Мне нравится твой вкус

      Банкет длился уже не меньше часа, а виновник торжества так и не соизволил почтить скромное общество своим присутствием. Каждая проходящая минута впивалась в Ичиро тонкими иглами нетерпения. Он ждал слишком долго. Пять лет. Настоящая пропасть, разверзнувшаяся с того безумного и безрассудного побега, который решил преподнести ему возлюбленный. Кто бы мог предположить, что рыжая бестия, узнав о его помолвке с Ариадной, не устроит сцену, не потребует объяснений, а просто исчезнет, растворившись в европейских странах, словно дым от дорогой сигары? Это было хуже, чем устроенная истерика, крики и материальный вред его имуществу. Это бы он ещё как-нибудь да смог пережить. Поступок же Веснински — чистое обесценивание всего, что они строили. Этого Морияма всё ещё не мог понять…       Злость за столь продолжительный срок притупилась. Она выгорела в первый год после расставания, оставив после себя горький пепел и тлеющие угли где-то глубоко под рёбрами. Но боль… Боль осталась: острая, унизительная. Натаниэль умел ранить изощрённо, Морияма не понаслышке об этом знал, попадая метко в открытые места. Он сбежал, отринув всё: их планы, общее будущее, саму идею того, что Ичиро мог быть для него кем-то значимым. Это было неприемлемо.       О сложном, взрывном и упёртом характере Веснински ходили легенды. Натаниэль никогда не стеснялся демонстрировать презрение и выражать своё мнение в чистом виде, мог унизить одним лишь взглядом или холодной, отточенной фразой. Многие списывали это на последствия той трагедии, случившейся с его родителями; на баловство избалованного наследника английского авторитета, который прожил за границей до совершеннолетия. Ичиро же видел в нём другие черты — интеллект, перемалывающий людей в порошок; волю, закалённую в огне личной катастрофы и усилиями собственной борьбы; красоту, подобную греческим богам и шедеврам искусства. Когда-то это восхищало и завораживало, потому что мужчина до сих пор не мог понять, откуда парень брал столько сил, чтобы двигаться дальше после смерти обоих родителей. Теперь же это раздражало. Парень был идеальным оружием, в каком-то смысле, но оружием без предохранителя, направленным сразу против всех, включая того, кто пытался им управлять. Подчинения Веснински не терпел, расправлялся с нарушителями собственного спокойствия жёстко и радикально, чтобы раз и навсегда утвердить свою точку зрения.       Всё время разлуки Ичиро приходилось отчаянно отбивать предполагаемых и реальных ухажёров, хотя надобности в этом уже и не было. Натаниэль был где-то далеко, и где именно — не знал никто, даже сам Ичиро. Его образ, его статус «невесты» (так вполголоса называли парня в корпоративных коридорах и на важных встречах) служил невидимым щитом. Это льстило начальнику и обозначало границы. Это напоминание: Натаниэль может быть далеко, сделать вид, что разорвал все договорённости, но он принадлежит только ему. По крайней мере, в глазах этого гнилого, жадного до сплетен мира, и со временем это не должно было поменяться.       Большинство людей, чьё слово имело хоть какой-то вес в стране, тоже знали о близких отношениях двух наследников. Они только и могли, что облизываться и воображать такого человека, как Натаниэль, рядом с собой. Ичиро и представлять не нужно было. Он не единожды оставался погостить у мистера Хэтфорда в поместье и не раз спал в одной кровати с Веснински. Своего Ичиро так и не получил, просто не успел отхватить долгожданный и лакомый кусочек.       Он считал Натаниэля не просто красивой игрушкой (или хотел так думать). Тот был способным, пугающе проницательным, привлекательным и необычным. В некоторых областях Ичиро даже уступал ему и спокойно принимал данный факт. Признавать свои ошибки в их отношениях было тоже не стыдно — кто без греха? Натаниэль же был максималистом: всё или ничего. Он сразу обозначил свою точку зрения: если Морияма серьёзен в своих намерениях, то Натаниэль будет у него одним и единственным, признанным и не скрытым от глаз общества. Не получив безраздельного внимания, не сумев стать уникальным светом в его вселенной, парень выбрал эффектный уход. Демонстративный и болезненный. А эти редкие, мимолётные визиты в Штаты, во время которых Натаниэль избегал встреч с маниакальным, почти параноидальным упорством! «Паршивец умён» — не раз ловил себя на мысли мужчина. Это было больше, чем обида. Это был вызов. Ичиро не собирался пасовать и сдаваться. Ему нужно было переговорить с возлюбленным. Этот вечер был ловушкой, красивой и демонстративной, призванной наконец поймать неуловимую лису и запустить давно продуманный план.       В себе он был уверен: Ниэль не мог не скучать и явно ждал первого шага от старшего, чтобы прекратить открытые боевые действия на пустой почве. Ичиро не сомневался, что тот, в глубине души, ждет этой встречи, просто упрямится и строит из себя невесть кого. Уверенность в том, что никто в этом мире не мог дать Натаниэлю больше, чем он, Ичиро Морияма, была непоколебима, как айсберг перед «Титаником». Подозрения просто не имели права на существование.       Но опаздывать на собственный триумф… Это было ново и откровенно выбивало из колеи. «Раньше он таким не был» — подумал Ичиро, с силой сжимая хрустальный бокал. Натаниэль всегда был безупречен: пунктуален, ослепителен, предсказуем в своём стремлении к совершенству. Ещё с времён их первого знакомства парень обожал быть центром внимания, ждал праздников, устроенных в его честь, как ребенок. Именно на это и рассчитывал Ичиро — на детскую, тщеславную радость от праздника. А получил… пренебрежение. Веснински, похоже, не оценил «великодушный» жест. Это задевало глубже, чем хотелось бы признать.       Гости прибывали, заполняя зал гулкой, декоративной массой. Здесь были наследники старых семей и новые акулы бизнеса, политики с натянутыми улыбками и звёзды экрана с пустым взглядом. Все они, как стервятники, собрались на пир, чтобы увидеть легенду, живую реликвию — исчезнувшего и вернувшегося наследника Веснински, обладателя колоссального состояния и человека неземной красоты.       Рико, младший брат Ичиро, сославшись на срочные дела, отсутствовал, что было, наверное, к лучшему. Младший не особо любил крутиться в его кругах, но изредка всё же принимал приглашение. У фуршета, изящно опираясь на стойку, стояла красавица Элисон Рейнольдс — живое воплощение наследственной наглости и высокомерия в изумрудном платье и на высоких шпильках, на которых держалась так же уверенно, как и без них. Её родители, успешные бизнесмены, не смогли присутствовать на банкете, находясь за пределами страны, но доверяли дочери рабочие дела абсолютно и безоговорочно. К удивлению многих, в том числе и Ичиро, она хорошо справлялась со своими обязанностями и держалась на плаву, используя исключительно свои способности и знания. В тени у стены, почти сливаясь с обоями, притаился невысокий блондин с холодными карими глазами — Эндрю Миньярд, восходящая звезда закона, работающий на ФБР в отделе убийств. «Монстр», как прозвали коллеги, пользовался определенной славой в городе, чудесным образом чувствовал ложь и являлся неплохим профайлером, чья помощь облегчала решение многих дел. Его присутствие на мероприятиях, всегда обеспеченное какими-то тёмными связями, действовало на гостей как ушат ледяной воды, сдерживая самые откровенные сплетни. Сам мелкий был как-то связан с немецкими властями, поэтому никто и не мог выгнать его отсюда взашей, тем более что у него всегда было приглашение. Камелия, его тень в юбке, вернувшаяся незадолго до возвращения Натаниэля, бесшумно скользила между гостями, улавливая каждое слово, каждый взгляд, бросая понимающие, почти сочувствующие взгляды на своего замершего у окна босса. Ей он доверил отчаянную миссию следить за передвижениями парня все эти пять лет, и она неплохо справилась, хоть и не идеально.       Слухи о путешествии Натаниэля стали неиссякаемым источником пищи для этого праздного общества. Версии множились, каждая нелепее предыдущей: одни говорили, что он путешествует не один и состоит с этим «некто» в любовной связи; другие — что он на самом деле нищ и зарабатывает тем, что предлагает интимные услуги каждому прохожему, кто мог заплатить; третьи — что он просто золотая молодёжь, уставшая от гиперопеки дяди, сбежавшая из дома и устраивающая вечеринки в каждом городе, где был замечен; был ещё слух и об организованных им оргиях, но в это верил очень маленький процент людей. В один момент начали обсуждать, что тот стал моделью и теперь не вернётся на родину, но это было ошибочное утверждение, потому что после его появления в Нью-Йорке всем стало известно о появлении нового хобби парня. Какого именно — так никто и не смог разузнать, но очевидцы говорили о специфичности, яркости, пошлости и необычном вызове, брошенном прямо в лицо ханжеской морали. А Веснински был не таким. Он не был скучным ни в каком виде. Ичиро не знал, как реагировать. Рациональная часть мозга отвергала слухи как бред, но змеиное шипение ревности твердило: дыма без огня не бывает. Ему отчаянно хотелось знать, кто смел пачкать имя его избранника, и найти способ заставить этого человека страдать.       Избранник, однако, уже на полтора часа опаздывал. За это время к Ичиро подошло несколько десятков людей — выразить лицемерные соболезнования по поводу здоровья отца (старик Кенго сдавал позиции, и это была отдельная головная боль), обсудить перспективы слияний, зондировать почву насчёт его политических амбиций. Никто, слава богу, не заикнулся об Ариадне. Жена удобно находилась в Европе, дорабатывая последние месяцы перед тихим и взаимовыгодным расторжением брака. Лишние сцены сейчас были ни к чему, хотя Ичиро не сомневался — Натаниэль первым же делом швырнёт ему в лицо этот «брак по расчёту». Нужно было быть готовым ко всему.       Устав от назойливого внимания, Ичиро отступил в нишу у высокой витражной арки, став невидимым наблюдателем. Вино в бокале стало кислым. Камелия нашла его мгновенно, пристроившись рядом, как верный пёс. Как секретарша она была идеальной: в меру эмоциональная, проницательная и внимательная к мелочам. С ней не было скучно, как иногда, бывало, с Калебом. Уокер, хоть и исполнял всё сказанное с маниакальной точностью, но был слишком правильным, негибким к изменениям.       — Ты уверена, что он принял приглашение? — не смог Ичиро сдержать раздражения; оно прорвалось, почти переходя на рык. — Времени прошло достаточно.       — Да, только не передал, что опоздает, — спокойно ответила девушка. — Всё-таки оповещать было не лучшей идеей. Он только с самолета и даже перевести дух не успел, — её тон был безразличен, почти апатичен.       — Ответь, от чего ему отдыхать? — фыркнул Ичиро. — Пять лет он развлекался по всему миру, пока я здесь вкалывал без выходных. Кому из нас, по-твоему, нужен отдых?       — Предпочту не отвечать на этот вопрос, — девушка сделала крошечный глоток шампанского, спрятав улыбку в хрустале бокала.       — Вечно ты так. Бросаешь полуслова, а мне потом ломать голову.       — Если бы Вы действительно хотели отдохнуть, то сделали бы это. Вы не отдыхаете. Кажется, в моей жалости никто здесь не нуждается, — парировала Камелия с убийственной прямотой.       — Обойдусь, — мужчина опрокинул остатки вина в рот, и в этот момент заметил подозрительную тишину, накрывшую зал. — Что там происходит…       Момент — и затем сдержанный, нарастающий гул изумления.       Он стоял на вершине парадной лестницы.       Всё в нём было вызовом, отточенным до совершенства оскорблением чужих мировоззрений. Брючный костюм цвета запёкшейся крови идеально сидел на узких бёдрах и длинных ногах. Чёрные лакированные туфли на каблуке добавляли росту несколько сантиметров дерзости. А под пиджаком — не рубашка, а чёрный кружевной корсет, стягивавший тонкую талию и открывавший бледную, почти фарфоровую кожу груди. Золотые цепочки украшений спускались в глубокий вырез, переливаясь при каждом движении. Серьги с камнями, похожие на шипы, впивались в мочки ушей. Макияж — подчёркнутые скулы, дымчатые тени и алая, бесстыдная помада. Рыжие волосы, обычно струящиеся водопадом, были убраны в строгую, но изысканную причёску, из которой выбивались лишь несколько упрямых локонов, смягчавших резкость образа.       «Он прекрасен. Проклятый, надменный, невозможный… и умопомрачительный» — пронеслось в голове Ичиро, и он физически ощутил, как сдавливаются лёгкие. За эти годы Натаниэль не просто повзрослел. Он отшлифовался, заострился, как клинок. В нём стало больше холодной уверенности, меньше юношеской угловатости. Его взгляд, медленно скользящий по залу, был взглядом правителя, снисходительно оценивающего стадо потенциальных жертв. В этом взгляде не было ни волнения, ни желания понравиться. Было лишь скучающее превосходство.       И самое главное — он был не один. Под руку его держал парень, высокий, крепкий, с лицом, которое могло бы считаться привлекательным, если бы не выражение абсолютной преданности и готовности в любой момент сорваться на окружающих. Он был одет в чёрное с алыми акцентами, повторяя цветовую гамму Натаниэля, но без изысков. Его поза, его жест — всё кричало о праве, о близости, которая не оставляла сомнений. «Кто этот тип? Где Нат его подобрал? Как он смеет прикасаться к моей собственности?»       Они начали спускаться. Не спеша, с мерной, почти театральной грацией. Каждый шаг был ударом по нервной системе Ичиро. Элисон Рейнольдс прикрыла рот ладонью, её плечи затряслись от беззвучного смеха и восторга. Когда она заезжала отдать туфли, парень ещё не был готов к выходу, её встретил питомец друга, и она не могла не восхититься вкусом парня. А он, как всегда, был великолепен. Миньярд прищурился, словно пытаясь рассмотреть детали через увеличительное стекло. За время, проведённое в Штатах, он впервые встречал эту знаменитую особу и, похоже, начинал понимать, почему о нём так много и часто судачили окружающие. В зале повис напряжённый, сладкий гул, нарушаемый лишь шелестом ткани и лёгким стуком каблуков. Приблизившись, многие разглядели деталь, заставившую их ахнуть ещё раз: над кружевом корсета на ключицу выползала чёрная, извивающаяся линия татуировки — змея с изумрудными глазами.       Ичиро стоял, припечатанный к полу. Его взгляд прилип к Натаниэлю, который, казалось, не видя никого вокруг, наблюдал только за его реакцией. Этот лисий, насмешливый прищур, эти губы, изогнутые в улыбке, которая обещала и дразнила одновременно… Желание схватить его, вырвать из этого зала, запереть где-то, где больше никто не посмеет даже взглянуть на эту красоту, заволокло тёмной, иррациональной волной. Здравый смысл отступал под напором чистой жажды обладания. Он уже почти жалел о своём многоходовом плане. Воспоминания нахлынули, обжигающие и неуместные: низкий, чуть хрипловатый голос Натаниэля, шепчущий что-то на ухо в полумраке его спальни; представления о том, как этот голос мог бы звучать в экстазе… столько раз он представлял его во время секса. Как тот будет стонать его имя, просить о большем, кричать от удовольствия и умолять. Ичиро никогда не признавался в этом, но голос Ната был его слабостью, оружием массового поражения, против которого он был бессилен. В его присутствии контроль трещал по швам, готовый рухнуть ради одной лишь одобрительной улыбки. Он был поглощён этим змеем и уже не знал, как отвести глаза.       — Он уже спустился, — голос Камелии прозвучал как щелчок, возвращая к реальности. — Ты будешь произносить речь или мы начинаем вечер без неё?       Ичиро с силой моргнул, сбрасывая оцепенение. Нужно было действовать. План был прост и элегантен: публично объявить о начале тесного стратегического партнёрства между кланом Морияма и империей Веснински. Использовать имя и репутацию Натаниэля, его формальный, но всё ещё весомый статус наследника, чтобы укрепить свои позиции и заткнуть рты всем сомневающимся. Семья Веснински пустила корни в Америке задолго до того, как Мориямы ступили на эти земли. Их сети влияния, их капиталы были колоссальны. Даже сейчас, после смерти родителей, состояние Натаниэля, по некоторым слухам, лишь преумножилось, оставив далеко позади объединённые активы Кенго и Ичиро. Как ему это удалось — было загадкой. Факт оставался фактом: он был ключом. Этот ключ нужно было повернуть.       Сделав глубокий вдох, Ичиро выпрямился и шагнул вперёд, навстречу паре, остановившейся у конца лестницы. Все глаза были прикованы к ним. Гости безмолвно расступались перед мужчиной, чтобы пропустить его ближе к прибывшим. Натаниэль мягко улыбался, но в уголках его губ играла знакомая Ичиро насмешка — та самая, что появлялась, когда парень видел что-то особенно забавное… и пошлое.       «Всё как всегда» — подумал Веснински, разглядывая лица присутствующих.       Пока они спускались, Натаниэль и его спутник успели обменяться парой фраз.       — Смотрят как на диковинных зверей в зоопарке, — сквозь зубы процедил Жан, его спина была напряжена, как тетива.       Такие жадные взгляды, бросаемые на Веснински, нервировали не столько Натаниэля, как Моро.       — Звери — это они. Мы же просто зрители на комедии абсурда, — парировал Веснински, и его пальцы чуть сильнее сжали рукав Жана. — Взгляни на Морияму. Кажется, он забыл, как дышать. Забавно.       — Мне не забавно. По его взгляду он уже мысленно срывает с тебя этот корсет.       — О, я ещё очень скромно одет, учитывая обстоятельства. Представляешь, какая была бы сцена, если бы после того показа в Мадриде меня увидел он?       — Предпочитаю не представлять, — Жан ответил слишком быстро, и краска на мгновение залила его скулы. — Я рад, что это видел только я.       — Ты мой единственный приватный зритель, дорогой, — голос Натаниэля смягчился, став почти нежным, а его рука потянулась, чтобы поправить несуществующую морщинку на лацкане пиджака Жана.       Жест был интимным, полным скрытого смысла. Это было послание, выставленное на всеобщее обозрение: «Этот человек — мой. Моя тень, моя защита, просто моё. Не ваше». Он указывал, с кем именно идёт под руку и кому доверяет своё личное пространство. Таким даром мог похвастаться, к искреннему счастью Жана, только он один. Другие же, осмелившиеся на интимную связь с наследником, ещё какое-то время считались без вести пропавшими.       Ичиро, тем временем, взял с подноса новый бокал вина и поднял его, заставляя хрусталь звенеть о металл кольца.       — Дамы и господа! — его голос, натренированный годами выступлений, прозвучал уверенно, перекрывая гул. — Мы собрались здесь сегодня, чтобы отпраздновать долгожданное возвращение человека, чьё присутствие освещает любую компанию. Чтобы поздравить Натаниэля Веснински с возвращением домой.       Он повернулся, встречаясь глазами с тем самым человеком. Взгляд Натаниэля был пустым, вежливо-отстранённым.       — Надеюсь, на этот раз ты задержишься в городе подольше, — продолжил Ичиро, вкладывая в слова двусмысленную теплоту. — У нас будет время наверстать упущенное.       — Благодарю за столь тёплый приём, — ответил Натаниэль, его голос был чистым, звонким и абсолютно бесстрастным. — Рад снова оказаться в Нью-Йорке. Моё небольшое турне, считайте, завершено.       — Мы все невероятно рады, — улыбка Ичиро стала шире, но не добралась до глаз. — Надеюсь, путешествие было… насыщенным? Без непредвиденных трудностей?       — О, обстоятельства постоянно подкидывали что-то интересное, — Натаниэль слегка наклонил голову. — Скучать не приходилось.       — Тем лучше. Тогда забудь обо всех заботах и наслаждайся вечером. Потому что сегодня, — Ичиро сделал паузу для драматического эффекта, — мы открываем новую главу. Главу о нашем будущем тесном сотрудничестве.       В воздухе повисло ожидание. Ичиро уже мысленно предвкушал одобрительные кивки, аплодисменты. Его план срабатывал.       И тогда Натаниэль заговорил, тихо, чётко, отчеканивая каждое слово, как приговор, одним взглядом прерывая начавшиеся аплодисменты.       — Боюсь, с этим утверждением я вынужден буду поспорить, мистер Морияма.       Официальное обращение прозвучал как пощёчина. Лицо Ичиро, секунду назад сиявшее триумфом, замерло, затем на нём проползла трещина изумления. «Что он творит?»       — Что… что ты имеешь в виду? — он с трудом выдавил из себя вопрос.       — Я имею в виду именно то, что сказал. Ни одна из компаний, находящихся под моим контролем, не будет сотрудничать с вами или вашим кланом. Ни в какой форме. Я не намерен иметь с вами ничего общего: ни совместных проектов, ни инвестиций, ни даже чашки кофе на нейтральной территории, — Натаниэль сделал крошечную паузу, позволяя словам осесть, как яд.       А затем его губы растянулись в улыбку — ослепительную, язвительную и беспощадную.       — Как единственный полноправный наследник и распорядитель состояния Веснински, я, разумеется, могу себе это позволить, мистер Морияма.       Гул шепота нарушил атмосферу и нервировал. Ичиро ощутил, как кровь отливает от лица, оставляя неприятный холод. Его пальцы бессильно сжали бокал.       — Натаниэль, это… давай обсудим это позже, наедине…       — Обсуждению не подлежит. Решение окончательное, — Натаниэль мягко перебил его. — Не стоит строить из себя радушного хозяина, коим вы, судя по всему, и не являетесь. Но я согласен — оставим скучные деловые вопросы на потом. Давайте же наконец насладимся этим прекрасным вечером, общением и, конечно же, вашим отменным алкоголем.       Он легко, почти небрежно, обвёл взглядом зал, словно давая сигнал к отбою. Относительная тишина сменилась нарастающим гулом. Гости поспешили отвернуться, делая вид, что поглощены беседами, бокалами, чем угодно, лишь бы не стать свидетелями продолжающегося унижения.       Рядом с Натаниэлем остались лишь трое: Ичиро, застывший в оцепенении, Камелия с непроницаемым лицом и Жан, готовый к любым неожиданностям.       Ичиро стоял, вжав голову в плечи, словно пытаясь стать невидимым, спрятаться от чужих взглядов за собственной бледностью. Пальцы его нервно подрагивали — жест, выдававший в нём не главу клана, а мальчишку, которого только что публично отчитали. Камелия, напротив, застыла идеальной статуей: ни один мускул не дрогнул на её лице, лишь в уголках губ таилась тень понимания, доступного только посвящённым. Жан же походил на сжатую пружину — плечи развёрнуты, взгляд цепкий, ноги чуть расставлены для устойчивости. Он готов был броситься вперёд по первому знаку, даже не думая о последствиях, лишь бы защитить любимого хозяина.       Натаниэль медленно обернулся к секретарше Мориямы. Свет люстр скользнул по его лицу, высвечивая безупречную линию скул и ту особенную, опасную полуулыбку, которая заставляла людей либо влюбляться, либо бежать без оглядки.       — Вы, если не ошибаюсь, мисс Моррис? — голос его звучал мягко, почти ласково, и только те, кто знал Натаниэля годы, могли расслышать в этой мягкости превосходство. –Очень приятно. Не сочтите за труд — дайте знак оркестру. Хочется немного… расслабиться.       Камелия склонила голову в идеально выверенном полупоклоне:       — Сейчас будет сделано, господин Веснински.       В её глазах мелькнуло нечто похожее на уважение — искреннее, не дежурное. Она видела многое за годы работы, но этот молодой человек продолжал удивлять. У неё было достаточно времени, чтобы узнать своего противника глубже; теперь он перестал быть противником и обрёл в её глазах иной статус. Растворившись в толпе с почти магической бесшумностью, она уже через минуту шептала несколько слов дирижёру, и тот, бросив быстрый взгляд в сторону Натаниэля, кивнул.       Первые аккорды танго разлились по залу, словно тёплый мёд по холодному мрамору. Музыка была страстной, томной — в ней слышалось дыхание ночных улиц Буэнос-Айреса, шелест юбок и цокот каблуков по старой брусчатке. Но вместе с тем в каждом аккорде пульсировала скрытая угроза, предчувствие чего-то неизбежного.       Несколько пар вышли на паркет. Дамы в драгоценностях, сверкающих ярче люстр, мужчины в безупречных костюмах — все они пытались уловить ритм, но выходило у них старательно и мёртво, словно школьники на уроке бальных танцев.       Ичиро, собрав остатки достоинства в кулак, сделал шаг вперёд. Его рука, привыкшая к повиновению, сама собой протянулась к Натаниэлю — жест, который когда-то был естественным, как дыхание. Сейчас же он казался чужим, заимствованным из другой жизни, где они ещё улыбались друг другу.       — От одного танца ты же мне не откажешь? — попытка шутки прозвучала настолько жалко, что Ичиро сам поморщился. Голос сорвался, повис в воздухе горьким, вымученным эхом.       Натаниэль посмотрел на протянутую руку так, словно на паркет только что упало нечто омерзительное, готовое вот-вот впитаться в дорогой ковёр и оставить несмываемое пятно. Его взгляд медленно, с нарочитой ленцой поднялся от пальцев Ичиро к его лицу.       — Благодарю за предложение, — каждое слово падало отдельно, чеканно, как капли расплавленного свинца, — но, как видите, я уже пришёл с партнёром. Если вы, конечно, не ослепли.       Сладость, с которой были произнесены последние слова, делала их особенно убийственными. Ичиро отшатнулся — физически, зримо, словно получил пощёчину на глазах у всего света. Рука его застыла в пустоте, пальцы дрогнули и медленно сжались в кулак, который некому было бить.       Жан же, услышав этот вердикт, неуловимо преобразился. Исчезла напряжённая готовность к обороне — её сменила лёгкость, почти торжество. С грацией, отточенной годами безупречной службы, он шагнул вперёд и принял немую просьбу Натаниэля. Их пальцы встретились, и это было больше, чем просто приглашение к танцу.       Ичиро остался стоять у лестницы с протянутой в никуда рукой. Он не понимал, как так могло получиться. Чтобы ему — да отказали? Так ещё и его возлюбленный, который не мог не скучать по нему? Никто не отказывал раньше, за исключением самого парня, когда они только познакомились и не очень ладили, несмотря на разницу воспитания и личных предпочтений. Ему казалось, они пережили этот этап отношений и теперь нет смысла ломать драму. Чувствуя, как жгучий стыд поднимается к горлу вместе с желчью, он медленно, словно через силу, опустил руку. В груди разрасталось что-то горячее и пульсирующее — смесь ярости и унижения, какой он не испытывал никогда прежде. Даже когда отец впервые ударил его, даже когда публично назвал бездарностью — тогда было обидно, но не стыдно. Сейчас же позор выжигал его изнутри, и он ненавидел Натаниэля за это. Ненавидел и… тосковал.       Он отошёл назад, к своему укрытию, и обнаружил там ожидающую его Камелию. Секретарша стояла с тем же спокойным, чуть улыбающимся лицом, которое бесило его пуще любых насмешек. Почему она довольна, когда негодует он? Что знает она такого, чего не понимает он? Ичиро готов был поклясться: в её глазах светилось одобрение.       А на паркете разворачивалось зрелище, перед которым меркли все остальные танцы.       Жан и Натаниэль уже начали танцевать и двигались не как почётный гость и его спутник — они двигались как единый организм, две половины одного целого, случайно разлучённые и вот теперь обретшие друг друга. Их танец был диалогом — вызовом и мгновенным ответом, притяжением и немедленным отталкиванием. Жан, обычно тень, следующая за хозяином по пятам, здесь вдруг стал ведущим. Уверенным, мощным, почти хищным. Каждым своим движением он очерчивал пространство вокруг Натаниэля, словно помечал территорию, на которую не смеет ступить никто другой.       Никто сейчас не смел даже дышать в их сторону.       Натаниэль отдавался танцу с той же безоглядной страстью, с какой предавался всему в жизни — полностью, без остатка, не оставляя ничего про запас. Его тело изгибалось в немыслимых, плавных линиях, каждое движение, каждый жест был наполнен таким глубоким смыслом, что казалось — он не танцует, а говорит на языке, понятном только Моро.       Перед танцем Натаниэль сбросил мешающий пиджак на спинку стула — небрежным, почти ленивым движением, словно избавлялся от надоевшей кожи. Он остался лишь в корсете, который теперь не скрывал, а подчёркивал каждую линию его тела. Чёрно-зелёная татуировка, змеящаяся от плеча к груди, ожила в свете софитов. Дракон или ядовитая змея — рисунок был слишком стилизован, чтобы понять точно, но в изгибах линий угадывалось что-то древнее, опасное, первобытное. Натаниэль сам был воплощением этого рисунка — гибкий, ядовито-красивый, манящий своей нечеловеческой, почти пугающей грацией.       Они не смотрели на других гостей. Только друг на друга. В их взглядах читалось столько взаимопонимания, столько накопленной за годы истории, что это было почти неприлично выносить на публику. Казалось, они одни в целом зале, а музыка, свет, десятки чужих глаз — лишь декорация, фон для их молчаливого разговора.       Музыка нарастала, ритм учащался. В воздухе запахло озоном — так пахнет перед грозой, когда небо затягивает свинцом и сердце начинает биться быстрее в предчувствии бури. В кульминации, на последнем, замирающем аккорде, Жан резко провернул Натаниэля и бросил его в глубокий, почти невозможный наклон, сам нависая над ним, поддерживая одной рукой за спину.       Пауза.       Дыхание, слившееся воедино.       Возникшая тишина, такая плотная, что её можно было резать ножом.       И затем — не Жан, а сам Натаниэль, движимый импульсом момента и желания, тем порывом, который он никогда не стал бы сдерживать ни перед кем, резко потянул его вниз, к своим алым губам.       Поцелуй был не нежным. В нём не было и намёка на ласку или просьбу. Это было властное, почти грубое требование, полный демонстративной собственности приказ. И самое странное — приказывали оба. Каждый вкладывал в этот поцелуй своё: Натаниэль — вызов миру, который пытался его перекроить под себя, Жан — многолетнюю преданность, копившуюся годами и находившую выход реже, чем ему, возможно, хотелось.       Поцелуй длился недолго. Три секунды. Пять. Но этого хватило, чтобы в зале успел воцариться хаос из шепотков, восклицаний и презрения, который не могла нарушить даже музыка, затихшая в нерешительности.       Элисон Рейнольдс ахнула, прижав ладони к губам. В её широко распахнутых глазах читалось не столько осуждение, сколько потрясение — она никогда не видела, чтобы чувства выражали так открыто, так бесстыдно-прекрасно, да ещё и напоказ перед таким количеством народа. И ещё и перед Мориямой. Пожилой граф де Монфор демонстративно отвернулся, но краем глаза продолжал наблюдать за парой в центре зала, молчаливо поддерживая импульсивность молодого поколения. Кто-то из дам прикрыл рот ладошками, кто-то, напротив, подался вперёд, не в силах оторвать взгляд.       Миньярд лишь приподнял бровь. Тонкую, идеально выщипанную, над холодным ореховым глазом. В его голове уже открывалось мысленное досье, куда аккуратным почерком вносилась новая деталь: «Веснински Н., публичная демонстрация привязанности к некому объекту. Характер отношений: предположительно близкие. Имеет связи с Морияма, но степень отношений надо ещё узнать». Информация — валюта, и сегодня он собрал неплохие дивиденды.       Ичиро же ощутил, как земля уходит из-под ног.       Его уверенность, его убеждённость в том, что Натаниэль хранил ему верность, пусть искажённую болью и обидой, но верность — рассыпалась в прах прямо на его глазах. Он смотрел, как чужие губы прижимаются к губам его возлюбленного, как чужое тело нависает над ним, закрывая от всего мира, и чувствовал, как внутри что-то необратимо ломается.       Это был не просто поцелуй. Это был акт публичного расторжения всех негласных договорённостей. Это была казнь — и он, Ичиро, стоял на эшафоте, а Натаниэль собственноручно опускал лезвие гильотины.       Как он смел? Как он мог, будучи формально помолвленным с ним уже пять лет — смотреть на другого с такой… такой…       Ичиро не мог подобрать слово. В голове смешалось всё: ярость, унижение, дикая, неконтролируемая ревность, и где-то в самой глубине — щемящая, невыносимая боль. Такая острая, что хотелось согнуться пополам и зажать рот рукой, чтобы не закричать.       Он стоял, сжимая кулаки настолько, что ногти впились в ладони до отметин полумесяцев, и не мог отвести глаз от пары, которая, прервав поцелуй, всё ещё стояла почти слившись, в центре всеобщего внимания.       Натаниэль смотрел в глаза Жану, его грудь слегка вздымалась — единственное внешнее проявление волнения.       — Давно мы не практиковались, — выдохнул он, и в голосе звенела откровенная усмешка. — В танцах, я имею в виду.       Жан сглотнул. Кадык его нервно дёрнулся. Даже он не ожидал от юноши такой страсти.       — Я о другом подумать не успел. Ты, как всегда, неотразим, — он помолчал, стараясь восстановить дыхание и выразить свою мысль. — Но это не те слова, которые ты хочешь услышать, да?       — Зависит от того, что ты собираешься предложить дальше.       В небесных, почти прозрачно-голубых глазах Натаниэля вспыхнули те самые озорные, опасные огоньки, которые Жан так любил и боялся. В них читался вызов, азарт и то особое, пьянящее безумие, которое всегда предшествовало чему-то важному.       — Место, где можно было бы уединиться и… обсудить только что произошедшее, — голос Жана звучал глухо, сдавленно. — Без лишних глаз.       — Жан, Жан… — Натаниэль покачал головой с укоризной, которую мог позволить себе только по отношению к нему. Его пальцы потянулись к воротнику рубашки спутника, поправляя с преувеличенной заботливостью. — Твои сомнения одновременно веселят и раздражают. Я сделал это не ради него, не ради этой жалкой попытки устроить спектакль. Я хотел этого и видел, что наши желания совпадают. Тебе этого мало?       Жан замер.       По его лицу пробежала тень того самого, редкого, неконтролируемого выражения, которое так любил видеть Натаниэль — смеси страсти, преданности и страха. Страха не за себя — за него. За них.       — Вы слишком хорошо меня знаете, хозяин, — прошептал он, и на последнем слове голос его снова дрогнул.       Потому что Натаниэль провёл заострённым, идеально заточенным ногтем по его шее — чуть ниже линии челюсти, рядом с пульсирующей артерией. Лёгкий, почти невесомый жест, полный скрытой угрозы и обещания. Их незатейливая игра продолжалась даже сейчас, посреди сотен чужих глаз, и никто из них не хотел её прекращать.       Оркестр заиграл снова — сначала неуверенно, словно пробуя, затем смелее. Гости, словно очнувшись от коллективного гипноза, вернулись кто к танцам, кто к прерванным разговорам, кто к своим мыслям о только что разыгравшемся скандале.       Ичиро не двигался. Его ноги приросли к полу, и только это удерживало его от того, чтобы не свалиться от накативших эмоций и потрясения.       Он смотрел, как Жан и Натаниэль о чём-то говорят вполголоса, как пальцы Ната касаются чужого воротника, чужих волос, чужой шеи. Смотрел и чувствовал, как внутри закипает лава.       Он хотел устроить жениху настоящую головомойку. Хотел схватить его за плечи, встряхнуть, заставить смотреть в глаза и отвечать: зачем? Зачем так публично, так жестоко, так бесповоротно? Зачем разорвал то, что можно было бы попытаться склеить или начать заново?       Многие из присутствующих знали — не официально, но в свете всегда всё становится известно рано или поздно, — что они помолвлены. Не афишировали, не делали громких заявлений, но кольцо на пальце Ичиро и согласие, данное Натаниэлем пять лет назад, были для своих достаточным подтверждением.       А что же получалось сейчас? На какие выводы мог натолкнуться каждый, кто логически расшифрует увиденное?       Сейчас Натаниэль публично, на глазах у всего высшего света, объявил: я свободен от обещания, данного мне, и готов на новый контакт. Между мной и Мориямой ничего не осталось: ни любви, ни дружбы, ни работы.       Зачем? Неужели обида, которой уже столько лет, всё ещё так сильна? Неужели нельзя просто простить, забыть, дать шанс объяснить?       Это было так… глупо. Так мелодраматично. Ичиро не хотелось так думать о Нате, но других объяснений он не находил. «Он изменился, и мне эти изменения не нравятся»       Впрочем, объяснения ему и не требовались. Ему требовался сам Натаниэль.       Здесь и сейчас.       Хватит с него бегать и создавать проблемы. Он не хотел по-хорошему? Сделаем по-плохому.       Ичиро заметил его у колонны, в тени огромной люстры. Юноша вернул пиджак на плечи и разговаривал с кем-то из гостей, вежливо улыбаясь, и выглядел абсолютно невозмутимым — словно только что не целовал своего, пусть и сопровождающего, на глазах у нескольких десятков человек.       Внутри Ичиро что-то щёлкнуло, как переключатель света.       Он пересекал зал, не замечая никого вокруг. Гости расступались перед ним, словно чуяли исходящую от мужчины опасность — тяжёлую, удушливую, как воздух перед землетрясением. Кто-то окликнул его — Ичиро не услышал. Кто-то попытался задержать — Ичиро отмахнулся, даже не взглянув.       Схватив Натаниэля за руку — за ту самую, которую когда-то держал, обещая вечность, — он потащил его прочь из зала.       Натаниэль не сопротивлялся. Он только бросил быстрый взгляд на Жана, кивнул — едва заметно, успокаивающе — и позволил увести себя.       «Попался, бесенок» — читалось в лице Ичиро, когда он вталкивал парня в первую свободную дверь.       Торжество, впрочем, исчезло почти мгновенно, стоило ему взглянуть на Натаниэля вблизи. Вблизи — и при свете, который не щадил никого, выхватывая каждую морщинку, каждый недостаток.       Но у Натаниэля не было недостатков.       Были только черты, которые Ичиро изучал когда-то часами, как карту сокровищ. Изгиб бровей, родинка под правой нижней губой, шрамик на подбородке — память о подростковом поединке. И губы… Чуть припухшие после поцелуя, с ещё не стёршейся помадой.       Никто не мог видеть его таким. Никто не смел касаться этой кожи. Никто, кроме него.       Но этот неизвестный тип — этот сопровождающий, этот вышколенный слуга — посмел.       «Как далеко они зашли? Они спали вместе? Натаниэль отдавался ему, позволял трогать себя, целовать, брать? Или только танцевал? Только целовался?»       Мысль о том, что он может не знать чего-то о Натаниэле — о его теле, о его привычках, о его постельных предпочтениях — оказалась невыносимой.       Ичиро всё ещё держал его за запястье. Сжимал слишком сильно, должно быть, оставляя синяки, но не мог заставить себя разжать пальцы.       — Скажи, что это сейчас было, Натаниэль, — голос прозвучал глухо, чужим, незнакомым тембром. — Что, мать твою, ты творишь?!       Натаниэль вырвал руку. Движение вышло резким, почти брезгливым — словно он освобождался от прикосновения заразного. Он с недовольством смотрел на мужчину, на лице которого читалось непонятное выражение — не то злости, не то разочарования, но парню было всё равно. Детство прошло, а он научился не вестись на чужую доброту, а находить тех, кто его по-настоящему ценит. Он выбрал себе того, кто ценил его, кто не врал и не собирался бросить. «Он не имеет права что-то мне предъявлять» — бушевала мысль в голове Ната.       — А что я творю? — в интонации и словах не было и тени раскаяния. Только спокойствие и скука. — Я принял твое приглашение, пришел отдохнуть и развеяться после долгого перелета. Так что не так?       — Не так? — Ичиро рассмеялся — каркающим, невесёлым смехом. — Как ты мог так низко опуститься, чтобы публично изменять? Ты при всех целовал другого мужчину. Ты танцевал с ним так, словно меня вообще не существовало. Ты…       — О, ты об этом, — перебил Натаниэль.       И улыбнулся.       Улыбка эта не предвещала ничего хорошего. Ичиро знал её — холодную, острую, как лезвие любимого ножа, подаренного Стюартом. Этой улыбкой Натаниэль всегда наносил самые точные, самые смертельные удары.       — Ты напомнил мне кое-что, Ичиро, — он сделал шаг вперёд. Теперь они стояли почти вплотную. — Я ведь действительно когда-то согласился выйти за тебя. Сказал: «Да» несмотря на то, что Стюарт не особо одобрял нашу связь. Я обещал ждать.       Пауза.       — Но забыл об этом в тот самый момент, когда увидел в новостях приглашение на твою свадьбу. С Ариадной. О которой ты даже не удосужился меня предупредить.       Ичиро дёрнулся, словно его ударили. Отступил на полшага.       — Я не люблю ее, — голос его потерял уверенность, стал почти умоляющим. — Ты это прекрасно знаешь. Это не мой выбор. Ты должен понимать, как устроена моя семья. Отец решил, что…       — А теперь послушай меня. Я не хочу становиться чьим-то любовником, — Натаниэль произнёс это так спокойно, словно обсуждал прогноз погоды. — Поэтому катись к черту, Морияма, со своими предложениями и возмущениями.       — Я не забирал своих слов! — выкрикнул Ичиро, теряя контроль. — Я всё так же… Мы договорились, что ты подождёшь, и мы будем вместе, просто позже, чем планировалось. Это ничего не меняет!       — Неужели? — Натаниэль склонил голову к плечу, разглядывая его с почти научным интересом. — Ничего не меняет? Тогда почему ты до сих пор женат, Ичиро? Почему не развёлся? Почему не бросил её ради меня?       — Я не могу просто…       — Почему?       — Потому что у меня нет выбора!       — Выбор есть всегда, — теперь голос Натаниэля потерял насмешливость, став жёстким. — Ты просто не захотел его делать, потому что удобно иметь жену для семьи и любовника для души. Потому что я — твой секрет, твой маленький грех, твоя постыдная тайна. А знаешь что, Ичиро? Я не хочу быть чьей-то тайной. Я выбираю свое «долго и счастливо».       В этот момент Ичиро не выдержал.       — А я должен перед тобой отчитываться?! — рявкнул он. — Ты не представляешь, с чем мне приходится иметь дело! Ты не знаешь моего отца, ты не знаешь наши обычаи, ты…       Он осёкся.       Потому что увидел, как изменилось лицо Натаниэля.       Исчезла насмешка. Исчезло ледяное спокойствие. Осталась только холодная, абсолютная пустота.       — А какое право имеешь ты, Морияма, что-то мне предъявлять? — голос парня звенел, как натянутая струна. — По поводу моего поведения, моей личной жизни, моих отношений? Ты точно не имеешь права поднимать вопрос о нашей несостоявшейся свадьбе. Даже пытаться обсуждать со мной совместные планы на будущее.       Он шагнул вперёд, заставляя Ичиро снова отступить.       — Я не одна из твоих шавок, которыми ты можешь помыкать и приказывать. Кажется, ты забылся! Напомню: я не работаю на твою семью! Я не соглашался на сотрудничество с тобой! У меня есть стабильный и законный бизнес, приносящий мне доход, — он выделил голосом слово «законный», — и хорошая подработка для души, чтобы обеспечить себе достойную безбедную старость. С тем, с кем я сам решу, но точно не с тобой.       Что-то в его тоне насторожило Ичиро. Какая-то тень, мелькнувшая в голосе, какая-то недосказанность.       — Что это за… высокооплачиваемая подработка? — спросил он медленно, чувствуя, как внутри завязывается ледяной узел предчувствия.       Натаниэль посмотрел на него в упор. Взгляд его был чистым, открытым и абсолютно бесстрашным.       — Эскорт.       Слово упало между ними, как камень в стоячую воду.       Ичиро показалось, что в комнате внезапно кончился воздух.       — Ты… — он не мог подобрать слов. — Ты продаёшь себя?       — Я продаю своё время и общество, — Натаниэль поправил его с педантичностью, от которой у Ичиро зачесались кулаки. — Своё тело я оставляю для тех, кого сам выберу.       — Для таких, как тот твой… сопровождающий?       — Для тех, кто меня ценит, — Натаниэль произнёс это спокойно, без вызова, просто констатируя факт. — Кто не врёт мне. Кто не обещает и не предаёт. Кто не заставляет ждать, а потом не приходит. И да, Жан один из таких людей.       Ичиро перестал себя контролировать за считанные секунды после услышанного.       Бешенство, которое охватило его, было ни с чем не сравнимо. В одно движение он оказался рядом, схватил Натаниэля за горло — не боясь сделать больно, фиксируя, не позволяя отстраниться; прижал к стене — на грани грубости, плотно, перекрывая доступ к кислороду, всем телом ощущая знакомое тепло.       — Ты не имеешь право, — прохрипел он, глядя в эти невозможные, светлые глаза, в которых не было страха. Только усталость и… что-то ещё. Что-то, что Ичиро отказывался узнавать. — Ты не можешь просто взять и вычеркнуть нас. Не можешь позволять кому-то прикасаться к себе. Ты мой. Мой, слышишь?       Натаниэль не сопротивлялся. Несдержанность и ревность перевесили в этот момент здравомыслие мужчины, и тот дошёл почти до рукоприкладства. Это вызывало веселье. В прошлом любимым занятием Веснински было выводить Ичиро на эмоции и смотреть, как тот реагирует, а потом старается взять себя в руки. Выходило откровенно плохо, потому что парень, достигнув результата, раз за разом находил точки давления, и повторялось это бесконечно. Только позже они нашли что-то похожее на взаимопонимание, и игры Натаниэля закончились.       — Имею, — прошептал Натаниэль, не отводя взгляда, — и, если ты продолжишь своё неблагородное дело, я могу и не сдержаться.       Ичиро не слышал его. Вернее, слышал, но слова не достигали сознания, разбиваясь о стену желания. Потому что, несмотря на всё бешенство, которому он отдался, губы Натаниэля были так близко. Потому что от него пахло знакомым парфюмом, который Ичиро выбирал для него и который он всё ещё использовал. Потому что в глазах его горел тот самый забытый огонь, который Ичиро помнил каждой клеткой своего тела.       Он поцеловал его.       Он не знал зачем сейчас это делает, если должен злиться, но в данный момент хотел хоть как-то заклеймить собой. Напомнить несносному сорванцу, который заигрался во взрослые игры, кому тот принадлежит. Грубо, жадно, отчаянно — вкладывая в этот жест всё, что не мог сказать словами. Всю боль последних пяти лет, всю ревность, всю безнадёжную, бессмысленную любовь.       Он не чувствовал опасность, пока под рёбра не упёрлось что-то твёрдое и определённо острое.       Ичиро замер, не разрывая поцелуя, не в силах оторваться от этих губ, даже понимая, что в любой момент лезвие может войти в плоть. Он был слишком поглощён желанием — примитивным, животным желанием прямо здесь, на этом ковре, раздвинуть ноги этого несносного мальчишки и вдалбливать в него, пока тот не признает, не вспомнит, не поймёт, что принадлежит только ему.       Второй тычок был ощутимее. Острее.       Ичиро не отпускал.       Поняв, что оппонент непроходимый тупица без чувства самосохранения, Натаниэль сделал порез. Быстрый, точный, хирургически выверенный — чуть выше запястья, достаточно глубокий, чтобы потекла кровь, но не настолько, чтобы повредить сухожилия.       Ичиро отдёрнул руку. Посмотрел на алую полосу, проступившую на белой манжете, потом на Натаниэля и не увидел в его глазах ничего, кроме холодного удовлетворения.       — Ты… — начал он.       Не договорил.       Натаниэль сделал выпад — быстрый, текучий, как вода, — и через секунду Ичиро уже лежал на ковре, а парень сидел верхом на его бёдрах, прижимая коленями руки к полу.       — Не с тем человеком ты решил поиграть, Морияма, — произнёс Натаниэль почти ласково. В его голосе не было злости — только усталая снисходительность, которая унижала сильнее любых оскорблений. — Совсем забыл, на что я способен.       Он поиграл ножом перед глазами Ичиро — лезвие блеснуло в полумраке комнаты, поймав отсвет далёких люстр. Затем, не спрашивая разрешения, ловким движением разрезал белую рубашку. Ткань разошлась с тихим треском, обнажая бледную кожу, рельефные мышцы, ключицы — всю ту совершенную архитектуру мужского тела, которой Ичиро всегда тайно гордился.       Кровь бурлила внутри Натаниэля не хуже закипевшего чайника. Он не чувствовал голода, Жан хорошо справлялся со своими обязанностями, но сейчас хотелось просто немного припугнуть и насладиться моментом.       Он склонился ниже. Губы его прошлись дорожкой от соска выше, по груди, задержались у ключицы. Поцеловал — невесомо, почти нежно — то место, где пульсировала голубая жилка.       И без предупреждения вонзил зубы, острые клыки которых вспороли кожу.       Ичиро выгнулся, выдохнув сквозь стиснутые зубы болезненный, полный изумления стон. Капли крови выступили на коже, и Натаниэль слизнул их — медленно, смакуя, наблюдая за реакцией на свои действия у жертвы.       Морияма совершил глупую ошибку, стараясь поймать того, кто сам не раз становился охотником.       И как всегда — проиграл более умелому человеку.       Натаниэль поднялся с его бёдер с той же ленивой, текучей грацией, с какой танцевал в зале. Поправил корсет, стряхнул несуществующую пылинку с плеча. Нож исчез в складках одежды так же бесшумно, как появился.       Ичиро лежал на ковре, прижимая пальцы к кровоточащей шее, и смотрел на Натаниэля снизу вверх. Смотрел — и не узнавал себя.       Он должен был злиться. Должен был рычать, требовать объяснений, проклинать эту бешеную суку, которая только что повторно уничтожила его репутацию, а теперь ещё и клеймила тело.       Вместо этого он чувствовал только одно.       Острое, мучительное, ничем неутолимое возбуждение. Желание, от которого стыд накатывал новой волной, сбивая дыхание, заставляя отводить взгляд.       — Не расстраивайся, — произнёс Натаниэль с той самой сладкой, убийственной ядовитостью, которую Ичиро ненавидел и любил одновременно. — Может, в следующий раз повезёт с кем-то другим. Со мной играть бесполезно. Я всегда выхожу победителем, Ичиро. Ты-то должен помнить.       Дверь закрылась с тихим, но необратимым щелчком.       Морияма остался один. В разорванной рубашке, с кровоточащим укусом на шее, с пульсирующей болью в запястье — и с полным осознанием собственного поражения. Он сел, опираясь спиной о стену, и закрыл глаза.       В таком виде он не мог выйти к гостям. А телефон остался в зале — где-то в кармане пиджака, который он сбросил перед тем, как ринуться в погоню.       Надежда оставалась только на Камелию. Она всегда замечала всё. Знала, когда нужно появиться, а когда исчезнуть. Видела больше, чем говорила, и говорила меньше, чем знала. Ичиро не сомневался: она уже заметила, что Натаниэль вернулся в зал один. И, вероятно, уже догадывалась, в каком состоянии находится его бывший жених.       «Бывший»       Слово обожгло гортань, как кислота.       Он не хотел быть бывшим. Не мог им быть. Пять лет — это слишком много, чтобы просто вычеркнуть. Пять лет ожидания, надежды, боли — они не могли закончиться вот так, в гостевой комнате, под аккомпанемент собственного сбитого дыхания.       Ичиро открыл глаза и посмотрел на дверь, за которой скрылся Натаниэль. Кое-что он всё-таки заметил. В этих небесных, ледяных глазах — когда парень сидел на нём верхом, когда впивался зубами в его кожу, когда облизывал окровавленные губы — мелькнуло что-то знакомое. Что-то, что Ичиро помнил с их первой встречи, с их первых ссор, с их первых примирений. Это был не просто гнев. Не просто месть. Это была боль. Такая же острая, как пять лет назад. Такая же глубокая. Такая же неизлечимая.       Мужчина улыбнулся — впервые за весь этот бесконечный, кошмарный вечер. Криво, болезненно, но улыбнулся. «Это еще не конец, — подумал он, прижимая окровавленные пальцы к губам, на которых всё ещё чувствовался вкус Натаниэля. — Так просто я тебя не отпущу. Даже не надейся».       За дверью послышались шаги — со стуком, стремительные, безупречно выверенные. Камелия, как всегда, не подвела.