Долг

Буцума не просто касался — он владел. Каждое движение его пальцев было медленным, намеренным, будто он разворачивал свиток с древними письменами, которые только ему разрешено читать. Таджима сглотнул, чувствуя, как его кожа горит под этим прикосновением, словно по ней рассыпали раскаленные угли. — Ты даже не представляешь, как долго я ждал этого, — голос Буцумы прозвучал густо, как мед, стекающий в пустоту между ними. Он наклонился ближе, и его губы коснулись шеи Таджимы — не поцелуй, а скорее отметка. Укус, достаточно легкий, чтобы не оставить синяка, но достаточно резкий, чтобы заставить младшего вскрикнуть. — Ты мой, — прошептал Буцума, и в этих словах не было вопроса. Только констатация факта. Его ладонь скользнула под простыню, обнажая бедра Таджимы, и тот замер, чувствуя, как мурашки бегут по коже. — Д-договор… — попытался протестовать Таджима, но голос предательски дрогнул. Буцума рассмеялся — низко, глубоко, будто земля перед землетрясением. — Договор? — Он провел пальцем по внутренней стороне бедра, заставив Таджиму вздрогнуть. — Ты думаешь, я подписывал его ради денег? Его рука сжала бедро, ногти впились в кожу, оставляя полумесяцы. — Я подписал его, потому что хотел этого. Таджима зажмурился, но Буцума тут же грубо взял его за подбородок. — Смотри. И Таджима послушался — потому что не мог иначе. Глаза Буцумы горели, как угли в печи, а губы растянулись в ухмылке, когда он почувствовал, как тело под ним ответило на прикосновение. — Вот и хороший мальчик…