Луиза. Не та Вселенная

Глава 16 Леди Риана Ариох не остался на пиру. Он не вынес ни секунды этого зрелища — сияющих глаз Габриэля, румяных щёк Луизы, всеобщего ликования. Он вылетел в ночное окно, как хищная птица, гонимая болью, что разрывала его изнутри. Ему нужно было забыться. Заглушить этот рёв в душе физической болью, чужими страстями, чем угодно. Его взгляд, горящий яростью и отчаянием, упал на знатную даму, только что покинувшую пир в сопровождении служанки. Она была замужем, известна своим высокомерием и скрытыми пороками. Идеальная жертва. Он спикировал перед ней, возникнув из тьмы так внезапно, что служанка с визгом отпрянула. Дама, леди Риана, вздрогнула, но не закричала. Её глаза, полные изначального страха, встретились с его пылающим бирюзовым взглядом — и в них вспыхнул ответный огонь, тёмный и порочный. — Ваша светлость... — начала она, но голос её дрогнул. Ариох не стал тратить слов. С яростной, почти грубой силой он притянул её к себе, его губы обрушились на её губы не в поцелуе, а в захвате. Она издала удивлённый звук, её тело на мгновение напряглось, но затем обмякло, поддавшись могущественному напору его демонической воли и её собственному, давно скрываемому, сладострастию. Она не сопротивлялась. Не могла. Он внёс её в свои покои — место, где роскошь становилась мрачной и тяжёлой. Тёмный бархат, чёрное дерево, серебряные акценты, похожие на лезвия. Он сбросил её на массивное ложе, и шёлк её платья с треском поддался его нетерпеливым рукам. В его движениях не было ни нежности, ни ласки — лишь голодная, отчаянная ярость. Он обладал ею стремительно и страстно, словно впервые в жизни желал женщину. Но в его помутнённом сознании был не её образ. Он видел тёмные волосы Луизы, чувствовал её гибкий стан, слышал её тихий вздох. Каждое прикосновение к чужой коже было мукой, и каждое стоны леди Рианы, полные неконтролируемого наслаждения, были ему ненавистны. Она кричала, цеплялась за него, но для него она была лишь бледной тенью, заменой, которая не могла утолить его жажду. Это была не страсть, а наказание. Наказание для себя и для этой женщины, ставшей орудием его самоистязания. Он истреблял в её лице собственную боль, свою невозможную любовь, свою проклятую природу. А когда всё закончилось, он отстранился, оставив её измождённую и трепещущую на смятых простынях. Его собственное тело было удовлетворено, но душа оставалась пустой и выжженной. Он стоял над ней, отворачиваясь, смотря в тёмное окно, и снова был один на один со своей тьмой. Единственная женщина, которую он по-настоящему желал, сейчас была в объятиях другого, и эта мысль жгла его сильнее любого адского пламени. Леди Риана медленно пришла в себя, её тело ещё трепетало от остаточных судорог наслаждения. Она потянулась к нему в полумраке, её пальцы коснулись его спины. — Ваша светлость... — её голос был хриплым и влажным. — Это было... — Уходи, — его голос прозвучал глухо, как удар камня о камень. Он не оборачивался. Она замерла, оскорблённая и сбитая с толку. — Но я... — Я сказал, уходи! — он обернулся, и в его глазах бушевала такая дикая ярость, что она инстинктивно отпрянула, срываясь с постели. — Ты получила то, чего хотела. Теперь исчезни. Он наблюдал, как она, дрожа, накидывает разорванное платье, и чувствовал лишь презрение — к ней, к себе, ко всей этой грязной комедии. Когда дверь за ней закрылась, он с силой швырнул в стену хрустальный кубок. Осколки со звоном разлетелись по комнате. Это не помогло. Образ Луизы не исчезал. Он видел её не в свадебном платье, а такой, какой запомнил в библиотеке — с твёрдым взглядом и словами, предложившими ему братскую любовь. Эти воспоминания жгли больнее, чем стоны леди Рианы. С рычанием, полным ненависти к самому себе, он сорвал с себя запачканный чужими духами камзол и вышел на балкон. Ночь была прохладной, но его демоническая кровь кипела. Он впился взглядом в освещённые окна покоев Габриэля, представляя, что происходит за ними. Ревность и боль сжимали его горло так сильно, что он почти не мог дышать. «Братская любовь... — мысленно выплюнул он. — Я не хочу быть твоим братом. Я хочу...» Он не смел даже мысленно договорить. Впервые в своей долгой, полной пороков жизни он столкнулся с чем-то, чего не мог ни получить силой, ни купить, ни выманить обманом. Чистота Луизы стала для него самой изощрённой пыткой — он жаждал её, но сам её свет обжигал его, напоминая о том, кто он есть. Он простоял так до самого рассвета, не в силах сомкнуть глаз, пожираемый страстью, которую не мог утолить, и любовью, которую был вынужден скрывать под маской холодного братства. И когда взошло солнце, Ариох поклялся себе, что найдёт способ либо вырвать эту девушку из своего сердца, либо... либо сгорит дотла, пытаясь её завоевать. Леди Риана де Версаль была супругой мэра города, Жака де Версаля — умного, преданного чиновника, чьё сердце безраздельно принадлежало городу и двору. Габриэль глубоко уважал его за честность и трудолюбие. Жак, будучи старше Рианы на пятнадцать лет, влюбился в неё с первого взгляда — юную, прекрасную девушку из обедневшей дворянской семьи, выданную замуж ради выгодной партии. Он осыпал её подарками, но не мог дать того, чего жаждала её пылкая натура — страсти. Риана брела по пустынным утренним улицам, запахнувшись в плащ. Её тело ещё помнило прикосновения Ариоха, а в ушах стоял оглушительный гул стыда и опустошения. Она давно заглядывалась на тёмного принца — этого прекрасного, опасного демона, чьё обаяние сводило с ума половину придворных дам. И теперь, получив то, о чём тайно мечтала, она чувствовала себя... грязной. Использованной и выброшенной, как тряпка. Но странным образом, эта горечь не могла заглушить жгучее воспоминание о наслаждении, которое он ей подарил. Никогда — ни в одной постели с добрым, но скучным Жаком — она не испытывала ничего подобного. Это была всепоглощающая буря, животная страсть, смешанная с болью, которая заставляла чувствовать себя живой. Она остановилась у массивной дубовой двери своего дома, глядя на герб семьи Версаль — две скрещённые лилии, символ чести и долга. Её пальцы сжали складки плаща. Внутри ждал муж, который, вероятно, уже беспокоился о её отсутствии. Человек, давший ей положение, безопасность и скучное благополучие. А в памяти, как наваждение, плясали бирюзовые глаза Ариоха, полные ненависти и страсти, обращённой не к ней, а к призраку другой женщины. Она была всего лишь заменой. И самое ужасное было в том, что даже осознавая это, её тело и израненная душа снова жаждали его. Эта мысль вызывала такую волну самоотвращения, что её чуть не вырвало прямо на пороге собственного дома. Она глубоко вздохнула, вытирая слёзы, и вошла внутрь, чтобы надеть маску примерной супруги мэра, в то время как внутри неё бушевал ураган стыда, тоски и порочного, неутолимого влечения к тому, кто считал её ничем. Дверь закрылась за Рианой с глухим стуком, окончательно отсекая её от бурной ночи. В прихожей пахло воском и яблоками — знакомый, уютный запах, который теперь казался ей удушающим. — Риана? — из кабинета донёсся спокойный голос Жака. — Это ты? Она замерла, прижимаясь спиной к холодной древесине двери, стараясь выровнять дыхание. — Да, я, дорогой. Он вышел в коридор. Жак де Версаль был человеком крепкого сложения, с умными, добрыми глазами и сединой у висков, которая делала его благородным. На нём был домашний халат, а в руке он держал пергаментный свиток. — Я начал волноваться. Пир закончился давно, — в его голосе не было упрёка, лишь забота. Он подошёл ближе, и его взгляд стал внимательным. — Ты бледна. Ты хорошо себя чувствуешь? Его рука потянулась, чтобы прикоснуться к её щеке, но Риана невольно отшатнулась. Прикосновение мужа, обычно такое тёплое и безопасное, сейчас вызывало у неё дрожь. Ей казалось, что на её коже всё ещё горит след от прикосновений Ариоха. — Я... просто устала, — она поспешно прошмыгнула мимо него, направляясь к лестнице. — Пир был долгим. Я хочу прилечь. — Конечно, дорогая, — он смотрел ей вслед, и на его лице застыла лёгкая тень озабоченности. — Прикажи служанке приготовить тебе успокоительный чай. Риана молча кивнула, поднимаясь по ступеням. Каждый шаг давался ей с трудом. Она чувствовала себя предательницей. Не только потому, что изменила мужу, а потому, что в её сердце не было раскаяния. Была лишь пустота, перемешанная со стыдом и... жгучим, постыдным желанием повторить всё снова. В своей роскошной спальне, отделанной шелками и дорогим деревом, она сбросила плащ и подошла к зеркалу. На её шее алели следы, оставленные губами Ариоха. Она провела по ним пальцами, и по телу пробежала странная дрожь — смесь отвращения и возбуждения. «Он использовал тебя, и ты это знаешь», — сурово сказала она своему отражению. «Ты была всего лишь способом забыться. Он даже не видел тебя». Но её тело, её порочное сердце не желало слушать голос разума. Оно помнило ярость его страсти, власть его объятий. И по контрасту с этим, спокойная, предсказуемая жизнь с Жаком вдруг показалась ей тюрьмой. Она упала на кровать, уткнувшись лицом в подушки, и беззвучно зарыдала — не от раскаяния, а от отчаяния. От понимания, что она готова променять всё своё благополучие на ещё одну ночь в объятиях того, кто презирал её, и кто был для неё таким же недостижимым, как луна. Она была в ловушке — между долгом перед добрым мужем и всепоглощающей, разрушительной страстью к демону, для которого она ничего не значила. Глава 17 Муж Сон отступил неспешно, как прилив, оставив после себя ощущение тепла и тишины. Луиза открыла глаза. Комната плавала в золотой пыли полудня, пробивавшейся сквозь щели между занавесями. Она потянулась, и память тела отозвалась сладкой ломотой, смутным эхом недавнего шторма. Потом ее рука нащупала холодную простыню рядом. Пустота. И сквозь дремотную благодать прорвался тонкий, холодный шип страха: а был ли он вообще? Не призрак ли счастья, порожденный одиночеством, приходил к ней ночью? В ту же секунду дверь открылась. Без стука, без скрипа — просто распахнулась, впустив в комнату запах кофе и свежей выпечки. На пороге стоял Габриэль. В его руках был поднос — дымящийся кувшин, две чашки, тарелка с булками, увенчанная алой розой, столь же яркой, как и его улыбка. Но сначала Луиза увидела не это. Сначала она увидела его глаза. Его серые глаза. Цвета зимнего неба перед снегом, цвета мореного дуба и речного тумана. В них плескалось облегчение, столь же огромное, как и ее недавний страх. Они смотрели на нее так, будто видели чудо. И, возможно, так оно и было. Их улыбки встретились без единого слова — две одинокие звезды, нашедшие друг друга в пустоте. — Я не смел тебя будить, — сказал он, и его голос был похож на шелест страниц в старой библиотеке. — Ты спала так крепко. А я… я сидел и смотрел, как ты дышишь. Боялся, что если моргну, ты растворишься, как сон. Он подошел и поставил поднос на покрывало, испещренное смятыми следами их сна. Он присел на край ложа, и его пальцы, знакомые и незнакомые одновременно, откинули с ее щеки непослушную прядь. — Я, кажется, сошел с ума, — прошептал он, и в этих серых глазах, обычно таких спокойных и уверенных, плясали озорные искры. — Я помешан на тебе. Я так тебя люблю. И не хочу отпускать. Никогда. Луиза поймала его руку, прижала ладонь к своей щеке. Его кожа пахла кофе, хлебом и чем-то неуловимо своим, знакомым до боли. — Луиза… — начал он. — …и не надо, — закончила она за него. И тогда он рассмеялся — тихим, счастливым смехом человека, нашедшего утраченную половину своей души. Он наклонился, и его поцелуй был не страстью ночи, а обещанием утра. Обещанием всех утр, что будут с этого дня и до самого конца. Он отклонился назад, и его серые глаза лучились теплом. Воздух между ними был наполнен ароматом кофе и тихим пониманием, которое не требовало слов. — Я принес тебе завтрак, — произнес он, и в его голосе слышалось легкое смущение. — Будь осторожна, кувшин горячий. Он разлил шоколад по чашкам, и Луиза наблюдала за его движениями — такими уверенными и в то же время такими бережными. Он отломил кусочек круассана и протянул ей. Когда ее пальцы коснулись его ладони, по ее руке пробежала легкая дрожь. — Ты не исчезла, — тихо сказал он, как бы убеждая себя. — Ты все еще здесь. — Я никуда не собираюсь, — ответила она, и ее голос прозвучал твердо, хотя в углах губ играла улыбка. — Разве что, возможно, в соседнюю комнату, чтобы принять ванну. Он покачал головой, и его взгляд стал серьезным. — Тогда я буду ждать. И передам тебе полотенце. И буду стоять на страже, чтобы никто не помешал. — Он снова улыбнулся. — Даже призраки этого замка. Они допили шоколад в комфортной тишине, прерываемой лишь шелестом покрывал и криками птиц за окном. Когда Луиза наконец поднялась с кровати, ее ноги дрогнули, но не от слабости — от переполнявших ее чувств. Она обернулась к нему, и в этот момент солнечный луч упал прямо на его лицо, освещая те самые серые глаза, которые стали для нее целым миром. — Знаешь, — сказала она, останавливаясь в дверном проеме, — твои глаза сегодня цвета утра после бури. Он поднялся и сделал шаг к ней. — Это потому, что ты в них смотришься, — ответил он просто. И в этот момент они оба поняли, что их история только начинается. А завтрак, оставшийся на подносе, мог и подождать.