Луиза. Не та Вселенная

Глава 18 Дела двора. Спор Солнечный Город, чьи медные крыши плавились в свете двух солнц, был для Ариоха лишь фоном к одной-единственной, недостижимой картине: лицу Луизы. Мысль о ней жгла изнутри, и в отчаянной попытке потушить этот огонь, он бросился в объятия Рианы де Версаль. Но даже ее страсть оказалась слабым зельем — утро принесло лишь горькое похмелье и острую, как похолодавшее лезвие, тоску. В кабинете «Склоненная Башня» царил беспорядок, отражающий состояние его души. Ариох отшвырнул перо, и чернильная клякса, словно черная дыра, поглотила отчет о доходах от торговли солнечным камнем. Он смотрел в окно, но видел не двойные тени на площади, а ясные, доверчивые глаза Луизы, которые, он знал, принадлежали другому. Дверь отворилась без стука. В проеме стоял Сирил. Его старые, проницательные глаза, цвета потускневшего серебра, за секунду оценили и хаос на столе, и темные круги под бирюзовыми глазами демона, и тупую боль, застывшую в их глубине. Слуга видел все, с самого начала: и безнадежную страсть Ариоха к Луизе, и эту отчаянную, разрушительную ночь с женой мэра — жалкую попытку забыться. — Ваше Превосходительство, — голос Сирила был ровным, но в нем не было и тени сочувствия к этому маскараду. — Дела Города Двух Солнц требуют вашего присутствия разума. Кажется, вчера вы его окончательно утратили. Ариох не стал отрицать. Он сгорбился в кресле, вырезанном в виде крылатого существа, словно его собственные крылья были опалены. — Оставь, Сирил. Все это прах. — Его голос звучал хрипло. Он пытался стереть память о Луизе прикосновениями другой женщины, и потерпел сокрушительное поражение. Старый слуга молча начал наводить порядок на столе, его движения были безжалостно точны. — Прах имеет свойство попадать в глаза и ослеплять, — заметил он, аккуратно ставя печать на один из свитков. — Его светлость принц Габриэль спрашивал о вас. Дважды. Интересовался, не подскажут ли вам цифры из отчета о расходах стражников Полудня, куда подевались средства, выделенные на их новое обмундирование. Имя «Габриэль» прозвучало для Ариоха как удар хлыста. Габриэль. Муж Луизы. Тот, кто имел право просыпаться рядом с ней, чей смех она слышала каждое утро. — Его светлость, — Сирил продолжил, его тихий голос резал, как бумажный порез, — как раз занимается делами, которые обеспечивают стабильность этого города. В то время как вы… — Взгляд старика скользнул в сторону виллы мэра в районе Вечного Полудня. — …занимались саморазрушением. Игры с женой мэра Версаля не сотрут из вашей памяти ту, что на самом деле владеет вашим сердцем. Они лишь поставят под удар ваше положение здесь. Ее муж не тот человек, чьим тщеславием можно пренебрегать. В глубине старческих глаз Сирила плескалась не жалость к демону-распутнику, а горькое понимание. Он видел перед собой не хищного искусителя, а раненое существо, пытавшееся залить рану ядом, и оттого совершившее глупость, которая могла стоить ему всего. Ариох медленно поднял взгляд. Его бирюзовые глаза, еще секунду назад полые от тоски, вспыхнули холодным внутренним светом. Воздух в «Склоненной Башне» загустел и зазвенел, как натянутая струна. — Не зли меня, Сирил, — голос Ариоха стал тише, но в нем зазвучала сталь. — Я могу тебя удушить одним взглядом. И не притворяйся, будто не веришь. Сирил не отступил, но его старческие пальцы слегка сжали край папки. — Да, вы так всегда говорите, когда вас загнали в угол. Но я знаю, что в вас живет и свет. Я стар, но не глуп. А вы… вы импульсивны и влюблены. Это опасная комбинация. — Нет, Сирил, — Ариох поднялся с кресла, и тень от него затмила половину кабинета. — Я не просто влюблен. Я сокрушен. А это куда хуже. И я погублю любого, кто встанет на моем пути. Ты отлично знаешь, на что я способен. Он медленно провел рукой над столом. — Отчет я сделал. И случилось нечто, от чего у Сирила похолодела кровь. Разбросанные свитки сами взметнулись в воздух и ровными стопками улеглись в резные ящики стола. Чернильная клякса на пергаменте испарилась, не оставив и следа, а волокна бумаги переплелись, вернув документу первозданную гладкость. В воздухе запахло озоном и древней пылью. Сирил побледнел, его невозмутимость наконец треснула. — Вы не должны были применять магию! Вы знаете, как это опасно! Здесь, в сердце цитадели… Но он не успел договорить. Только он промолвил эти слова, как стены дворца содрогнулись. С потолка посыпалась мелкая пыль, зазвенели хрустальные подвески люстры. Глухой гул, будто пробудившийся великан, прошел по самым основаниям каменной кладки. Сирил схватился за спинку стула, чтобы удержаться на ногах, его глаза с ужасом смотрели на Ариоха. А демон стоял, не шелохнувшись, и смотрел на свои руки, с которых медленно сходил малиновый отсвет уходящей магии. Он сам казался ошеломленным силой, которую выпустил на волю. — Видишь? — прошептал он, и в его голосе слышалась не триумф, а горькая обреченность. — Даже камни этого места откликаются на мою боль. Так что не читай мне проповеди, старик. Просто… не зли меня. Тишина в библиотеке была теплой и живой, наполненной лишь шелестом страниц под пальцами Луизы и скрипом пера Габриэля. Они сидели рядом, не говоря ни слова, но воздух между ними вибрировал от безмолвного понимания. Луиза пыталась читать старинный фолиант, но буквы расплывались перед глазами, когда она чувствовала на себе взгляд мужа. Габриэль, в свою очередь, делал вид, что углублен в государственные отчеты, но его мысли были целиком заняты женщиной рядом. Их взгляды встречались, и на губах обоих расцветали одинаковые, беззащитные улыбки, словно они делились великой, сладкой тайной. Дверь отворилась с тихим щелчком, нарушив зачарованную атмосферу. В проеме стоял Ариох. На его лице играла безупречно искренняя улыбка, но его бирюзовые глаза на мгновение застыли, впитывая картину семейного уюта, которая обожгла его изнутри, как кислотой. — Поздравляю — голубки! — его голос прозвучал легко и приветливо, без единой фальшивой ноты. И в этот миг его обостренные чувства, накаленные недавним использованием магии и бурей собственных эмоций, уловили то, что было бы скрыто от любого смертного. Он четко почувствовал запах на теле Луизы — тончайшую смесь ее собственного, цветочного аромата с терпким, знакомым запахом Габриэля, вплетенным в запах утренней пены для ванн. Но ни одна пена в мире не могла смыть этого метафизического следа обладания, этой ауры близости, которая окутывала их обоих, связывая в единое целое. Сердце Ариоха сжалось в груди с такой силой, что на мгновение перехватило дыхание. От явности этого доказательства, от яростной, бессильной злости. Но ни один мускул не дрогнул на его прекрасном лице. Он даже сделал шаг вперед, и его поза была открытой и любезной. — Надеюсь, я не прервал столь важные государственные... и литературные изыскания? — он мягко кивнул в сторону книги в руках Луизы, и в его взгляде, обращенном к ней, вспыхнула и тут же погасла молния обжигающей нежности. Он заставил себя улыбнуться Габриэлю, вложив в эту улыбку всю силу своих демонических чар, всю мощь притворства, отточенного веками. — Я по поводу отчетов по стражникам Полудня, Габриэль. Все недочеты устранены. — Он сказал это безупречно ровным тоном, словно в его душе не бушевал ураган, готовый сорваться с цепи и смести с лица земли этот уютный кабинет, этих двух счастливых людей, этот невыносимый, сладкий яд их любви. Ариох сделал шаг вперед, его взгляд прилип к Луизе с мучительной нежностью. — Как спали, прекрасная Луиза? — его голос дрогнул, выдав ту боль, которую он тщетно пытался скрыть за маской любезности. Но Луиза, подняв на него свои сияющие глаза, казалось, не видела этой агонии. Она улыбнулась ему тому милому, ничего не значащему улыбкой, которую дарят старым друзьям. — Прекрасно, благодарю, Ариох, — ответила она, но тут же повернулась к Габриэлю, как цветок поворачивается к солнцу, вся поглощенная его присутствием. Эта простая, естественная непреднамеренность вонзилась в Ариоха острее любого кинжала. Боль от осознания, что он для нее — всего лишь фон, знакомый шум, пронзила его невыносимой мукой. И это терзание заметил один Габриэль. Его собственный, счастливый покой сменился холодной настороженностью. Он видел блеск в глазах Ариоха, слышал дрожь в его голосе. — Луиза спала глубоким, безмятежным сном, — холодно, почти отрезал Габриэль, отвечая за жену. Его взгляд, обычно теплый, стал твердым и оценивающим, встретившись с взглядом брата. — Ей не мешали даже ночные шумы в саду. В воздухе повисло напряженное молчание. И тут Луиза, словно проснувшись от наваждения, наконец ощутила ледяную волну, исходящую от мужа. Она посмотрела на Габриэля с легким укором и недоумением, шокированная этой внезапной жестокостью по отношению к его же брату. А Ариох стоял, совершенно беззащитный в своей ране. Маска любезности треснула и упала, обнажив на мгновение подлинное, искаженное страданием лицо. Он был уязвлен, унижен и раздавлен — и тем, что его боль осталась невидимой для Луизы, и тем, что была так безжалостно распознана и выставлена напоказ Габриэлем. Он не произнес ни слова, лишь коротко кивнул, развернулся и вышел из библиотеки, оставив за собой звенящую, отравленную тишину. Дверь с силой распахнулась вновь, и Ариох, бледный от сдержанной ярости, стоял на пороге. Его бирюзовые глаза, еще недавно полые от боли, теперь пылали холодным огнем. — Ты, любезный братец, — его голос прозвучал резко, словно удар хлыста, — лучше бы занялся делом, а не нежностями в рабочее время. Дела двора, или ты забыл? Он смотрел на Габриэля с откровенным вызовом, вся его поза излучала угрозу. Он не мог простить себе той слабости, что проявил минуту назад, позволив врагу увидеть свою уязвимость. Теперь ему требовалось взять реванш, ранить в ответ. — Ты щеголь, — продолжал Ариох, ядовито оглядывая безупречный камзол Габриэля. — Только и знаешь, что наряжаться да томно вздыхать. А между тем, отчеты по стражникам Полудня ждут не дождутся, когда ты снимешь с них розовые очки и взглянешь на реальные цифры. Габриэль медленно поднялся. Тишина в библиотеке стала гулкой и звенящей. Холодность в его глазах сменилась стальным блеском. — Реальные цифры, брат? — он сделал шаг навстречу. — Или те, что ты исправляешь магией, когда тебе вздумается? Ты думаешь, я не чувствую, как камни цитадели содрогаются от твоих выходок? — О, я уверен, ты чувствуешь многое, — парировал Ариох. — Особенно когда это касается твоего комфорта. Проверь-ка смету на содержание конюшен. Мне кажется, кто-то завышает цены на овес, чтобы насытить собственный карман. — Это смехотворное обвинение! А твои махинации с налогами на солнечный камень? Цифры не сходятся, Ариох! — Цифры всегда сходятся, если уметь их читать! В отличие от некоторых, я не плаваю в сентиментальных грезах, а занимаюсь реальной работой! Они стояли друг напротив друга, разделенные лишь шириной персидского ковра. Слова их были о делах, о цифрах, о долге. Но в воздухе висел невысказанный, главный упрек, который оба понимали: «Ты отнял у меня её». «Она никогда не была твоей». Луиза, застывшая в кресле, смотрела на них с растущим ужасом. Она видела, как братья, всегда державшиеся с холодной вежливостью, сейчас готовы были вцепиться друг другу в глотку. И сквозь ширму их спора о финансах и отчетах она с ужасом осознала истинную причину этого внезапного раздора. Причину, которая сидела тут же, в этой комнате, и не могла понять, как стала яблоком раздора между двумя могущественными братьями. — Прекратите! — вскричала Луиза, вставая между ними. Ее голос, обычно такой мягкий, прозвучал с неожиданной силой, заставив обоих на мгновение замолчать. — Вы же братья! — Он всего лишь кузен, — сквозь зубы прошипел Ариох, его ярость исказила красивые черты. — Даже трон ему достался только потому, что я не могу... — он резко замолчал, сжав кулаки, с силой вдавливая в себя слова, которые не имел права произнести. Воздух сгустился от невысказанной тайны. Луиза знала, что Ариох не простой смертный, что в нем живет темная сущность. Но она не знала главного — о демонической жажде, что пылала в его жилах, унаследованной от матери, древнего воплощения зла, которая погубила их общего отца и навеки заточила мать Габриэля в хрустальную темницу Башни. Той самой жажде, которую можно было утолить только кровью и которая навсегда закрывала для него путь к трону. Габриэль наблюдал за его борьбой с ледяным спокойствием, в котором читалось понимание всей глубины его муки. — Не можешь что, Ариох? — тихо спросил он, и в его вопросе был не вызов, а почти что жалость. — Договори. Скажи ей, почему сын Повелителя Теней не может унаследовать Солнечный Престол. Расскажи, что скрывает твоя изысканная внешность. Ариох отшатнулся, словно от удара. Его гнев сменился чем-то более страшным — бездонным, вековым стыдом. Он посмотрел на Луизу, пытаясь прочесть на ее лице ужас или отвращение, но увидел лишь растерянность и боль. — Ты прав, Габриэль, — прошептал он, и его голос внезапно осип. — Я всего лишь кузен. И мне здесь не место. И прежде чем Луиза успела найти слова, он резко развернулся и вышел, на этот раз навсегда оставив в библиотеке тяжелое, отравленное молчание и горькое осознание той бездны, что лежала между двумя братьями, — бездны, выкопанной не ими, но ставшей их проклятием. Глава 19 Тайна Ариоха Сумерки окрасили покои леди Рианы в густые сиреневые тона. Воздух был влажным и ароматным от масел, что растворялись в воде мраморной ванны. Она полулежала, запрокинув голову, ее распущенные волосы стелились по воде темным шелком. Служанка, молчаливая тень, накинула на плечи госпожи тонкий полотняный покров, когда вдруг замерла, почувствовав ледяное дуновение. Риана открыла глаза — и увидела в высоком окне, уже остывающем от дневного зноя, две точки яркого, неземного бирюзового света. Они горели страстью и голодом. Она не испугалась. На ее губах дрогнула узнающая, торжествующая улыбка. Ариох шагнул в комнату из сгустившейся тьмы. Он был бледен, прекрасен и опасен. В его глазах читалась не просто похоть, а отчаянная, всепоглощающая тоска, которую он пришел утолить самым прямолинейным и жестоким способом. — Уйдите, — бросил он служанке, не глядя на нее. Та исчезла беззвучно, как мысль. Риана медленно поднялась, позволяя влажному покрову соскользнуть с ее тела. Она была прекрасна в своей наготой, уверенная в своей власти. Но власть ее была иллюзорной перед лицом той силы, что двигала им. Он приблизился, и его пальцы впились в ее плечи с такой силой, что на нежной коже проступили багровые следы. Она вскрикнула — не от страха, а от предвкушения, ее тело обмякло в его объятиях, отдаваясь трепету, боли и наслаждению. — Ариох… — прошептала она. Но он не слушал. Его губы приникли к ее шее, к тому месту, где под тонкой кожей струилась жизнь. Укус был стремительным и точным — не нежным укусом любовника, а хищным броском. Риана застонала, ее пальцы впились в его темные волосы, прижимая его ближе. Кровь хлынула ему в рот, обжигающе горячая, сладкая от ее страстного желания. Он пил жадно, с закрытыми глазами, пытаясь захлебнуться этим эликсиром, чтобы забыть другой вкус — вкус чистой, недосягаемой любви. Каждый глоток был попыткой затопить огонь в душе огнем плоти. Но жажда была утолена слишком быстро. Ярость — нет. Оттолкнувшись от ее шеи, он с силой привлек ее к себе. Его поцелуй был уже не лаской, а нападением. В его прикосновениях не было ни нежности, ни уважения — лишь яростная, отчаянная попытка выплеснуть всю боль своего сердца, всю безумную страсть, которую он испытывал к другой. Он овладевал ею с жестокостью, заставляя мрамор ванны леденеть от жара их тел, а стекла окон — звенеть от ее стонов, в которых смешалась боль и экстаз. Он искал в ней забвения, пытаясь стереть память о Луизе жаром чужой плоти и сладким ядом чужой крови. Но чем яростнее была его страсть, тем глубже становилась пустота внутри, которую не могла заполнить ни одна смертная женщина. Тело Рианы еще трепетало в истоме, ее губы расплылись в блаженной улыбке. Она потянулась к нему, ее пальцы лениво скользнули по его руке. — Я люблю тебя, — прошептала она, ее голос был густым и влажным от наслаждения. — Я вся твоя. Я буду твоей рабой, кем ты захочешь. Забери меня. Эти слова прозвучали для Ариоха как удар хлыста по обнаженной душе. Он замер, и в его прекрасных чертах исказилась гримаса леденящего ужаса. Это были почти те же слова, что он, сокрушенный и беззащитный, обращал к Луизе. Я твой. Забери меня. Омерзение, горькое и едкое, поднялось у него в горле. Оно было направлено на эту женщину, так легко бросившуюся в рабство, и — с удесятеренной силой — на самого себя. Как я жалок, — пронеслось в его сознании. Я, требующий обожания от одной, пользуюсь похотливой преданностью другой. Что же Луиза думает обо мне? Неужели она видит ту же грязь и чувствует то же отвращение? На миг его сердце, закованное в лед, пронзила острая жалость — к Риане, к себе, ко всей этой порочной карусели желания и отчаяния. Но миг прошел, оставив после лишь горький осадок. Его рука, которую она ласкала, дернулась как от прикосновения раскаленного металла. — Не прикасайся ко мне! — его голос прозвучал резко и холодно, отсекая все иллюзии. Он отшвырнул ее руку, вскочил с ложа и, не оглядываясь на ее ошеломленное, растерянное лицо, умчался прочь из опочивальни, словно за ним гнались сами фурии его собственного стыда. Он бежал от отражения своего унижения, которое видел в ее преданных глазах, и от невыносимой мысли, что Луиза, быть может, права, отстраняясь от него. Ведь он и впрямь был чудовищем. Габриэль ворвался в покои Луизы, его лицо было искажено тревогой и раскаянием. Он опустился перед ней на колени, схватив ее руки. — Прости меня за мою холодность, — выдохнул он, прижимая ее ладони к своему лбу. — Но когда он рядом... я схожу с ума. Луиза, ты же видишь, он опасен. Он хочет отомстить мне, владеть тобой... Он говорил быстро и горячо, не признавая и не допуская той ужасающей мысли, что ярость Ариоха может корениться не в мести, а в настоящей, искренней любви. Луиза смотрела на него, и ее взгляд постепенно теплел, наполняясь нежностью и легкой грустью. — Габриэль, мой милый, — тихо сказала она, высвобождая одну руку, чтобы коснуться его щеки. — Никогда не отвечай за меня. И никогда не думай, что я не вижу того, что происходит. Мне жалко Ариоха. Он не такой плохой, каким ты его видишь. Габриэль замер. Его кулаки сжались до белизны, и по его телу пробежала судорога сдерживаемой ярости. Он сделал глубокий вдох, пытаясь обрести контроль, и произнес намеренно спокойно, но каждое слово было подобно осколку льда: — Ты не понимаешь. Ты не знаешь, на что он способен. Это не моя тайна... но я обещал ничего от тебя не скрывать. — Он поднял на нее взгляд, полный мрачной решимости. — Он... кровопийца. Убийца. Ему нужна кровь, чтобы утолить жажду демона. На нем проклятье его рода. Он ждал. Ждал ужаса, отвращения, страха в ее глазах — той естественной реакции, которая оправдала бы его ненависть и страх. Но вместо этого на лице Луизы появилось что-то странное. Не ужас, а глубокая, бездонная печаль. Ее губы дрогнули. — Бедный... несчастный Ариох, — прошептала она, и в ее голосе звучала настоящая боль. — Как же ему сложно живется. Как же он должен страдать... Габриэль от изумления буквально рухнул в ближайшее кресло. Воздух вырвался из его легких вместе с последними остатками гнева, оставив лишь пустоту и полное, оглушающее недоумение. Он смотрел на жену, не в силах найти слов. Веками он видел в брате лишь монстра, несущего угрозу, а она, с первого взгляда, увидела в его проклятии — страдание. Ошеломлённый, Габриэль смотрел на Луизу, в её глазах не было и тени лжи или ужаса — лишь глубокая, бездонная печаль. Эта печаль растаяла его ярость быстрее, чем любое пламя. В нём что-то перевернулось. — Ты... ангел, — его голос сорвался, став низким и хриплым от нахлынувших чувств. — Ты не видишь зла, потому что сама соткана из света. Ты так прекрасна... и так чиста... Но в этих словах, полных обожания, зазвучала новая, тёмная нота — страсть, смешанная с горькой ревностью. Мысль о том, что её сострадание, эта божественная доброта, может быть обращена не только к нему, а к тому, в ком он всегда видел лишь чудовище, заставила его сердце сжаться в новом, мучительном порыве. Он потянулся к ней, и его руки обвили её талию не с нежностью, а с внезапной, почти отчаянной силой. Он прижал её к себе так крепко, будто хотел вобрать в себя, спрятать от всего мира, от любых посторонних взглядов и мыслей. Луиза на мгновение замерла, но затем её тело ответило на его порыв. Её руки обвили его шею, пальцы вплелись в его волосы. В её ответном объятии не было сопротивления — лишь та же буря взаимных чувств: любовь, смешанная с горечью только что прозвучавших признаний, и острый, животный страх за того, кого любишь. Страх перед той тенью, что нависла над их счастьем. Он искал её губы, и их поцелуй был не мягким и нежным, а горьким и требовательным. Это был поцелуй-утверждение, поцелуй-молитва и поцелуй-битва одновременно. Они отдавались этой страсти, как тонущие хватаются за соломинку, пытаясь в жарке плоти забыть о леденящем душу ужасе реальности, о демоне, чья тень легла между ними, и о проклятии, которое могло разрушить их хрупкий мир. В этой комнате, залитой мягким светом, они искали спасения друг в друге, зная, что за стенами их покоев бушует буря, способная поглотить всё.