели вместе, и с каждым часом желание прикоснуться к ней, ощутить её ближе, становилось всё нестерпимее. И когда они вышли на залитую закатным светом веранду, где два солнца медленно тонули в золоте и пурпуре, он не смог больше сдерживаться. Он остановился, повернул её к себе. Воздух между ними сгустился, наполнившись биением их сердец. Луиза посмотрела на него — и в её глазах он увидел не испуг, а ту же надежду и решимость, что горели в его собственной душе. — Луиза... — его голос был лишь шёпотом, затерявшимся в вечернем ветерке. Его пальцы, трепеща, коснулись её щеки, скользнули в её волосы. Он чувствовал, как она замирает, и видел, как её зрачки расширяются. Медленно, давая ей возможность отступить, он наклонился. Первый поцелуй был нежным, почти робким — лишь лёгкое прикосновение губ к губам, пробуждающее тысячи неизведанных ощущений. Но этого оказалось достаточно, чтобы сорваться с обрыва. Когда её губы ответили ему с такой же нежностью, что-то в нём взорвалось. Второй поцелуй был уже другим — глубже, увереннее, полным немого вопроса и страстного обещания. Он привлёк её ближе, чувствуя, как её тело приникает к нему в полном доверии. Его рука скользнула по её спине, прижимая её так, чтобы между ними не осталось и намёка на расстояние. Мир сузился до точки — до тепла её губ, до сладкого вкуса мёда и чего-то, что было сугубо её, до предательского трепета её ресниц о его щёку. Это был не просто поцелуй. Это было падение и полёт одновременно. Это было молчаливое признание, клятва и начало всего, что ждало их впереди. Когда они наконец разомкнули губы, чтобы перевести дух, закат уже пылал вовсю, окрашивая их лица в алые и золотые тона. Они стояли, всё ещё обнявшись, и в тишине вечера было слышно лишь их учащённое дыхание. Никакие слова не были нужны. Всё было сказано. Ариох стоял в тени колоннады, не в силах оторвать взгляд от сцены на залитой закатом веранде. Когда губы Габриэля коснулись губ Луизы, острая, физическая боль пронзила его грудь, заставив сжаться демоническое сердце, которое он считал давно окаменевшим. Он не понимал. Это не была ярость соперника или обида — это было нечто глубже, примитивнее, словно у него на глазах отняли нечто, что по праву должно было принадлежать ему. «Она целует не меня», — пронеслось в голове с пугающей ясностью. «Не меня? — мысленно переспросил он себя, и в его душе поднялась буря отвращения и смятения. — Да что со мной происходит? Как можно так... гореть по незнакомке? Кто она вообще такая? Эта девица в смешной одежде, явившаяся из ниоткуда?» Он сжимал каменную колонну так, что под его пальцами крошился мрамор. «Кто ты, чтобы всколыхнуть во мне эту бурю? Почему я хочу не просто обладать тобой, а чувствовать твоё дыхание, раствориться в твоих объятиях, забыться в твоей чистоте? За что мне эти новые, невыносимые терзания?» И тогда, в горниле этой боли, родился план. Холодный, отточенный и безжалостный. Если он не может избавиться от этого чувства, он должен его уничтожить в зародыше. Он должен доказать самому себе, что Луиза — ничто. Ещё одна легкомысленная девчонка, не стоящая его душевных мук. Его взгляд, полный тьмы и решимости, скользнул по счастливой паре. Опасная улыбка тронула его губы. Габриэль получил своё мимолётное счастье. Теперь настал его черёд играть. И на этот раз ставки будут выше, чем когда-либо прежде. Он не просто хотел разрушить их идиллию — он хотел, чтобы Луиза сама, добровольно, отвернулась от сияющего принца и пришла к нему, в объятия тьмы. И тогда, когда она будет принадлежать ему, он сможет либо разбить её сердце, доказав свою победу, либо... либо найти в этом союзе то странное успокоение, которого так отчаянно жаждала его израненная душа. Глава 11 Обаяние Ариоха Сирил приблизился с бесшумной, но неумолимой поступью, нарушив уединение влюблённых. Его голос прозвучал твёрдо, без обычной почтительности, но с оттенком вымученного терпения: — Ваша светлость, вы отдохнули. Не пора ли вспомнить об обязанностях? Отчёты из казначейства, жалобы из Северных провинций и вопросы о новых торговых путях ждут вашего внимания. Габриэль вздрогнул, словно очнувшись от прекрасного сна. Он на мгновение закрыл глаза, чувствуя, как тяжесть короны вновь ложится на его плечи. За фасадом волшебного мира с летающими конями и поющими камнями скрывалась прозаическая, но жизненно важная машина управления — бюрократия, финансы, бесконечные решения. Благодаря своему блестящему образованию и врождённой прилежности он всегда поддерживал в этом механизме безупречный порядок. Но сейчас мысль о погружении в цифры и документы была ему ненавистна. Сирил, видя его колебание, мягче обратился к Луизе: — Мисс, пока его светлость занят, вы могли бы прогуляться. Наш городок полон диковин, а неподалёку есть мирная деревушка, живущая в тени дворца. Сулейман составит вам компанию. Не волнуйтесь, — он слегка склонил голову, — к вечеру вы обязательно встретитесь. Габриэль с болью в сердце смотрел на Луизу. Ему хотелось отбросить все свитки и указы, забыть о долге и провести день с ней, исследуя мир, который заставлял её глаза сиять. Но он вспомнил о жертве своей матери, заточённой в башне ради спокойствия королевства. Он вспомнил о доверии своих подданных. Его собственное счастье не могло быть куплено ценой их благополучия. С глубокой, безмолвной грустью в глазах он взял руку Луизы и тихо произнёс: — Не волнуйся. Я буду ждать этой встречи всем сердцем. И я никуда тебя не отпущу, — в его голосе звучала не только нежность, но и стальная решимость. Его взгляд встретился с взглядом Сулеймана. Молчаливый великан, понимающе и одобрительно кивнул — этот кивок был красноречивее любых клятв. Он охранял не просто гостью; он охранял сердце своего принца. И ни одна сила в этом или ином мире не могла бы нарушить этот долг. Луиза шла по вымощенной светящимся камнем улице в сопровождении Сулеймана. Великан шагал беззвучно, его исполинская фигура заслоняла солнце, но вызывала не страх, а странное чувство защищённости. Их целью была лавка портного, известная далеко за пределами города. Предстоящий бал в честь основания города обязывал Луизу выглядеть соответственно — ведь теперь она была почётной гостьей дворца, и все взгляды будут прикованы к ней. Лавка оказалась не просто магазином, а настоящим музеем материй и силуэтов. Воздух здесь был другим, пропитанным терпковатым ароматом старинного дерева, тонкими нотами пергамента и едва уловимым дыханием засушенных лавандовых букетов, будто само время здесь замедлило свой бег. Рулоны тканей, висящие под потолком, переливались всеми цветами радуги, а некоторые даже теми, которых нет в обычном спектре. Хозяин лавки, маленький юркий человечек в очках с множеством линз, парил на небольшой облачной платформе, доставая товар с самых верхних полок. Луиза, заворожённая, выбрала платье цвета утреннего неба, расшитое тысячами мелких камней, мерцавших, как настоящие звезды. К нему — туфли из тончайшей кожи, похожие на две хрустальные туфельки. Передавая служанке лавки тяжёлый кошелёк, подаренный Сирилом, она неловко двинулась, и кошелёк выскользнул из её рук. Прежде чем он успел упасть на пол, из тени между стеллажами возникла ловкая, изящная рука в чёрной перчатке и подхватила его. Луиза подняла глаза и встретилась взглядом с Ариохом. Он был ослепителен. Одетый в тёмный, почти чёрный камзол из бархата, отороченный серебряной нитью, и облегающие штаны, он казался воплощением ночной элегантности. Его улыбка была ослепительной и в то же время опасной, а бирюзовые глаза, казалось, видели её насквозь, проникая в самые потаённые уголки души. Луиза слышала, как по лавке прокатился вздох восхищения, он действительно сводил с ума половину города, и никто не подозревал о демоне, скрывающемся под этой божественной внешностью. — Кажется, вы что-то уронили, — его голос прозвучал бархатно и насмешливо. Он протянул ей кошелёк, его пальцы слегка коснулись её ладони. Луиза инстинктивно отшатнулась, как от прикосновения раскалённого металла. Сулейман, стоявший позади, издал низкий, предупреждающий гул, но остался на месте, внимательно наблюдая. — Не бойтесь, — Ариох мягко улыбнулся, но в его глазах плясали весёлые чертики. — В этот раз я не за тем пришёл, чтобы пугать вас. Я просто выбираю костюм для бала. Должен же я как-то соответствовать своей репутации загадочного и зловещего красавца, не так ли? — Он бросил взгляд на её платье. — Отличный выбор. Голубой... Он подчёркивает чистоту. Очень трогательно. Его слова прозвучали как комплимент, но Луиза почувствовала в них скрытую насмешку. Она молча взяла кошелёк, чувствуя, как щёки пылают. — Благодарю, — сухо сказала она. — Всегда к вашим услугам, — он сделал изящный, почтительный поклон, но его взгляд, полный вызова и какого-то странного любопытства, никогда не отрывался от её лица. Он выпрямился, и его улыбка стала ещё более загадочной. — Кстати о бале... Вы ведь знаете, что по традиции гостья должна открыть первый танец? — Его бирюзовые глаза сверкнули аметистовыми искорками. — Интересно, с кем вы его разделите. С моим благородным кузеном, чьи танцы так же правильны, как дворцовый протокол? Или... — он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе, — ...с кем-то, кто способен увлечь вас за пределы привычных ритмов? Сулейман издал ещё один, более громкий предупреждающий гул. Ариох лишь скользнул по нему беглым взглядом. — Не волнуйся, старый друг, — произнёс он, обращаясь к великану. — Я лишь интересуюсь планами нашей прелестной гости. В конце концов, бал — это не только церемония, но и... возможность для неожиданных открытий. Он снова посмотрел на Луизу, и теперь в его взгляде не было насмешки. Была лишь напряжённая, почти физическая пытливость, будто он пытался разгадать загадку, которую она собой представляла. — До бала, мисс Луиза, — его голос прозвучал как обещание и предупреждение одновременно. — Надеюсь, ваш выбор будет... интересным. И с этими словами он растворился в лабиринте стеллажей с тканями, оставив после себя лишь лёгкий шлейф аромата ночных цветов и облако невысказанных намёков. Луиза непроизвольно сжала в руке кошелёк, всё ещё чувствуя на ладони призрачное тепло его прикосновения. Мысль о бале внезапно наполнилась новым, тревожным смыслом.