Долг

Буцума не торопился. Каждое движение его пальцев было выверенным, как умелый нож мясника, разделывающего тушу. Он чувствовал, как Таджима содрогается под его прикосновениями, как его тело сопротивляется и тут же сдаётся, подчиняясь грубой ласке. — Ты дрожишь, — прошептал он, губы скользнули по мокрому виску, оставляя за собой горячий след. — Как кролик в зубах волка. Таджима стиснул зубы, но стон всё равно вырвался наружу, когда пальцы Буцумы вошли в него глубже, растягивая, готовя. Боль смешивалась с чем-то сладким и липким, как мёд на лезвии. — Ненавижу тебя, — выдохнул Таджима, но его бёдра сами приподнялись навстречу, предательски жаждущие. Буцума рассмеялся — низко, глухо, как гром перед бурей. — Врешь. Он наклонился, впиваясь зубами в плечо, оставляя синяк-напоминание, пока его свободная рука расстёгивала пояс. Горячая тяжесть прижалась к внутренней стороне бедра Таджимы, заставляя его вздрогнуть. — Смотри, — приказал Буцума, захватив его за подбородок. — Смотри, как я тебя разрываю. И вошёл резко, без предупреждения. Таджима вскрикнул, ногти впились в спину Буцумы, оставляя красные полосы. Боль прожигала, как раскалённый клинок, но уже через мгновение она начала превращаться в нечто иное — волны жара, растекающиеся по животу. — Да… вот так, — Буцума дышал ему в губы, каждый толчок заставлял Таджиму отчаянно цепляться за него. Где-то вдали разбилась чашка — может, её смахнули, может, это просто кровь стучит в висках. Таджима уже не понимал. Мир сузился до этого момента, до тела над ним, до голоса, который шептал: — Ещё немного… и ты сломаешься окончательно.