Мне нравится твой вкус

      Давайте зададимся вопросом. Зачем? Зачем судьба — или чей-то циничный расчёт — столкнула в своих пропахших деньгами и лицемерием стенах трёх разных, но таких пугающе похожих людей? В чём был истинный замысел этого вечера, который мерцающей трещиной расколол реальность на «до» и «после»? Что рождается на свет, когда в одной точке пространства сходятся интерес, способный препарировать чужую душу без наркоза; жажда, иссушающая годами; желание, граничащее с одержимостью? Ответ прост и страшен: рождается хаос. Или новый, ещё более извращённый порядок.       

      ***

      Первоначальной причиной, побудившей следователя Эндрю Миньярда сунуться на это сборище снобов, где воздух насквозь пропитался фальшью и выдержанным шампанским, был сам организатор. Ичиро Морияма. Человек, чьё имя было синонимом власти и неприкосновенности. Его портреты не сходили с обложек деловых и светских изданий, его улыбка стала символом безнаказанной власти, и именно лихорадочная активность после нескольких месяцев гробового затишья не на шутку встревожила Эндрю. Словно сытый паук, притворившийся мёртвым, вдруг снова начал дёргать за нити своей паутины. В подполье, где тьма сгущается даже в самый солнечный полдень, Морияма проворачивал сомнительные дела, от которых у любого здравомыслящего прокурора поседели бы волосы. Его конкуренты, те немногие, кто осмеливался дышать с ним одним воздухом и претендовать на кусок пирога, исчезали. Один за другим. Бесследно, чудесным образом, в никуда. Либо, что случалось гораздо реже, но производило куда более громкий и зловещий эффект, кончали жизнь самоубийством, не оставляя предсмертных записок и не имея ни единого видимого мотива сводить счёты с жизнью.       Для Эндрю это пахло не просто банальным криминалом. Это пахло безотказной машиной устранения, за которой стоял извращённый, расчётливый ум. С того самого момента, как Миньярд пересёк мост в сторону Манхэттена, перевезя свой нехитрый скарб и коллекцию застарелой паранойи в Нью-Йорк, его личной войной стало очистить этот город от всепроникающей гнили. От таких, как гендиректор «MOR. INTERNATIONAL», и от неуловимой группировки, которую в ФБР с мрачным поэтическим значением прозвали «Всадники Апокалипсиса». За много лет — ни одной зацепки. Ни отпечатка, ни ДНК, ни случайного свидетеля. Пустота, над которой можно было только смеяться безумным, истерическим смехом.       Миньярд, полагаясь на свое «седьмое чувство» — то самое, что звенело тревожным колокольчиком на грани подсознания, — нюхом чуял: Ичиро не просто очередной богатый выродок с раздутым ЭГО. Он был куда опаснее, чем глянцевая картинка. Общество, слепое и тупое в своей всеядности, видело в нём лишь блестящего наследника Кенго Мориямы. Способного юношу, который железной хваткой удержал тонущую компанию, небрежно брошенную ему отцом. Ослепительно красивого молодого человека, который в свои неполные двадцать три женился на такой же драгоценной наследнице семьи Готье, закрепив союз капиталов и кровей. Занимательную личность, чью интимную жизнь и противоречивую биографию можно было пережёвывать, смакуя, словно дорогую икру, на каждом светском рауте — что, собственно, публика и делала с мазохистским наслаждением.       Эндрю же считал всё это дьявольским наваждением. Люди расслаблены и катастрофически доверчивы. Они рассеянны и не способны — или не хотят — разглядеть ту гнусную натуру, что скрывается за лощёной улыбкой и безупречными манерами. Ичиро был опасен не оружием и не мускулами. Он был опасен властью — той всепроникающей, липкой, как нефть, силой, которой добился через старые связи отца или выгрыз сам. И что хуже всего — он умел ею виртуозно пользоваться, достигая любой цели, словно играючи. Для такого человека не существовало слова «нет». Никто не смел ему отказать, никто не рисковал просто покачать головой. С ним не желали связываться ни в правоохранительных органах, предпочитавших зарывать дела в архивы, ни среди продажных политиков, обязанных ему карьерой, ни в других старых семьях — все усвоили жестокий урок: это Сизифов труд. Бесполезная трата времени, сил и, что вероятнее, собственной жизни. В чём бы его ни обвинили, какие бы реальные или ловко сфабрикованные дела ни пытались на него повесить — он выйдет сухим из воды, стряхнёт капли и с ледяной улыбкой продолжит свои тёмные делишки. Миньярд ни секунды не сомневался: «делишки» — слишком мягкое слово для того ада, что он скрывал. Кто-то на самом верху качественно его покрывал, выстраивая непробиваемую стену, чтобы не иметь проблем в дальнейшем. Люди же, трусливые и безропотные перед такими иконами стиля и авторитета, как Морияма, бесили Эндрю до скрежета в зубах. Они сами затягивали петли на своих шеях, при этом аплодируя палачу.       Однако во всей этой дьявольской шахматной партии существовала своя «тёмная лошадка». Фантом, о котором Эндрю было до обидного мало известно, но который внушал трепет и животный липкий страх куда больший, чем сам Морияма. И люди, в отличие от своих масок, этого даже не пытались скрыть. Фамилия этого фантома была — Веснински.       Мероприятие, организованное в честь его внезапного возвращения, стало главной новостью года. Попасть туда было сродни получению индульгенции от самого Папы. Приглашения рассылались не просто избранным, а тем, кого соизволили признать «значимыми фигурами». Чужаков, выскочек, людей без шести поколений голубых кровей в их замкнутом, инцестуальном обществе не любили и никогда не упускали возможности с ледяной улыбкой напомнить о месте у параши. Однако попасть хотели все. Абсолютно, включая тех, кто плевался ядом на прошлых приёмах. Им двигало не любопытство, а почти религиозный экстаз: увидеть живую легенду. Наследника самого Натана Веснински — человека, под чьей тяжёлой, словно гранитная плита, дланью была сосредоточена едва ли не вся власть над страной и за ее пределами. И, что интриговало ещё больше, воспитанника мирового авторитета Стюарта Хэтфорда, чья репутация была столь же безупречной, сколь и пугающей. Информации на самого Натаниэля в полицейских и правительственных базах данных было до оскорбительного мало: семья, дата и место рождения, стандартная школьная карточка с фотографией — и всё. Всю остальную, истинную картину Эндрю пришлось по крупицам, словно мозаику, восстанавливать из обрывков разговоров, липких сплетен и пьяного шёпота, которым был пропитан каждый закоулок так называемого высшего света.       Получалось, надо признать, до безумия занятно. Мать — бесследно исчезла, словно растворилась в воздухе, когда парень ещё ходил в младшую школу. Ни тела, ни записки, ни требований выкупа. А через несколько лет его отец, неприкасаемый титан, был жестоко убит прямо в собственном доме в Балтиморе. Шокированного и онемевшего ребенка в тот же день забрал единственный близкий родственник — дядя по материнской линии, лорд Хэтфорд. До своего совершеннолетия Натаниэль участвовал в светских приёмах, устроенных дядей, и общество с облегчением — или разочарованием? — видело, что мальчик жив, ухожен и с ним, кажется, всё в порядке. Именно в те смутные, полные тайн годы он, по слухам, и пересекся с Мориямой. Говорили, они сошлись не сразу, будто два химических элемента с отсроченным сроком действия, созданных для взрыва. Через примерно полгода их уже считали негласной, но прочной парой. Миньярда же не переставало удивлять и настораживать одно: как консервативный, помешанный на репутации Стюарт Хэтфорд позволил своему драгоценному племяннику столь скандальные однополые отношения, да ещё и с человеком старше на целых пять лет? Что такого знал или имел на Хэтфорда юный Ичиро?       Очевидцы тех событий, а их с годами становилось всё меньше, словно кто-то планомерно прореживал свидетелей, в один голос утверждали: Веснински уже тогда был дьявольски, неординарно привлекателен. Слишком юн, чтобы быть соблазнительным, но достаточно порочен, чтобы сводить с ума одним взглядом из-под ресниц. Тогда единственной и непреодолимой преградой для всех желающих завязать с ним хоть какое-то общение становился Ичиро. Его тотальный контроль, его собственнические объятия, в которых Натаниэль, казалось, просто тонул, не имея права на вдох.       Через какое-то время поползли настойчивые слухи, от которых бомонд замер в шоке: якобы Морияма и Веснински обручились в узком кругу сразу после восемнадцатого дня рождения Натаниэля. Это повергло всех в смятение и истеричный шёпот: как молодой господин великого клана, наследник растущей империи, мог пойти против устоев семьи и выбрать Веснински, пусть и богатого, как Крёз? Как же наследие? Продолжение рода? Династические браки? Такого удара никто не ожидал.       Ещё через несколько месяцев грянул гром: ошеломляющее объявление о свадьбе Мориямы и мисс Готье, которая должна была состояться в кратчайшие сроки. Словно Натаниэля никогда не существовало.       Сразу после этой новости сам Натаниэль попросту исчез со всех радаров, испарился из информационного поля. Лишь спустя долгое время, словно нехотя, стали поступать размытые сведения: он решил путешествовать по миру, набираться опыта, искать себя. Сладкая ложь для утешения толпы.       Организованный в честь возвращения приём стал для Миньярда идеальной легендой. Превосходным поводом оказаться в эпицентре и собрать свежую, не замыленную чужими рапортами информацию об Ичиро. И — о, ирония судьбы, чёрт бы её побрал! — дело резко сдвинулось с мёртвой точки, словно в заржавевший механизм плеснули масла. Всё благодаря павлину, нагло опоздавшему на этот праздник жизни. Павлину, который оказался самим Натаниэлем Веснински. Его наряд был чрезмерно дерзким, вызывающим до зубовного скрежета даже для этого сборища, где каждый норовил выделиться количеством бриллиантов, тяжестью золота или баснословной дороговизной туалета. Это было за гранью: излишне ярко, броско, на грани фола и, кажется, даже хорошего вкуса… и безумно, убийственно ему шло. Одежда сидела как вторая кожа, подчёркивая то, что обычно прячут. Сам Эндрю, будучи аскетом и циником, пришёл в простом чёрном костюме, купленном пару лет назад в каком-то забытом богом ателье в Германии. Никакого намёка на показную роскошь, только удобство и скрытые карманы. Антипод всему этому маскараду.       Истинная, не наигранная реакция Мориямы на появление почётного гостя оказалась дороже любых доказательств. Этот момент стоил всех потраченных нервов. Ичиро был сражён, повержен образом Веснински наповал. Это читалось в том, как он замер с бокалом в руке, превратившись в столб; как потом непроизвольно, забыв о своей хвалёной выдержке и статусе, шагнул вперёд, ведомый одним лишь инстинктом. Как вмиг изменилось его лицо: маска мраморной идеальности треснула, и на свет, словно уродливый зародыш, выступило нечто омерзительно живое, человеческое, мучимое страстями. Эндрю и сам, чего уж греха таить, был ошеломлён. Одно дело — слышать легенды, и совсем другое — воочию увидеть того, о ком так много и истерично шептались. Наследник мастерски, почти профессионально скрывался от объективов папарацци по всему миру, оставляя за собой лишь шлейф мифов. Сочетание буйных, огненно-рыжих локонов, разметавшихся по плечам, и глубоких голубых омутов глаз было идеальной, дьявольской гармонией. Словно сама природа-садистка специально подбирала эти сочные краски, замешивая их в адском котле, чтобы создать лицо, которое, раз увидев, невозможно забыть. Оно будет преследовать в снах.       Наблюдать за крахом Мориямы, пусть мимолётным и тщательно скрываемым, оказалось на редкость приятным бонусом. Не просто так же Ичиро, скользкий ублюдок, трепал нервы Эндрю долгие бесплодные месяцы, тщетно пытаясь вычислить, каким образом безродный следователь получает приглашения на закрытые мероприятия. Веснински же одним своим обманчиво-ласковым, мурлыкающим голосом и убийственно прямолинейной натурой поставил зарвавшегося мужчину в тупик. Ичиро растерялся, словно мальчишка, услышав резкие, не терпящие возражений слова о том, что никакого сотрудничества между ними не было и быть не может. Для чуткого, натренированного взгляда детектива, каким Эндрю себя по праву считал, не осталось незамеченным, как лихорадочно нервничал великий Морияма, пытаясь сохранить остатки лица. Чуть заметное, тиковое подёргивание длинных пальцев, слишком плотно, до желваков, сжатая челюсть, взгляд, который метался, словно загнанный в клетку зверь, между холодной вежливостью и плохо скрытым негодованием. Он напоминал брошенного хищника, у которого отобрали любимую игрушку, посмев сказать «нет».       «Что же, чёрт возьми, между вами произошло?» — мысленно спросил Миньярд, и ответ не заставил себя ждать, проявившись в каждом жесте. Жгучее, концентрированное разочарование и слепая злость, которые клокотали в Ичиро не хуже раскалённой лавы, стали неопровержимыми доказательствами того, что Веснински крепко связан с теневым бизнесом Мориямы. А также — и это куда интереснее — с ним самим лично. Слухи — всего лишь дым, а реальность, как показала практика, всегда преподносила сюрпризы, от которых перекашивало лица. Миньярд давно привык верить лишь собственным глазам и тому, что мог накопать сам. На мучивший его вопрос, какие же именно отношения связывают этих двоих, он нашёл ответ, ловко прибившись к одной из оживлённо жужжащих группок, где с упоением, доходящим до оргазма, перемывали косточки триумфальному возвращению легенды.       «Бывшие недолюбовники, — сделал безошибочный вывод блондин, пригубив дорогое шампанское. — Или, точнее, собственность, которая давно сбежала из твоего вольера и принадлежит теперь только себе. Но ты, придурок, узнаёшь об этом только сейчас, глядя, как она танцует с другим». Будь Эндрю на месте Ичиро, он, наверное, тоже изливался бы желчью и бессильной пеной, увидев, как твой… несостоявшийся любовник? возлюбленный? наваждение? — публично и откровенно танцует с кем-то другим. А потом ещё и целует его на всеобщем обозрении, при свете хрустальных люстр. Да ещё как целует: страстно, с тотальной отдачей и пугающим подчинением своей воле. Сразу видна расстановка сил и то, кто ведёт в этом смертельном танго. А то неприкрытое, щенячье обожание, граничащее с идолопоклонничеством, с которым на Натаниэля смотрел его загадочный сопровождающий… Миньярда аж перекосило. От этого зрелища у самого пересыхало в горле, вызывая неуместную, тёмную жажду обладания.       Теперь, после ослепительного явления легенды во плоти, Эндрю был вынужден согласиться с мнением большинства: Веснински был неотразим, как удар под дых, и, несомненно, мог соблазнить любого, кто падок на сладкие речи и кукольное личико. На неприлично, до одури соблазнительное личико. Миньярд, что греха таить, тоже поплыл. Сказался хронический недостаток личной жизни.       В этом парне было прекрасно и порочно всё до мелочей: тонкий изящный стан; голубые, блестящие от удовольствия или превосходства глаза; рыжие струящиеся локоны, доходящие, скорее всего, до выступающих лопаток, маня, словно шёлк, прикоснуться к ним пальцами; манера речи, томная и плавная, и та особая, тревожная аура, с которой он держался под перекрёстным огнём пристальных взглядов. Создавалось гнетущее ощущение, что он не человек из плоти и крови, а некий исследователь, который с холодным интересом наблюдает за поведением забавных зверьков, чьим истинным хозяином сам и является. Сокрушающая, запредельная внутренняя сила, скрытая за фарфоровой улыбкой.       Единственное, что удерживало Миньярда от раздевающего разглядывания этой диковинки — это липкое ощущение опасности. Настороженность, которая не проходила с момента появления молодого человека, звеня камертоном в висках. Что-то в нём было не так. Не так, как с Мориямой. Иначе. Глубже, страшнее, хаотичнее. Что именно — только предстояло выяснить. Ведь, как громогласно объявил почётный гость, сверкая бриллиантами в ушах, он больше не намерен покидать страну надолго. Повод для конфиденциальной беседы Эндрю уж как-нибудь изыщет. Мужчина нутром чуял: разговор тет-а-тет выйдет незабываемым и далеко не скучным. Такой уникальный экземпляр, как Веснински, вообще не подходил под примитивное определение «норма». Для него требовалось вводить отдельную категорию в картотеку, заложенную в голове блондина. Один его скандальный, провокационный наряд чего стоил! У Рейнольдс, вечной ищейки модных домов, аж глаза загорелись сатанинским огнём, когда она увидела прибывшего. Только вот неясно, от щенячьего восторга или чёрной, удушающей зависти.       Сопровождающий Веснински со стороны казался обычным, смазливым парнем, личным слугой или секретарём. Скорее всего французом, если судить по точеным, надменным чертам лица и манере поджимать губы. Он был преступно юн для этого змеиного гнезда, где большинству давно перевалило за сорок, а тем, кому чуть за двадцать пять, лишь предстояло стать кормом. Хотя, справедливости ради, и сам Натаниэль выбивался из этих душных рамок. При более тщательном разглядывании Миньярд наконец понял, что именно не даёт ему покоя, вызывая почти физический зуд под кожей. Сопровождающий всем своим существом — взглядом, каждым фальшиво-вежливым жестом — пытался отгородить Веснински от толпы невидимой, но прочной стеной. Он словно сканировал пространство в поисках угроз, готовый в любую секунду встать грудью перед опасностью, дабы оградить «хозяина». Преданность пса или бездумная глупость? С прагматичной точки зрения Эндрю это казалось клиническим идиотизмом. «С чего бы такому серьёзному парню так напрягаться ради защиты очередного богатенького сыночка, унаследовавшего всё на блюдечке? Или просто смертельно боится, что ему не заплатят щедрый гонорар, если кто-то из толпы лишний раз пожмёт холёную руку? Интересные особи. Определённо, за ними стоит последить».       Дальнейшее поведение этого цербера тоже вызвало профессиональное любопытство. После публичного и оскорбительного отказа Морияме в танце, француз с грацией сытого хищника подхватил Натаниэля и уверенно повёл в центр зала. В этот момент он изменился почти до неузнаваемости: пропали вся наигранная робость и фальшивая скованность, сменившись абсолютной, броской уверенностью в своём праве и каким-то ленивым самодовольством. «А этот тип далеко не прост, — с уважением отметил Миньярд, хищно прищурившись. — Не телохранитель. Больше. Гораздо ближе». Он наблюдал за безмолвным «разговором», разворачивающимся в жарком, почти сексуальном противостоянии двух тел. От этого зрелища было невозможно оторваться: оба партнёра чувствовали друг друга так, словно были сиамскими близнецами, разъединёнными по чьей-то злой прихоти. Они двигались как единый, пульсирующий организм, будто исполняли этот танец бесчисленное количество раз в тишине закрытых спален и знали все скрытые возможности тел друг друга. Это было завораживающее, гипнотическое выступление, не имевшее ничего общего с дежурными па, принятыми в этом обществе. Это была демонстрация интимности.       Подводя итоги этой долгой ночи, Эндрю подумал, что вечер прошёл куда продуктивнее, чем он смел ожидать. Но всё же недостаточно. Подобраться к Натаниэлю или его партнёру ради приватного, ничего не значащего разговора так и не удалось. Все попытки разбивались о ледяную стену молчания. После того как Морияма, очевидно, не выдержав публичного пренебрежения и жгучего позора от того, кого он, похоже, до сих пор считал своей вещью, в припадке ярости грубо уволок юношу из зала под встревоженные, жадные взгляды толпы, — его сопровождающий впал в странный транс. Он более ни с кем не желал разговаривать, даже с самыми влиятельными из гостей, рискнувшими подойти. Он занял стратегическую позицию у массивной колонны, превратившись в мраморное изваяние, и уставился немигающим, полным сдерживаемой ярости взглядом на дверь, куда утащили его сокровище. На все шуршащие шёлком просьбы потанцевать или выпить от молодых особ, он отвечал лаконичным, рвущим нервы отказом и снова застывал. После нескольких безуспешных, но осторожных попыток сблизиться, Миньярд с досадой понял: его хитрый план не исполнится сегодня. Француза сейчас интересовал только пропавший из поля зрения рыжий инкуб.       Не прошло и двадцати минут, но воздух в зале успел накалиться до предела. Натаниэль появился из той же двери и, подозрительно ярко, почти болезненно улыбаясь, словно ничего не произошло, подхватил партнёра под руку. Склонившись к самому уху, он что-то прошептал, от чего француз мгновенно расслабился, и они вдвоём покинули помещение, оставив за спиной шлейф из разочарованных, любопытных и голодных взглядов. Морияма вслед за ними так и не вышел, но Миньярд заметил, как через пару минут к той же двери целеустремлённой походкой направилась личная помощница Ичиро. Этот факт сказал ему больше любых слов. После ухода главной персоны вечера смотреть стало не на что. Шоу окончилось, фальшивые улыбки увяли.       Для себя же Эндрю сделал несколько выводов. Во-первых, Веснински категорически не желает сближаться с Ичиро ни в каком качестве, и этот расклад был на руку не только блондину, но и целому ряду влиятельных людей — силу объединённых кланов Морияма-Веснински они бы просто не потянули. Во-вторых, Натаниэль, судя по той порочной уверенности, с которой он себя нёс, обладает бесценной, возможно, компрометирующей информацией о тёмной империи Ичиро. Нужно во что бы то ни стало добиться с ним неофициальной встречи. Такой, чтобы задать правильные вопросы, не вызвав опасных подозрений и не спугнув раньше времени эту райскую птицу. В-третьих, Эндрю в который раз с каким-то извращённым удовольствием убедился в собственной ориентации и, кажется, впервые стал гордиться ею как эффективным инструментом. Почему? Она — его пропуск, который поможет приблизиться к Натаниэлю под самым банальным и естественным предлогом, не вызывая лишних вопросов. Завести «полезное» знакомство, пусть даже ценой флирта. Возможно, даже переспать в итоге получится — с таким дьявольски красивым созданием и умереть не грех, тем более что дьявол явно был в деталях его анатомии. Гибкость и пластику тела Веснински продемонстрировал более чем наглядно, и Миньярд не был настолько мёртвым внутри циником, чтобы не оценить это по достоинству с чисто мужской точки зрения. Единственной, но серьёзной преградой тогда станет только злобный цербер. Если этот француз будет в следующую встречу маячить на фоне, план может пойти прахом. Хотелось бы остаться с Натаниэлем наедине, в идеале — в неформальной обстановке. Но кто, чёрт возьми, знает, что творится в этих благовоспитанных, рыжих головушках богатеньких детишек, наследующих смерть и империи? Одно Миньярд знал точно: скучно не будет.             

***

      Утро, после насыщенного, почти театрально-драматического вечера, началось с удивительно лёгкого чувства освобождения. Эндрю уже и не помнил, когда ему в последний раз спалось так глубоко, без липкого ощущения чужого присутствия за спиной, а тем более — когда просыпался по-настоящему отдохнувшим, с чистым изнутри сознанием. Он пробудился не от дребезжания будильника, а от собственного внутреннего толчка: что-то было не так, но в хорошем, почти забытом смысле этого слова. В голове ещё кружились обрывки сна — странного, полного золотых отражений и чьих-то пристальных глаз. Они манили его за собой, обещали показать нечто невероятное, и голос, похожий на звон далёкого колокольчика, звал по имени. А следом, как электрический разряд, пришло острое, почти болезненное желание действовать, смеяться, затеять что-то запретное или просто думать о чём-то весёлом и дерзком. И Миньярд прекрасно всё понимал. Его хорошее настроение имело точный источник — присутствие Веснински и публичное унижение Мориямы. Вспоминать о выражении лица второго, когда тот осознал масштаб собственного провала, было до злорадного приятно. Эндрю позволил себе это чувство — редкую, коллекционную вещь в его эмоциональной палитре.       Миньярд откинул одеяло и несколько минут просто лежал, глядя в серый утренний потолок, на котором плясали бледные отсветы уличных фонарей и проезжающих машин. Вчерашняя сцена с возвращением в зал Ичиро до сих пор стояла перед глазами, словно кадр из чёрно-белого фильма. Всегда собранный, как швейцарские часы, и безупречный, как лезвие парадной сабли, Морияма появился перед гостями не сразу, а только через пятнадцать долгих минут после ухода почётного гостя. Пятнадцать минут, за которые в зале родилась и окрепла уверенность: что-то пошло не по сценарию. Он, Ичиро, посмел дать слабину на виду у всех, показать свою неидеальность и оскорбить гостей отсутствием своего внимания. Всем видом мужчина старался показать озадаченной, заинтригованной публике, охочущей до новых подробностей, словно стая гиен, что всё под чутким контролем, что переживать, а тем более сомневаться в нём, нет нужды и не стоит раздувать сплетни, которые могли бы обернуться неприятностями для каждого. Гости прониклись словами, склонили головы в вежливом реверансе, но Ичиро понимал глубинное: он не сможет удержать ядовитые языки после того, как его власть, его безупречная репутация, поставили под сомнение. Маска дала трещину, и каждый второй уже прикидывал, как использовать это в своих целях.       Морияма никогда не угрожал открыто. Ему это было не нужно. Его лицо, осанка, даже то, как он брал бокал — всё кричало без слов: «Я всё контролирую. Я здесь правитель. Вы — никто». Тем ценнее была та маленькая трещина в его броне, когда Миньярд заметил, как нервно, едва уловимо дёрнулся левый глаз от перекрёстного огня взглядов толпы. Вот и сейчас Ичиро лишь благосклонно улыбался, и каждому, кто остался в зале, было понятно: он держит маску вежливости из последних сил, на пределе человеческого терпения. Ещё чуть-чуть и они окажутся в эпицентре стихийного бедствия, которое вряд ли оставит кого-то в живых в переносном, а может, и в самом прямом смысле.       Чуть погодя, когда эмоции улеглись и воздух перестал звенеть, Морияма снизошёл до пояснений. По его словам, которым определённо следовало верить — ибо не верить им было опасно — Натаниэль просто упрямится, набивает себе цену, показывает сложный характер, о котором все наслышаны, но скоро одумается и примет правильное решение. Примет его сторону. Вернётся в ту золотую клетку, которую для него так заботливо свили. Публика сделала вид, что удовлетворилась объяснением, но осадок остался.       «Ну-ну» — мысленно повторил Эндрю, чувствуя, как улыбка сама собой трогает уголки губ. Он спрятал иронию за хрустальным бокалом, чтобы не дразнить Ичиро лишний раз и не нагнетать и так непростую, грозящую взрывом обстановку. Насмешку тот определённо расценил бы неправильно, извращённо, а праздник, по иронии судьбы, так хорошо заканчивался. Миньярду впервые за столько лет монотонного существования было настолько весело и спокойно одновременно. Редкое сочетание.       После «побега» Веснински — а иначе это не назвать — и возвращения организатора все стали постепенно прощаться. Уже через час зал практически опустел, оставив после себя лишь эхо светских разговоров и запах увядших цветочных композиций. Главный экспонат они застали, полюбовались, оценили перспективы — пора и честь знать. А точнее, разносить её дальше, пока весь муравейник не закопошится от предстоящей, уже неизбежной смены власти.       Одним из последних уходил Эндрю. Ему хотелось собрать ещё хоть какие-то крохи информации о Веснински или Морияме — слухи, обмолвки, случайные фразы, гуляющие в зале. Однако ничего нового так и не удалось перехватить, сколько бы он ни петлял от группки к группке из сплетников, притворяясь заинтересованным или скучающим.       Уходя, он не сумел — да и не захотел — сдержать опасный порыв. Жаль, но желание оказалось сильнее разумной части личности. Мужчина неторопливо подошёл к Ичиро, на что тот мгновенно отреагировал снисходительной улыбкой, оторвавшись от прощания с акционерами и сфокусировав всё своё холодное внимание на проблемном госте. Взгляд его говорил: «Ты смеешь сейчас стоять передо мной после всего?»       — Спасибо за вечер, мистер Морияма. Я незабываемо весело провел время, — искренне, почти обезаруживающе поблагодарил блондин. Возможность увидеть такое зрелище многого стоила, и он честно не жалел о потраченном времени. Ни единой минуты.       Стоя на расстоянии менее метра, Миньярд не мог не заметить, как нервно, совсем уж явно дёрнулся глаз собеседника, но виду не подал. Было и так понятно: хозяин вечера держит свою маску вежливости из последних сил и отчаянно мечтает оказаться в полном одиночестве — или в обществе одного конкретного человека. «Хотя он скорее предпочёл бы общество одной рыжей пташки» — мелькнуло в голове у Эндрю, и он едва не присвистнул от собственной дерзости.       — Рад, что вам всё понравилось, Эндрю, — голос Мориямы звучал с легким интересом, но Миньярд готов был поклясться рукой на Библии: мужчина мысленно материт его последними словами, желая послать куда подальше и надолго, однако старается не показывать этого. Ичиро не имел права больше сорваться перед чужими. Один прокол — случайность, но два подряд — уже закономерность и слабость. — Не расскажете, что развеселило вас больше всего?       — Простите, но оставлю эту информацию за собой, — улыбка проскользнула на лице блондина и быстро погасла. — Кстати, у вас рукав в чем-то испачкан. Доброй ночи.       Не став дожидаться реакции Мориямы, реакции, которая могла быть опасной, Эндрю быстро удалился, уже не скрывая удовлетворения от произошедшего спектакля, где главной дивой — блистательной и непокорной — стал Веснински, а жертвой трагедии — сам хозяин вечера.       Миньярд доехал до квартиры на такси за какие-то полчаса и, даже не став переодеваться, оставив эту задачу на утро, в хорошем настроении и с лёгкой, приятной усталостью лёг спать. Когда в последний раз ему удавалось подёргать тигра за усы и остаться при этом с целыми конечностями? Так сразу и не припомнить, если честно. Пожалуй, никогда.       После пробуждения — вставать совсем не хотелось, и одеяло, казалось, налилось свинцом — и лёгкого контрастного душа до мелкой трясучки в руках, захотелось хорошего, насыщенного тёмного как ночь кофе и свежей ароматной выпечки, желательно с хрустящей корочкой. Единственное место, подходящее по всем требованиям, которые сам для себя придирчиво придумал Эндрю, — кафе, облюбованное почти сразу после переезда в США. Оно находилось недалеко от дома и места работы, что было стратегически удобно. Тихое, спокойное и умиротворяющее заведение с вежливым персоналом, скидками для постоянных посетителей и широким ассортиментом десертов, сдобы и напитков. Только эти маленькие радости и стали спасением в серых буднях и бессонных ночах офицера ФБР, когда реальность слишком давила на плечи. К счастью, кафе располагалось недалеко от офиса, поэтому стать постоянником не составило труда: туда было удобно забегать в короткие перерывах или, как сегодня — для полноценного завтрака, когда время позволяло.       Эндрю вышел из дома в начале девятого. Мартовское утро оказалось капризным, по-весеннему переменчивым: с неба сыпался мелкий колючий снег, который тут же таял на тёплых щеках, оставляя влажные дорожки, но на земле всё ещё держалась предательская ледяная корка — наследие двухдневной оттепели. Под ногами хрустело и скользило; воздух был прозрачным и холодным, каждый вдох отдавался в лёгких бодрящей свежестью. Дорога до кафе неспешным шагом занимала не больше двадцати минут от квартиры. Мужчина шёл, наслаждаясь утренней суетой вокруг, смотрел, как просыпается город, любовался видом, проходя через небольшой парк, где голые ещё деревья серебрились инеем, и доброжелательно здоровался со знакомыми, которых успел завести за несколько лет размеренной жизни.       По привычке Эндрю решил пойти в обход и быстро пересечь расстояние через узкие промежутки между облезлыми кирпичными домами. Не самое безопасное место, скажем честно. Здесь находили и жертв изнасилования, и обдолбанных в стельку наркоманов, и бездомных, укрывающихся от снега грязными картонными коробками, и проституток, которые были не прочь «поработать» за кругленькую сумму или подгон парочки доз. Миньярда это не смущало: отбиться что от женщины, что от агрессивного мужчины он смог бы в любом физическом и моральном состоянии, поэтому опасности от этого места не чувствовал. Привычка.       Сейчас оставалось свернуть у края дома, и тогда он увидит знакомую вывеску заведения, быстро сделает заказ и отправится к своим коллегам. Неделя обещала стать продуктивной, внутреннее чутье, безошибочный инстинкт сыщика, так и кричало, что скоро у него получится напасть на след Всадников. Дело сдвинется с мёртвой точки.       Чего Эндрю никак не мог ожидать этим чудесным, почти безмятежным утром, так это вышибающего дух столкновения с выскочившим из-за угла незнакомцем, едва не опрокинувшим его на тротуар. Миньярд только и успел рефлекторно схватить его за мокрую одежду и спасти обоих от позорного падения на лёд. Тот довольно быстро восстановил равновесие, удерживаемый крепкой хваткой Эндрю, наскоро, почти неразборчиво извинился, не поднимая лица из-за глубокого капюшона, и поспешил вглубь переулка, откуда пришёл сам блондин.       Создалось отчётливое ощущение, что незнакомца кто-то или что-то преследует: другого объяснения такой панической спешке Миньярд не нашёл. Да и одет некто был подозрительно: совсем не по погоде тонкая толстовка с большим капюшоном, скрывающим голову почти полностью; единственный видимый элемент внешности — чёрная маска на нижней половине лица.       «Воришка что ли? Или наркоман, ищущий дозу?».       Впрочем, Миньярд быстро подавил в себе профессиональное желание вникать: сегодня у него был выходной от чужих проблем, а официальный рабочий день ещё не начался. В городе хватало беспризорников и малолетних правонарушителей — не нужно портить себе утро из-за каждого встречного-поперечного. Он отряхнул рукав пальто, заметив на нём влажный след чужой ладони, и продолжил путь. Кофе был слишком близок и слишком желанен, чтобы отвлекаться на ерунду.       Кафе встретило его обволакивающим облаком ароматов: корица, ваниль, гвоздика, горьковатый запах свежемолотого кофе и едва уловимая пряная нотка имбирного печенья. Над стойкой висели гирлянды из маленьких тёплых лампочек, не снятые ещё с прошедших зимних праздников. Они создавали неповторимую иллюзию уюта даже в самое хмурое утро, и Эндрю невольно замедлил шаг, впитывая эту атмосферу. За столиками сидели несколько человек: молодая пара, увлечённая друг другом и горячим шоколадом; пожилой мужчина с газетой «The New York Times», шелестящей страницами; и девушка с ноутбуком, полностью погружённая в работу.       — Эндрю, доброе утро! — поприветствовала его бариста по имени Линда, пухлощёкая девушка с россыпью веснушек на носу и неизменной улыбкой. — Как обычно?       — Доброе, Линда. Почти, — кивнул Эндрю, позволяя себе легкий намек на приветственный жест. — Горячий вишневый бамбл и яблочный штрудель.       Линда понимающе кивнула и скрылась за шипящей кофемашиной. Её напарник Дэвид, молчаливый парень с татуировкой на предплечье, уже упаковывал выпечку в бумажный пакет, стараясь не помять хрустящую корочку. Очередь выстроилась небольшая; Эндрю быстро рассчитался наличными и отошёл к запотевшему окну ждать свой заказ. Он любил наблюдать за улицей через стекло, чувствуя себя невидимым наблюдателем для всего спешащего, живущего своей жизнью мира. Это успокаивало.       — Вишневый бамбл! — Линда протянула ему высокий стакан из плотного картона с тёмной жидкостью и забавным рисунком на ёмкости с надписью: «Твоя судьба уже спешит к тебе в руки». Эндрю хмыкнул по себя — кто-то наверху сегодня явно переигрывал с иронией.       — Спасибо. Хорошего дня.       Он взял заказ, забрал пакет с выпечкой и направился к выходу. Как всегда, на выходе Эндрю пожелал всем присутствующим приятного дня — ритуал, который он соблюдал с маниакальной точностью. Ему ответили нестройным, но тёплым хором: здесь его действительно ценили за то, что он никогда не вёл себя как важный гость, не требовал особого отношения, помнил имена персонала и не хамил. Однажды он даже вмешался в конфликт с группой подвыпивших посетителей и со всей холодной деликатностью, на которую был способен, «разрулил» ситуацию. Стоит заметить, что нарушители спокойствия больше не появлялись в этом кафе, да и вообще о них никто ничего больше не слышал в округе. Линда считала это кармой, Эндрю — эффективным решением проблемы.       День обещал быть насыщенным: стоило поискать все возможные данные на Веснински там, где он ещё не пробовал — в теневых архивах, в перехватах полицейских сводок, возможно — связаться со старыми знакомыми из Европы или сходить выпить с Рене в тот бар, где работал Роланд и где можно было услышать много интересного под шум музыки. А ещё — незакрытое, висевшее дамокловым мечом дело об убийствах… «Спящий» маньяк, один из Всадников, отличающийся особой, почти художественной жестокостью и странностью моделей поведения. «Смерть» не появлялась в городе уже пару месяцев, в то время как остальные всадники хоть раз, но мелькали в новостях, оставляя после себя кровавый след. «Ещё немного, — подумал Эндрю, чувствуя знакомый зуд азарта. — Ещё одна ниточка, и я вытащу всю сеть».       Эндрю толкнул стеклянную дверь кафе плечом, выходя навстречу ветру. Тут же его обдало ледяное дыхание прошедшего февраля и… снова едва не сбили с ног! На этот раз он успел сгруппироваться сам, инстинктивно отклонив корпус и прижав стакан к груди; только кофе опасно плеснулся, но не пролился.       — Еще раз прошу прощения! — раздался тот же голос: молодой, приятный, с едва уловимой хрипотцой, как будто его обладатель недавно простудился или долго молчал.       Эндрю медленно перевёл взгляд от спасительного напитка к источнику проблем. Перед ним стоял тот самый парень в толстовке. Теперь он был ближе, в нарушающей личное пространство близости, и Миньярд заметил больше деталей, которые раньше ускользнули: они были примерно одного роста; из-под маски выглядывал край тонкой, почти полупрозрачной кожи с синеватыми прожилками; на толстовке небрежная, но аккуратная заплатка, прошитая контрастной ниткой; кеды грязные, старые, но брендовые; дышал незнакомец тяжело, с присвистом — будто снова бежал от кого-то. Однако сейчас он не спешил исчезать, а стоял, чуть покачиваясь, опустив голову, и ковырял носком кроссовка ледяную корку.       — Вы меня преследуете? — спросил Эндрю без тени веселья, чеканя каждое слово. Голос прозвучал ровно, но внутри уже закипало раздражение, смешанное с профессиональным любопытством. Утро, которое начиналось так хорошо, стремительно катилось к чертям. Второе столкновение за полчаса — это уже статистика, а не случайность.       Некто же не поднимал головы и сосредоточенно смотрел себе под ноги, изучая трещины в асфальте. «Теперь понятна причина наших нарушений координации. Что за молодёжь пошла безмозглая?» — пронеслось в голове.       — Нет, — парень мотнул головой, капюшон чуть съехал, открыв копну темных, влажных от снега волос. — Но хотел бы как-нибудь поговорить на досуге. Я много о вас слышал, мистер Миньярд. Не так много, как хотелось бы.       Эндрю внутренне напрягся, мышцы спины свело. То, как прозвучала его фамилия, — не как обращение к случайному незнакомцу, а как к давней, хорошо изученной цели. В голосе слышалось любопытство, но без враждебности — пока. «Откуда ты меня знаешь, парень? И главное — что именно слышал?» — мысленно спросил он, но вслух не сказал ни слова, предпочитая роль наблюдателя.       — Жаль, но сейчас мне пора бежать, — продолжил незнакомец, наконец-то поднимая голову. Из-под капюшона блеснули глаза — тёмные, почти чёрные, с каким-то странным, не по годам серьёзным и понимающим выражением. Они на долю секунды встретились с глазами Эндрю, и того словно током ударило: взгляд был одновременно цепким, оценивающим и усталым, как у человека, прожившего несколько жизней. — Хорошего дня.       Он снова исчез, на этот раз профессионально слившись с утренней толпой, словно его и не было — ни следа, ни эха шагов. В голове Эндрю пронеслась сотня вопросов, словно стая вспугнутых птиц: кто это? Как узнал его имя и привычки? Чего хочет? Следил ли от самого дома? Но профессиональная привычка не делать поспешных выводов взяла верх, хоть и с трудом. «Парень, скорее всего, просто бродяга, наслушался баек обо мне через местных. Или студент-журналист, ищущий сенсацию. Или…» — он оборвал себя, потому что вариантов «или» было слишком много, и все они не предвещали ничего хорошего.       С испорченным, но всё ещё управляемым настроением, с горячим стаканом в руке, Эндрю двинулся к зданию офиса. Штрудель в пакете аппетитно хрустел и пах яблоком и корицей, но аппетита уже не было — его место заняла неясная тревога, замаскированная под досаду. Он шёл, глядя под ноги, и думал о том, что надежда на то, что сегодня не случится больше никакого дерьма, — это, пожалуй, самая наивная и бесполезная вещь, которую он мог себе позволить. Однако для чего ещё нужна эта глупая надежда, как не для того, чтобы её терять раз за разом?       А тем временем тот самый «нарушитель спокойствия» стоял у витрины соседней кондитерской, куда зашёл через пару минут после столкновения. Он купил пять круассанов с тёмным шоколадом и теперь наблюдал сквозь стекло, как фигура Миньярда удаляется по заснеженной, серой улице, засунув руку в карман. Парень усмехнулся уголком губ под маской.       Девушка на кассе, не удержалась от любопытства:       — Вы недавно в городе? Раньше мы вас не видели в своем заведении, — поинтересовалась Линда на кассе, стараясь звучать дружелюбно, хотя ее мучал вопрос: почему этот молодой человек, одетый как попрошайка из неблагополучного района, говорит как выпускник престижного колледжа? Их, персонал, он заворожил своей манерой речи — спокойной, обезоруживающей, и они мгновенно позабыли о первоначальном желании вышвырнуть подозрительного посетителя.       Парень плавным движением снял маску. Под ней оказалось молодое, почти мальчишеское лицо с острыми, аристократическими скулами и тонкими, бледными губами, которые тронула лёгкая улыбка. Кожа была очень бледной, а под глазами залегли глубокие тени — будто он не спал несколько ночей, но взгляд при этом оставался ясным и пронзительным.       — Вы правы, — ответил он, кладя деньги на стойку. — Теперь буду чаще к вам заглядывать. У вас очень уютно, и кофе, говорят, отменный.       Он взял пакет, на секунду задержал долгий, изучающий взгляд на Линде и добавил:       — Хорошего дня. Спасибо за вашу работу.       Девушка смутилась, щёки залились румянцем, и она только кивнула, не найдя, что ответить. Парень, уже не оглядываясь, вышел на улицу, надвинул капюшон поглубже и побрёл неторопливым шагом в сторону пентхауса, где его ждал «спящий красавец», который явно залежался.             

***

      К искреннему и глубочайшему разочарованию Натаниэля, Жан уже не спал. Более того — бодрствовал в гостиной, свернувшись на диване так, будто и не было этой выматывающей ночи, после которой у нормального человека должна была ныть каждая мышца, а разум — плавать в блаженной пустоте еще как минимум полдня.       «Чтоб тебя! Чтоб тебя с твоей дурацкой привычкой просыпаться ни свет ни заря!» — пронеслось в голове старшего, когда он застыл в дверях, всё ещё сжимая в пальцах бумажный пакет с выпечкой. Утренняя вылазка, этот маленький акт тайного милосердия или чего-то личного — называйте как хотите, — пошла коту под хвост. Ради чего он напяливал на себя эти омерзительные обноски, вживался в образ неприметного горожанина из низшего слоя и крался по безлюдным улицам, как какой-то воришка? Ради того, чтобы вернуться и увидеть, что его жертва абсолютно обесценена? «В следующий раз точно получится. Я выскользну раньше. Заведу будильник на четыре утра или вообще не лягу — оно того стоит» — успокаивал себя Веснински, с остервенением стаскивая грязные кеды и практически сдирая с головы парик, который тут же полетел куда-то в угол коридора. «Хотя нет. Чтоб я еще раз до такого опустился — унижаться перед самим собой, притворяясь… Бред. Полный бред»       Он терпеть не мог всю эту маскировку с переодеванием, гримом и париками. Однако, не имея лучших вариантов, остерегался соваться в город в своём истинном обличье. К тому же — в одиночку. Защитить себя он смог бы в любом случае, его рефлексы и инстинкты были отточены годами выживания и адаптации, но нервировало его совсем другое. Навязчивые взгляды простых обывателей были излишне обременительны для такого человека, как Веснински, который и без того всю свою жизнь провёл на всеобщем обозрении, сначала как наследник с трагической историей, а затем как фарфоровая кукла в руках чужих ожиданий. Его внешность была яркой, привлекающей и запоминающейся — можно даже сказать, в лучших традициях биологии: предостерегающей, как окрас ядовитой твари, которая не боится быть заметной, потому что знает — любой, кто приблизится, рискует не уйти живым. Слиться с толпой было делом невыполнимым, которого сама природа для него не предусмотрела. По этой причине демонстрировать её — эту внешность, это лицо, эту ауру, что заставляла людей оборачиваться, — стоило только в подходящей обстановке и при правильных людях. Внимание к собственной персоне Натаниэль, как и многие люди, любил — он бы солгал, если бы отрицал это, — но не в тех обстоятельствах, когда на тебя глазеют как на диковинную вещицу в витрине и ты не можешь беспрепятственно существовать, растворившись в городском шуме. Вот и приходилось прибегать к этому унизительному маскараду.       В городе фамилия юноши — трагическая, овеянная слухами и сплетнями — была на слуху у каждого, но вот парадокс: лично последнего представителя старинного рода видели немногие. Только высшее общество да местные снобы, которые коллекционировали знакомства с Веснински, как редкие марки. На модных показах он не светил именем, благоразумно выбрав псевдоним «Танатос», который со временем прицепился к нему намертво, почти что заменив настоящее имя в определенных кругах. Лишь просвещённые знали, что загадочная модель с лицом ангела и повадками змея и Натаниэль Веснински — один и тот же человек. Ну и те, кто знал юношу лично. Такие как Элисон Рейнольдс, которая, кажется, понимала его лучше, чем многие.       Фанаты у него тоже водились, да такие активные, словно рой потревоженных пчёл, что создали фан-клуб и страницу в Instagram, где день и ночь обсуждали каждый образ, каждый поворот головы на подиуме, каждый проблеск эмоции в его неизменно холодных глазах. Показы с участием Натаниэля были событием редким, почти фантастическим — парень всегда занят, вечно пропадает по каким-то таинственным делам и далеко не всем дизайнерам говорит «да», даже если те предлагали баснословные гонорары. Самых настойчивых он отшивал с такой ледяной вежливостью, что они потом неделями приходили в себя. По этим причинам желающие лицезреть своего кумира во плоти могли узнать достоверную информацию об участии идола только в день показа — и то не всегда. Натаниэль же был почти уверен, что президент его фан-клуба, некая одержимая особа по нику SaRa20_05, готова пойти на многое, чтобы вычислить наконец личность таинственного благодетеля, присылающего ей заблаговременно время и места показа с такой пунктуальностью, словно это были анонимные признания в любви.       — Давно встал? — подал голос Веснински, нарушая тишину и оставляя пакет с выпечкой на столешнице. Бумага приятно хрустнула, и по кухне поплыл тонкий аромат сдобного теста и ванили.       Свою «жертву» — ироничная ухмылка тронула губы от этого определения — он заметил сразу, едва перешагнул порог.       — Недавно… — тихо и до невозможности устало произнес Моро, не поднимая головы от декоративной подушки. Голос звучал хрипло, как после долгого крика, хотя кричал он этой ночью совсем недолго — быстро отключился. — Я не железный, а ты в который раз перестарался. Поясницу ломит так, будто по ней катком проехались.       Пока старший неспешно шел к дивану и распластанному на нём телу, он стащил с себя изношенную толстовку, оставшись в одной лишь чистой футболке, которая приятно облегала торс. Верхнюю одежду он презрительно отбросил от себя, словно избавлялся от шкуры, в которой вынужден был ходить всё это утро.       Когда Натаниэль приблизился вплотную, его глаза — эти невозможные глаза цвета лазури — загорелись опасным, хорошо знакомым Жану огоньком. Француз был одет только в халат, который чуть распахнулся, и вид открывшейся филейной части заставил Натаниэля невольно облизнуться и в красках вспомнить, чем именно они занимались каких-то пять-шесть часов назад. Там — на этих бледных, мраморных ягодицах — он вчера следов не оставил. «А как было бы красиво… чёткие отпечатки моих пальцев на этой белизне… засосы и укусы…» — мечтательно размышлял Веснински, присаживаясь на корточки у ног сожителя.       — Дорогой, — протянул юноша игриво, растягивая гласные, словно смакуя леденец, — не стой из себя жертву. Я ведь знаю тебя вдоль и поперек. Тебе даже делать ничего не надо было. Вспомни: я всё сделал сам. Абсолютно всё, — Он намеренно напомнил о деталях произошедшего, позволяя словам рисовать картины, от которых у Моро должны были вспыхнуть уши. — Ты лежал красивый, связанный и смотрел на меня снизу вверх, пока я…       Договаривать он не стал — слова были лишними. Вместо этого Веснински мягко дотронулся кончиками пальцев до задней поверхности бедер, провёл по ним почти невесомо и начал медленно, дразняще подбираться к внутренней стороне, туда, где кожа была наиболее чувствительной.       Жан вздрогнул от неожиданных, но таких желанных прикосновений, однако не отстранился и даже не поднял голову. Только дыхание его сбилось — едва заметно, но для слуха Натаниэля это было громче любого крика. «Принимаешь условия игры, значит? Умный мальчик»       Младший только подвинулся ближе к спинке дивана, освобождая место для юноши, чем тот немедленно воспользовался и с грацией сытого хищника поудобнее разместился рядом, пристроившись у самого бедра.       — Я тоже люблю, когда ты сам всё делаешь, но привязывать руки было не обязательно, — в тоне прорезались обиженные нотки, но они были столь явно наигранными, что походили на капризы взбалмошного ребенка. — Разве я когда-нибудь портил тебе удовольствие?       Старший жил с ним не первый год и давно научился с точностью камертона распознавать все интонации, все скрытые намёки и желания, воспроизводимые человеком, которого он однажды подобрал на грязной обочине жизни и сделал своим — без остатка, без права на возврат.       — Ты ошибаешься, моя радость, — нравоучительные слова сопровождались медленным движением пальцев вверх, их дерзким проникновением под край халата и плавным переходом на ягодицы. Подушечки пальцев выводили замысловатые круги по нежной коже, ладони сжимали упругие полушария — не сильно, но ощутимо. Легкие, почти ленивые заигрывания. Натаниэль чувствовал, как тело под ним сперва напряглось, а затем начало мелко, едва уловимо трястись, словно от озноба. Голос упал до интимного шепота, обжигая ушную раковину: — Я же знаю тебя. Изучил до последней родинки, до последнего вздоха. Ты бы не удержался и стал помогать мне руками — таков уж ты есть. Тебе необходимо участвовать. Так сильно хотелось кончить, ммм? Ты же извёлся весь, пока я скакал на тебе и не позволял прикоснуться к себе. Скажи правду.       Моро не подавал голос, с головой погружаясь в ощущения и, кажется, слишком глубоко ушёл в себя, в это сладостное оцепенение, которое всегда наступало, когда Натаниэль начинал свои игры. Старшему это не понравилось — он не любил оставаться без ответа. Его пальцы снова переместились, на этот раз с чёткой целью вывести человека из чувственного ступора. Они покинули гладкую кожу ягодиц и стали медленно, дюйм за дюймом, подбираться к ложбинке между половинками. Младший только и смог, что издать нечленораздельный звук и сильнее вжаться лицом в обивку дивана, словно пытаясь сбежать — но сбежать не от прикосновений, а от их невыносимой интенсивности.       — Я не слышу ответ, mon cœur, — вкрадчиво промурлыкал старший, позволяя пальцам кружиться у самого входа, мягко поглаживая и дразня, но не проникая. — А ты ведь знаешь, как я не люблю, когда мои вопросы повисают в воздухе. Скажи, если мне стоит остановиться. Только одно слово. И я прекращу.       Жан больше не мог сдерживать скулёж, который так и норовил вырваться из груди. Хотелось продолжения до искр, до пятен перед глазами, до полного растворения в этом мучительно-прекрасном чувстве подчинения. Картинка происходящего стояла перед внутренним взором настолько развратной, что щёки окрасились лихорадочным румянцем, а пальцы на ногах поджались. Даже самые невинные и незатейливые ласки Натаниэля заводили его всегда с полуоборота, без малейших усилий со стороны хозяина. Вообще старший обладал какой-то непостижимой, почти мистической способностью отключать настороженному и патологически осторожному французу мозги одним лишь поцелуем, одним взглядом из-под полуопущенных век, одним случайным прикосновением к запястью. Бороться с этим было бесполезно и даже глупо; он давно смирился с этим сладким фактом подчинения, научился принимать его и жить под этим постоянным, удушающим, но обожаемым контролем.       — Нет… — наконец смог внятно выдавить из себя Моро, повернув голову набок так, чтобы видеть хотя бы профиль мучителя. Натаниэль так и сидел рядом и вместо ожидаемого раздражения за задержку с ответом от него исходило тепло и почти осязаемое чувство собственничества, смешанное с искренним восхищением.       — Что «нет»? — невинно, с нотками напускного непонимания поинтересовался старший, продолжая свои круговые пытки.       — Не останавливайся… — стон вырвался против воли, громкий и отчаянный, а руки сжались на ткани дивана с такой силой, что побелели костяшки. — И да… да, хотелось… до безумия…       — Какие мы сегодня честные, — удовлетворённо прошептал Веснински, склоняясь к самому уху своего питомца и опаляя его дыханием, а затем всё-таки ввел одну фалангу внутрь — медленно, с наслаждением. — Вчера я знал: ты не продержишься долго без прикосновений ко мне. Тебе самому хотелось поучаствовать в процессе. Но я не мог этого позволить — ты был слишком прекрасен в своей беспомощности. Зато мне было так хорошо скакать на твое члене, задавая ритм и глубину… Наблюдать за тем, как твой взор темнеет от возбуждения при взгляде на меня, как в нем плавится всё, кроме одного-единственного образа… Ты был по-настоящему обворожителен! — он сделал паузу, добавляя второй палец и наблюдая, как любовник выгибается навстречу. — А знаешь, что было еще прекраснее?       Моро что-то невразумительно промычал в ответ. Вести членораздельные разговоры не осталось никаких сил — из уст вырывались только тяжёлое, свистящее дыхание да жалкие мычания пополам со стонами. Не дождавшись внятного ответа, Натаниэль ввёл пальцы до упора, до самых костяшек, заставляя любовника снова издать череду непристойных звуков и до хруста выгнуть поясницу.       — То, как ты наслаждался мной и моими действиями, — продолжил он лекторским тоном, который дико контрастировал с тем, что выделывали его пальцы. — Как отдавался полностью, без остатка. Как я потом брал тебя — связанного и абсолютно беспомощного, — пока ты не отключился на самом пике оргазма. Это было искусство, Жан. А после я наполнял твоё бессознательное тело спермой — медленно, растягивая удовольствие, зная, что ты даже во сне чувствуешь меня. Кстати… — тон его внезапно стал деловым, почти будничным, — пробку-то давно вынул?       От этого резкого вопроса Моро дернулся, как от удара током, только сейчас с ужасом осознавая масштаб собственного промаха. «Чееееерт. Чёрт, чёрт, чёрт. Идиот…» — мысленно застонал парень, и на сей раз в этом стоне не было ни капли наслаждения.       — Нет… — пробормотал он едва слышно, стараясь рефлекторно насадиться на уже два пальца как можно глубже, но хозяин жёстко контролировал процесс, не позволяя совершить даже намёка на самоуправство. — Я вынул ее… перед тем, как Вы пришли.       — Это хорошо, что ты не врешь мне. Честность — твоя единственная защита, — похвалил его Натаниэль тем самым голосом, которым дрессировщик хвалит зверя за выполненный трюк. — Только я всё равно недоволен тобой! — пальцы резко, без предупреждения покинули анус, и рука перестала касаться разгоряченного тела совсем. — Надо было дождаться меня и спросить разрешение. Мы говорили об этом и не раз!       — Простите… простите, хозяин, — обиженно захныкал Моро, чувствуя, как пустота и холод заполняют место, где только что были пальцы. Ему было так мало, катастрофически мало — хотелось закончить начатое и почувствовать наконец облегчение от напряжения, тугим узлом сковавшего низ живота.       Он снова обернулся — почти в отчаянии, — чтобы увидеть лицо Веснински. Натаниэль сидел с прямой спиной и сложенными на груди руками, разглядывая Жана со смесью разочарования и печали, как смотрят на любимого пса, который в очередной раз сгрыз хозяйские туфли. «Ему хотелось этой игры больше, чем мне» — осознал Моро с щемящей тоской. Юноша и правда был раздосадован непослушанием, но в его голове уже шёл сложный внутренний торг: он решал, как наказать питомца соразмерно проступку. Тот слишком часто стал позволять себе эти маленькие акты неповиновения, а это следовало пресекать — пока не переросло в привычку, пока не рухнула вся дисциплина.       — Кончать запрещаю! — припечатал он ледяным тоном. — Ты наказан до тех пор, пока я не скажу обратного, и не смей даже думать о том, чтобы притронуться к себе, — парень встал с дивана и направился к лестнице, оставив Жана расстроенным и в крайне затруднительном — во всех смыслах — положении.       Уже ступив на первую ступеньку, он окликнул Моро, который так и лежал на диване, уткнувшись лицом в подушку и, кажется, пытался дышать через раз:       — Сделай мне чай и омлет. Позавтракаем, когда я закончу с душем.       «Натаниэль пропадёт в ванной на добрых двадцать минут. Как минимум — он ведь любит стоять под кипятком, пока кожа не покраснеет» — машинально отметил про себя Жан и всё-таки заставил себя подняться, чтобы выполнить приказ. Движения давались с трудом — тело протестовало. «Каким же ребёнком я всё ещё остаюсь в его глазах, если даже элементарные правила, установленные чёрт знает сколько лет назад, не могу удержать в голове?». От разочарования и жгучей обиды — на себя самого — он почти не обратил внимания на боль в пояснице, вспыхнувшую с новой силой после принятия вертикального положения. Было горько, почти физически больно осознавать, что он снова подвёл и расстроил единственного по-настоящему ценного для него человека на всей этой планете.       Признаваясь самому себе со всей безжалостной откровенностью, Жан знал: хозяин был по-своему жесток — жесток той особой, изощренной жестокостью, на которую способны лишь те, кто когда-то сам прошёл через ад, — но по-своему же и кристально справедлив. Он привык ко многим причудам, закидонам и тёмным сторонам своего партнёра за пять лет жизни бок о бок и видел разные его лики, включая те, которые Натаниэль не показывал больше никому. По сравнению с другими своими любовниками, коих у Веснински за эти годы было предостаточно, он старался беречь француза от излишнего вреда и во многих аспектах их специфических отношений проявлял осторожность, почти несвойственную его натуре. Это как ничто другое льстило его эго и согревало давно очерствевшее сердце. Приятно было думать — пусть и наивно, — что он особенный, что у него есть такой замечательный, сложный, невозможный человек, который совмещал в себе функции любовника, начальника и, по совместительству, хозяина, которому тот поклялся служить, выполняя приказы и следуя оговоренным правилам. Правилам, на которые он когда-то, возможно, по малолетней глупости и ослеплённый отчаянием, добровольно согласился. Договор — бумажный, с печатью — хранился где-то в недрах его вещей как материальное, весомое подтверждение их негласного союза.       Ниэль (ласковое обращение, которое Жан любил использовать исключительно в своей голове или в особенно интимной обстановке) имел право на всё, что только пожелает, и был в своём полном праве. Моро принадлежал ему тотально: телом, сердцем, разумом и душой — всеми фибрами своего существа. Со стороны, извне, это могло сойти за изощренное средневековое рабство, но это было рабство с доступом ко многим сферам жизни, к общению, обучению и окружающему миру. Жан не мог сбежать, навредить или солгать — сама мысль об этом вызывала физическое отторжение. Он не мог даже допустить крамольной мысли о том, чтобы покинуть хозяина. Почему? А всё было одновременно предельно просто и невыразимо сложно. Он уже давно стал одержим хозяином с той фанатичной силой, которая пугала его самого: его одобрением, его редкими, но от того ещё более драгоценными похвалами, его любовным взглядом, который Натаниэль дарил лишь в моменты их полного уединения.       И он будет верен ему всю ту жизнь, что Веснински ему отмерит — какой бы долгой или короткой она ни была. Ниэль — его личное божество, сошедшее во тьму и вытащившее его из этой за шкирку, давшее дом, пищу и, самое главное, ясную, чёткую цель в жизни. Этой целью стал сам юноша, который своеобразно, изломанно, но так искренне проявляет свою привязанность к младшему, оберегая и ревнуя его с яростью дракона над золотом. Жану было глубоко плевать на все странности и тёмные пристрастия хозяина: на секс, который по многим общепринятым меркам не был нормален; на жесткую, выматывающую потребность в тактильности; на удушающее собственничество; на многочисленных партнёров, которые появлялись и исчезали, словно тени; и на специфические гастрономические наклонности, о которых за пределами их дома не следовало заикаться. В глазах Моро тот был идеалом, падшим ангелом, который по собственной прихоти остался на грешной земле, чтобы привнести в неё немного хаоса и заодно очистить мир от скверны — теми методами, которые считал нужными.       Зачем ему напрягаться и мучиться выбором, если можно безоговорочно доверить решение всех вопросов другому человеку и тем самым освободить себя от бремени ответственности? Так жилось намного, непозволительно проще, и нынешняя расстановка власти устраивала его до последней капли. Натаниэль не злоупотреблял своей властью — никогда не переступал той невидимой, но ясно ощутимой черты, если видел настоящий, неподдельный страх или отказ в расширенных зрачках партнера. Однако он требовал определённого, безукоризненного послушания. Жан же не имел права требовать ничего взамен: ни прекращения связей хозяина с другими людьми, ни повышения своего собственного статуса, который даже спустя годы оставался зыбкой, неопределённой загадкой для самого Моро. Он был никем и всем одновременно.       Как парень и предвидел, Ниэль спустился только почти через полчаса. За это время Жан успел привести себя в относительный порядок и даже вернуть лицу нейтральное выражение. Пока хозяин отсутствовал, он доготавливал обещанный воздушный омлет и не посмел без разрешения даже краем глаза глянуть, что же находится в загадочном бумажном пакете. Сам же юноша, ни капли не стесняясь своей полной наготы, величественно спускался по лестнице, как античный бог, и единственным предметом, прикрывающим его совершенное тело, оказалась Прелесть — его любимая ядовитая змея, извечная соперница за тело и внимание Натаниэля. С этой тварью у Жана были старые счёты ещё с тех времён, когда она едва не цапнула его своими клыками, полными нейротоксичного яда, и только молниеносная реакция хозяина спасла его от мучительной смерти. Вредить друг другу открыто они не смели и по сей день, потому что знали: этим они расстроят «папочку», а его разочарования не хотел никто — ни человек, ни рептилия.       Змеюка по обыкновению приняла свою коронную позу: обмоталась вокруг бледной шеи несколькими кольцами и свесила треугольную голову к ключице, готовая в любой момент защитить хозяина от малейшей угрозы.       — Приятного аппетита, — поставив тарелку перед парнем, Моро доброжелательно обратился к хозяину и сам сел за стол напротив, сжимая в ладонях чашку с черным кофе.       — Спасибо, — равнодушно, почти отстранённо поблагодарил Натаниэль и небрежным жестом притянул бумажный пакет поближе к себе. — Это тебе.       Удивление вперемешку с детской радостью, видимо, слишком явно отразилось на лице француза, потому что почти нежная улыбка тронула губы Веснински, после чего он вернул всё своё внимание к завтраку, отрезая кусочек омлета с почти хирургической точностью. Жан, затаив дыхание, раскрыл упаковку, увидел горку свежайших круассанов и едва не кинулся к старшему с поцелуями и объятиями. «Мои любимые… он помнит…» — пронеслось в голове Моро, пока он надкусывал слоёное тесто, чувствуя себя почти счастливым.       Когда Веснински доел и промокнул губы салфеткой, он завёл разговор. На самом деле он мог и не сообщать ничего — оставить информацию при себе и действовать в одиночку, как привык. Только сейчас это казалось правильным. Жан заслуживал знать, что происходит вокруг, чтобы в случае непредвиденной ситуации вовремя среагировать и не попасть в ловушку.       — Встретил Миньярда перед тем, как купить тебе круассаны. Забавный тип — еще более дерзкий и подозрительный, чем о нем думал.       Пока Моро прокручивал в голове услышанное и пытался увязать образ мрачного агента ФБР с утренней вылазкой хозяина, старший сделал неторопливый глоток чая. «Правильно заваренный чай. Он специально? Подлизывается, что ли?»       — Как так вышло, что вы пересеклись? — не без тревоги поинтересовался парень.       Крохи информации, полученные за прошедший вечер, были более чем достаточны, чтобы сделать однозначный вывод о той смертельной опасности, которую представляет из себя агент Миньярд и всё его ведомство.       — Скажем так… судьба свела! — Нат поднял палец, изображая жест «всё под контролем».       «Ага, знаю я твою судьбу… ты сам её творишь и называешь судьбой, чтобы меня не нервировать» — возмущался про себя Моро, но вслух сказать ничего не решился.       — Он тебя не узнал? — в голосе всё равно проскочило плохо скрытое беспокойство, которое он даже не старался замаскировать.       — Даже ты не всегда можешь меня распознать в полной маскировке, а ты знаешь каждую мою родинку. Не переоценивай его, Жан. Он всего лишь человек.       — Тогда зачем тебе вообще это было нужно? Мы только вернулись в город, и лишнее внимание от ФБР нам никак не кстати. Ты снова рискуешь, снова играешь с огнем.       — Я знаю, что делаю, — тон юноши вмиг посерьёзнел, и он посмотрел на Моро с такой тяжестью, что у того мгновенно поубавилось желания спорить. — Ты во мне сомневаешься?       — Я переживаю. Это другое, — громко вздохнув, парень решил пояснить свои опасения, пока они не были истолкованы как недоверие. — Мы и раньше достаточно рисковали, и ты знаешь, что я никогда не был против. Но сейчас — именно сейчас — всё иначе. Слишком много следов мы оставили за время наших с тобой приключений. Слишком много совпадений, которые можно сложить в одну цепочку. Ты не боишься, что кто-то докопается до сути и свяжет твои приезды в определённые города и череду смертей, которые за ними следуют? Что кто-то окажется достаточно умён, чтобы заметить систему?       — Вот именно! — в голосе Веснински прозвенела сталь. — Мы много где были, Жан, и никто — повторяю для особо одаренных: ни одна живая душа — еще ни разу даже близко не подошла к тому, чтобы выйти на меня. Я осторожен настолько, что ни единой улики, способной привести ко мне, так и не нашлось за все эти годы. Как не нашлось и пропавших трофеев, которыми грезит ФБР. Им ничего не удастся найти даже сейчас, когда они роют носом землю. Город большой, преступности много, случайные и не очень смерти происходят здесь каждый день. На след моих коллег им тоже никогда не удавалось выйти — а они куда менее аккуратны, чем я. А я, если ты вдруг забыл, гораздо дольше во всём этом вращаюсь.       Жану категорически не нравилось, с какой непробиваемой самоуверенностью ведёт себя Ниэль. От этого веяло бедой. Только спорить с ним в такие моменты было бесполезно и даже опасно.       — Как знаешь. Не буду больше ничего тебе говорить на эту тему, — спрятав глаза в кружке с кофе, Жан разом позабыл про угощение.       «Обиделся. Надулся, словно ребёнок, у которого отобрали игрушку» — констатировал Веснински, наблюдая за младшим. Идти на поводу его молчаливых манипуляций было бы ошибкой — делом давно пройденным и не подлежащим повторению.       — Вот и правильно делаешь. Не морочь голову фигней, — возникла небольшая, но ощутимая пауза, в которую каждый думал о своём. — Кстати, мне тут пришла в голову неплохая идея собраться сегодня нашей скромной компанией. Эта стерва и остальные уж точно в курсе всего происходящего — они всегда всё знают раньше нас. Написать им, что ли, пока ты тут дуешься? У нас какие планы на день?       — У тебя не знаю. Я хотел заехать в компанию перед обедом — просмотреть бумаги, подписать счета и встретиться с остальными. Можем по пути заскочить в «Нифльхейм». Уже предчувствую, как обрадуются твои беспризорники. Они там без тебя, поди, совсем от рук отбились.       — Не наговаривай на них! — почти обиделся Натаниэль. — Ребята хоть и молоды местами, но выполняют всё безукоризненно, и клуб приносит стабильный заработок. Ты просто не любишь их, потому что они украли часть моего внимания, — допив чай двумя большими глотками, Натаниэль спрыгнул со стула. — Тогда на этом и порешим: заезжаем в клуб, я раздаю ценные указания, потом вместе в компанию, и по пути домой ты высаживаешь меня снова у «Нифльхейм».       — Тебя нужно будет забрать? — поинтересовался Моро, прекрасно зная, что на саму встречу его в этот раз не позовут.       — Моя же ты радость, — Натаниэль подошёл к нему и оставил лёгкий, почти невесомый поцелуй на губах любовника. От этого прикосновения Жан снова потерял связь с реальностью, погружаясь в знакомое марево. — Бываешь же милым и послушным, когда хочешь. Не переживай, ты мне нужен здесь. Нет, сегодня сам доберусь, а ты, будь добр, ложись спать пораньше. У тебя круги под глазами, как у панды.       Жану только и оставалось, что смотреть на стройную, смертоносную фигурку, удаляющуюся в сторону гардеробной, и до скрежета зубов желать схватить её в охапку, чтобы получить еще как минимум десять таких же поцелуев — а лучше сто.       — Как ты всё-таки жесток со мной, Ниэль… — прошептал он в опустевшее пространство, чувствуя, как внутри всё переворачивается от этой смеси любви, одержимости и предчувствия беды.       День обещал быть насыщенным, долгим и совершенно непредсказуемым.