Долг

Буцума не ослаблял хватки, каждый толчок загонял Таджиму глубже в пучину, где боль и наслаждение сплетались в один клубок. Его пальцы впились в бедра партнёра, оставляя синяки, похожие на отпечатки ночного неба. — Ты так красиво рвёшься, — прошипел он, чувствуя, как Таджима сжимается вокруг него, словно пытаясь удержать, прогнать, принять. Губы скользнули по шее, оставляя влажный след, а зубы вонзились в мягкую кожу, вырывая ещё один прерывистый стон. Таджима выгнулся, его тело извивалось, словно пойманная на крючок рыба, но бедра предательски поддавались каждому движению. — Ненавижу… — снова выдохнул он, но голос дрожал, а пальцы впились в простыни, рваные ногтями. Буцума только усмехнулся, ускоряя ритм, заставляя Таджиму чувствовать каждый дюйм, каждый жгучий момент. — Врешь, — повторил он, захватывая его запястье и прижимая к полу. — Ты обожаешь это. Где-то внутри Таджимы что-то сломалось — может, гордость, может, последняя капля сопротивления. Его тело вздрогнуло, волна накрыла с головой, вырывая долгий, сдавленный крик. Буцума наблюдал, как тот разваливается на части, и чувствовал, как его собственное напряжение достигает предела. — Вот и всё… — прошептал он, прежде чем волна настигла и его, оставив обоих в липком, дрожащем беспамятстве. Но даже сейчас, когда дыхание ещё не выровнялось, он знал — это не конец. А только начало.