Их благожелательный замысел [ Their Benevolent Design ]

Been sinking my teeth down, the deeper they sink now

The more that I bеlieve they'rе really falling in love

I won't let you bleed out

So please keep your screams down

'Cause baby you're the one I wanna hide from the sun

      День собственной смерти Эндрю Миньярд начинает как обычно.              Он сидит на крыльце с сигаретой и чашкой кофе, чувствуя себя на полвека старше, вдыхая виды сквозь завесу дыма.              Сентябрьское утро всё ещё обжигает яростью южного лета. Солнечный свет ползёт вверх по ступенькам крыльца, грозя заманить его в свои знойные объятия. Когда внешнего мира становится недостаточно, он листает страницы в соцсетях. Его хрупкий покой длится до тех пор, пока телефон не вибрирует от входящего звонка.              — Кевин, — отвечает Эндрю.              — У меня новая зацепка, — заявляет Кевин, с такой же сильной аллергией на любезности, как и у Эндрю.              — Ага-ага, — отвечает Эндрю, придерживая телефон плечом, вновь поднося кружку к губам.              — В Шарлотте есть особняк, — начинает Кевин. Его ровный тон прерывается тихими щелчками мыши, переключающей слишком много вкладок одновременно. — Кажется, он заброшен уже несколько десятилетий. Но я проследил его историю до одной семьи, — он замолкает, ожидая, что Эндрю покажет, что слушает.              Эндрю вынуждает себя молчать.              — Это поместье числится за Веснински уже двести пятьдесят лет, а может, и больше. Ещё до того, как Шарлотт был официально включен в состав. Но при этом, нет никаких записей о живых Веснински. Ни свидетельств о рождении, ни некрологов. В документах утверждают, что они живут за границей, но я проверил.              — И там никаких зацепок, — предполагает Эндрю.              — Именно. Никаких данных о жизни за границей. Настоящая семья призраков, если спросишь.              Только не призраков. Одержимость Кевина всегда относилась к другой ветви сверхъестественного. Эндрю потворствовал этому ещё со времён колледжа, но лишь до определённого момента.              — Поменьше энтузиазма, — предупреждает Эндрю.              — Поздно, — бормочет Кевин. — Думаю, нам стоит проверить. У детей сегодня игра, но можем съездить на выходных?              Дети — группа неугомонных спортсменов Кевина из колледжа Пальметто. «Лисы» проводят сезон хуже обычного, и Эндрю слышит, как в голосе друга проступает напряжение. Даже непреклонный дух Кевина сдаётся от изнеможения, граничащего с поражением.              — В эти выходные я отрабатываю смены, — говорит Эндрю, гася сигарету подошвой. — Пришли мне адрес. Я вечером съезжу. Если что-нибудь найду, сможем вернуться вместе.              — Ладно, — медленно соглашается Кевин. — Но будь осторожен. Дом выглядит ебать как жутко.              — О, вот теперь я в предвкушении, —ровным голосом отвечает Эндрю. —Представляю себе полуразрушенный викторианский особняк. Настоящий дом семейки Аддамс.              — Там ничего подобного, — говорит Кевин, обрывая его фантазии. — Это классический дом эпохи Антебеллум. Немного обветшалый и заросший. Ничего особенного. Но… — становится так тихо, что Эндрю может слышать скрип стула Кевина, на котором тот раскачивается. — Соседи говорят, что в доме постоянно темно, круглый год. Кроме подвала, где свет горит только изредка.              — Соседи? — эхом переспрашивает Эндрю, не впечатленный.              — Один сосед, — коротко признаётся Кевин. — Я нашёл его пост в разделе о паранормальных явлениях на Reddit.              — Ты не рассматривал…              — Сквоттеров? Да. Но почему в подвале?       — Полагаю, я выясню, — отвечает Эндрю.       

୨ ♱ ୧

             Ближе к вечеру Эндрю отправляется в Шарлотт, чтобы избежать пробок на межштатной автомагистрали I-77 в час пик, и прибывает задолго до наступления темноты. Он объезжает окрестности особняка, отмечая разное состояние: простые пригородные дома соседствуют с многолетними кондоминиумами и ветхими фискальными домами. Когда-то это, возможно, был тихий уголок города, спрятанный за главной дорогой, ведущей в центр. Теперь же это лоскутное одеяло, погрязшее в запустении.              Остатки времени он коротает в баре торгового центра, зажатом между массажным салоном и магазином мобильных телефонов. Заходя, он ожидает, что там будет грязно. Но место чистое, с ненавязчивым освещением, прохладное на фоне южной жары.              Бармен окидывает его настороженным взглядом, который обычно приберегают для незнакомцев, заглядывающих не в то время. Эндрю игнорирует это и садится на высокий стул прямо напротив него.              Взгляд мужчины падает на тату-рукав Эндрю, на проблеск чернил между краем футболки и повязкой. Взгляд задерживается на узоре с головой мёртвого мотылька, растекающемся по его рукам, серебряным кольцам и чёрным накрашенным ногтям, прежде чем наконец вернуться к лицу.              — Что я могу вам предложить?              — Виски. Чистый, — говорит Эндрю. Он берёт пододвинутый к нему стакан, обдумывая следующий шаг. Разговоры с незнакомцами не в его привычках, но если есть какая-то местная легенда о поместье, он хочет её услышать.              Бармен отходит, переключает каналы на экране, обменивается парой слов с посетителем, потягивающим пиво. Эндрю делает глоток виски и ждёт.              Если бы это Эндрю стоял там за стойкой, он бы и глазом не моргнул на приезжего. Но большинство людей не такие, как Эндрю.              В конце концов мужчина возвращается, его губы шевелятся, словно он готовится к какой-то бессмысленной болтовне. Эндрю перебивает его:              — Мой клиент хочет отреставрировать поместье на Эшмор-корт. Как думаешь, владельцы продадут его?              Бармен фыркает.              — Вполне правдоподобно, ага. Будь у тебя такой клиент, ты бы знал, что владельцев нет поблизости.              — Подловил, — Эндрю наклоняет к нему стакан. — Не клиент. Я сам. Мне нравятся заброшенные дома.              — Прекрасно, — ворчит бармен, оттирая сухое пятно на стойке. — Один из этих охотников за привидениями с YouTube?              — Не совсем, — Эндрю чуть не морщится от намёка. — Считай это исследованием. Ты что-нибудь слышал о семье, владеющей домом? О Веснински?              Лицо мужчины, полу скрытое нестриженой бородой, остаётся непроницаемым. Только пальцы сильнее сжимают тряпку.              Эндрю ничуть не суеверен. Но что-то в этом имени, произнесённом вслух, меняет воздух — настолько понижает температуру, что волосы на руках встают дыбом.              Бармен отходит от стойки, затем тихо произносит:              — Никогда. Я не здешний.              Ложь повисает между ними так ощутимо, что Эндрю почти чувствует её кисловатый привкус. Он подавляет желание сказать «ну значит отъебись», и позволяет тишине затянуться, оставляя мужчине возможность заполнить ее.              Это срабатывает. Бармен кивает в другую сторону зала.              — Джек местный. Он знает больше меня.              Эндрю приподнимает бровь на эту попытку уйти от ответа, но мужчина всё равно окликает другого, и голос гремит громче, чем того заслуживает зал:              — Эй, Джек! Что там за история, ты ещё любишь ею делиться? Про паренька, который жил на Эшмор-Корт и исчез?              Джек неохотно отрывает взгляд от телевизора и отлипает ртом от бутылки пива. Его седые волосы собраны в длинный хвост. Взгляд устремлен в сторону, пустой и бездонный, пока слова бармена не зажигают свет в глазах, которого там быть не должно, которого нет в полумраке бара.              Эндрю заглушает тревожное чувство глотком виски.              Джек смотрит на него, постукивает по горлышку бутылки и говорит:              — А, да. Мой старый друг из особняка на Эшмор-Корт.              — Я думал, в особняке никто никогда не жил, — спокойно говорит Эндрю.              — Конечно, — отвечает Джек, кривя губы. — По официальной версии. Но я знал одного парня, который там жил.              — Как его звали? — спрашивает Эндрю. Чем дольше он смотрит на этого человека, чьи глаза тускло светятся, тем сильнее нарастает беспокойство. Холодок пробегает по спине Эндрю, словно чьи-то пальцы перебирают позвонки, считая по одному.              — Абрам, — тихо произносит Джек. Его взгляд расплывается, когда он погружается в воспоминания. — Он был интересным мальчиком.              — И чем же?              — У него самые голубые глаза, что я когда-либо видел. Волосы цвета ржавчины. И он силён — однажды он помог мне отбиться от тех, кто надо мной издевался. Но и заботлив. Особенно с животными. За ним целая свита диких кошек ходила, словно он был их королём, — Джек улыбается, охваченный потоком воспоминаний.              Эндрю похер на сентименты.              — А его родители? Веснински?              Взгляд Джека становится острым.              — Его мать умерла при родах. И Абрама тоже уже нет.              — Что с ним случилось? — настаивает Эндрю, намеренный извлечь из этого хоть какую-то пользу.              — Мясник, — шепчет Джек. — Он добрался до него.              Бармен стонет, снова привлекая внимание Эндрю.              — Не начинай, Джек. Мне это не нравится.              — Теряюсь в догадках, с чего бы это, с таким-то именем, — невозмутимо отвечает Эндрю. — Кем он был? Серийным убийцей?              Бармен пренебрежительно кивает:              — Сам поищи, как будет время.       

      ୨ ♱ ୧

             Несколько часов спустя, стоя под холодным лунным светом, Эндрю начинает думать, что это, возможно, первая в их жизни настоящая зацепка. Не только из-за странной встречи в баре или из-за необычности существования и несуществования Веснински, но и из-за самого поместья. Реликвии, вырванной из времени, манящей к себе.              Силуэт осуждающе нависает над Эндрю на фоне ночного неба, тёмный и безмолвный, заставляя затаить дыхание. Ясени вдоль подъездной дороги бьются в спазмах, словно сердце, сжимающееся внутри себя.              Инстинкты ещё не подводили Эндрю. Сейчас они подсказывают ему повернуть назад. Именно поэтому он этого не делает.              Он отправляет несколько сообщений Кевину:              Поговорил с местными. Возможно, нашёл что-то интересное. Поищи что за Мясник.              Затем он вскрывает замок на входной двери и попадает внутрь. Дверь за ним со скрипом захлопывается, отгораживая его от мира, освещенного луной. Внутри дома всё как и должно быть: антикварная мебель, покрытая чехлами, провисшими под тяжестью многолетней пыли, полы, источающие её всё больше с каждым шагом, пылинки, бешено кружащиеся в воздухе, где в темноте светит его фонарик.              Всё как и должно быть в доме, лишённом прикосновения человека, и всё же тишина кажется искажённой, живой, звенящей от биения древнего сердца, которое Эндрю клянётся, что чувствует в костях стен, касаясь рамы.              У него есть выбор: подняться наверх или найти путь вниз. Наверху, вероятно, ждёт то же самое – тлен и пустота. Подвал – это переменная, заставляющая его кровь стыть в жилах, даже когда пульс учащается в волнении, предвкушении от того, что он стоит на пороге открытия, от того, что вот-вот ухватится за то, чего никто другой никогда не держал в руках.              Он не обдумывает это чувство, а просто подчиняется ему и начинает искать вход в подвал. Но в доме ничего нет – ни дверей, ни лестниц, ни потайной кладовой, ни забытого прохода для слуг. Поэтому он выходит наружу и обходит по периметру, пока не достигает до наклонных дверей подвала: рифленых от ржавчины, крепко держащихся на цепи, протянутой через странный замóк, имеющий форму кристалла и украшенный выгравированной шипастой розой.              Сталь, думает Эндрю сначала, проводя по ней пальцем в перчатке. Вот только она слишком гладкая, слишком безупречная, нетронутая летними штормами, которые должны были бы покрыть её грязью. Металл кажется каким-то странным, почти мягким на ощупь. Тогда, возможно, серебро.              Он зажимает фонарик в зубах и пытается вскрыть этот замок, ночной ветер беспрестанно шепчет за спиной, но механизм оказывается упрямым, неподдающимся. Нужен ключ со слишком большим количеством зубцов. Разочарованный, Эндрю отпускает замок, цепь грохочет о металлические двери так громко, что он разражается проклятиями и оглядывается, хотя знает, что один. Пока что.              В этот момент он замечает в глубине двора очертания сарая. Он пробирается сквозь заросший луг, чтобы добраться до него, взламывает замок попроще и ступает на место, наполовину заросшее зеленью. Мох устилает пол, лианы ползут по стенам, словно вены, а проржавевшие садовые инструменты висят гроздьями – грабли, секаторы, мотыги. Но дальше, у стены, лежат инструменты совсем другого рода: топор, пила, нож мясника.              Ни один из них не заточен, ни один из них не пригоден для использования. Но Эндрю всё равно приходит в голову идея. Он поднимает топор и возвращается к дверям подвала.              Он сильно замахивается. Цепь дрожит, сопротивляется. Ещё один удар, и она разбивается. Ночь разрывает гул, пронзительный, как крик, и Эндрю замирает, прислушиваясь. Он беспокоится не о том, что потревожит соседей – участок большой и уединённый. Он не знает точно, чего именно боится, просто не может избавиться от ощущения, что что-то поджидает его внизу, что-то с длинными когтями, окутанное бесконечным множеством теней.              Он спускается по лестнице, волоча за собой топор, тревожа покой тьмы своим дыханием и узким лучом света фонарика. Каждый шаг приземляется с отрывистой точностью, эхо отскакивает, редеет и затихает в тишине.              Коридор – серый, как мокрый снег, цемент, единственный видимый рельеф – очертания давно заделанных дверей; скелетообразные рамы, вдавленные в камень. Где-то справа он слышит тихий звук падающих капель, возможно, течь, но игнорирует это и идёт дальше.              В конце коридор поворачивает направо. Эндрю вдыхает влажный, землистый воздух, что цветёт внутри него, будто грибы, и ступает в единственную комнату в подвале.              Запах ударяет первым – медь заполняет ноздри, замораживая его на месте. Свет фонарика улавливает длинный деревянный стол в центре комнаты, поверхность которого потемнела от пятен. Над ним висит изящная лампа с витражным стеклом, не к месту, обещая освещение, которое не появляется.              Эндрю восстанавливает равновесие, роняет топор и направляет луч к стенам в поисках выключателя. Через несколько ударов сердца он находит его и щёлкает. Ничего не происходит.              — Схемы мертвы, — прорезает мрак голос. Резкий и дрожащий, словно сталь, скользящая по другому лезвию.              Фонарик Эндрю трясется. Его охватывает сильная дрожь, но он сдерживает её и направляет свет в сторону звука.              Там на полу сидит мужчина, прислонившись спиной к стене, обхватив колени одной рукой. Ниспадающие огненные волосы скрывают его лицо, пока он не поднимает взгляд – неморгающие голубые глаза не отрываются от источника света. Затем человек смотрит сквозь яркий луч прямо на Эндрю, ничуть не удивлённый.              — Если нужно больше света, – спокойно говорит он, – на столе есть свечи.              Сразу бросаются в глаза три тревожных момента. Для начала: Эндрю не понял, что он не один – не чувствовал чьего-то присутствия, не слышал дыхания в темноте. К тому же: мужчина соответствует описанию, данному Джеком, а совпадения – неубедительны. Эндрю чувствует, будто судьба – это нежная дева, ведущая его за руку прямиком в ад. И в довершение: грёбаные блядские свечи. Ведь мало этому месту налёта средневековости.              Ужас дергает его за конечности, но он борется с этим парализующим оцепенением и идёт вперёд. Он находит обещанные свечи не на кроваво-темном столе в центре комнаты, а на небольшом приставном столике, заваленном расплавленным воском и полуобгоревшими стержнями.              — Уютно-то как, — бормочет Эндрю, чиркая колесиком зажигалки.              Свеча вспыхивает, отбрасывая дугу на сидящего на полу мужчину. На его шее блестит толстый ошейник, бесшовный металл — стальной или серебряный, без пряжки, без замочной скважины. Свет скользит по всему телу: на нем надеты только черные брюки; обнаженный торс, и каждый дюйм кожи в отметинах. Его грудь — карта шрамов: едва заметные белые линии, переходящие в выпуклые рубцы, ожоги, зашитые в старые раны. Крестообразный шрам портит щеку, красный ожог под глазом виден даже в скудном свете.              На ком-то другом это выглядело бы нелепо. Шрамы на нём обеляют его, придают его красоте остроту жестокости, отливая черты лица, заостряя скулы, привлекая внимание к миндалевидному разрезу глаз и пухлым губам. Грудь слегка приподнимается, бледные мышцы напрягаются под повреждённой кожей.              — Абрам, — пробует Эндрю.              Имя вызывает немедленную реакцию. Мужчина резко поворачивает к нему голову, прищурившись.              — Как ты… — начинает он, а затем обрывает себя, покачав головой. — Тебе здесь не место.              — Что насчет тебя? — размышляет Эндрю, оглядывая комнату. — Тебе здесь место? Или это какая-то продолжительная БДСМ-сессия?              Абрам молчит. Он опускает взгляд на пол, где его босые ступни обнимают безразличный камень. На несколько мгновений воцаряется тишина. Затем Абрам издаёт хриплый смех — резкий и неровный. Это настолько ошеломляет Эндрю, что нарушает его восприятие комнаты. Он оглядывается. Абрам прислонен головой к стене, ошейник впивается ему в горло.              — А, я понял, — смех резко обрывается. — Он послал тебя помучить меня, да?              — Кто он? — спрашивает Эндрю, стиснув зубы.              — Ты знаешь, кто, — ноздри Абрама раздуваются, голос становится грозным. — Нэйтан.              — Никогда не слышал, — беззаботно отвечает Эндрю, хотя это усилие истощает его, высасывая остатки самообладания.              — То есть ты ждёшь, что я поверю, будто ты какой-то идиот, случайно забредший сюда?              — Похоже на то, — Эндрю продолжает расхаживать, стараясь сохранять небрежность под пристальным взглядом Абрама.              В дальнем углу он находит чёрные мешки, сваленные в кучу у стены. Он толкает один ботинком, прилипая к ниткам. Он раздумывает, стоит ли вообще спрашивать. Он скребёт подошвой по полу, тщетно пытаясь избавиться от следов застарелой крови.              — Лучше бы тебе свалить, пока он не вернулся, — предупреждает Абрам.              Эндрю бросает бесполезное занятие и подходит ближе. Он вытаскивает нож из арсенала под повязкой, лезвие мерцает в отблеске пламени свечи.              — Это поможет? — спрашивает он.              — Нет, разве что это серебро.              Эндрю не распознаёт лжи в его словах. Ножи всегда давали ему некоторую безопасность, но сегодня их сталь кажется тяжёлой, словно в насмешку.              — Серебро. Интересно, — бормочет он, убирая нож. — Замóк в подвале тоже был серебряным. Почему?              — Ты не слушаешь, — голос Абрама срывается, словно штормовой вихрь. — Он убьёт тебя. И мне не будет тебя жаль.              — Тебе и не должно быть, — соглашается Эндрю. — Ты меня не знаешь.              Но паранойя Абрама заразительна. Эндрю, с неизбежностью пойманного животного на пороге забоя, осознаёт, что совершил роковую ошибку, приехав сюда.              — Ты не за меня беспокоишься, — говорит Эндрю, словно пытаясь заглушить ужас, витающий в воздухе, сделать его терпимым. — Ты и правда боишься его.              Абрам закрывает глаза, проблеск боли мелькает на его лице. Голос вырывается, глухой:              — Он близко, — затем его глаза широко открываются. Когда он снова заговаривает, голос становится яростнее, и в каждом слоге слышна уверенность:              — Освободи меня.              Эндрю сглатывает.              — Зачем бы мне это?              — Потому что только так ты сможешь выбраться отсюда живым.              — И я бы так сказал, — отвечает Эндрю, прищурившись. Опасность, исходящая от этого человека, неоспорима; ошейник едва сдерживает её. Вопрос лишь в том, хуже ли это, чем то, что разрастается во тьме, гнилостное и всепроникающее, набирающее силу где-то вне поля зрения.              — Мне незачем тебе лгать, — говорит ему Абрам. — Это ты заявился ко мне. Зачем?              — Веснински, — говорит Эндрю. — Расскажи мне о них.              Абрам наклоняет голову, любопытствуя, словно ястреб в момент перед атакой.              — Я расскажу тебе всё, что знаю, — отвечает он. — Но сначала освободи меня.              — Значит, сделка?              Абрам кивает, рубиново-красные губы произносят слово «сделка» тише шёпота.              Эндрю понимает, что время истекло, сжимая в пальцах топор. Он всё равно поднимает его, борясь с подступающим мерзким холодом. Он замахивается на цепь, приковывающую Абрама к стене. Она дребезжит, скрипит от удара, но не поддаётся.              — Стой, — тихо говорит Абрам. Эндрю с грохотом роняет топор.              Пламя свеч вздыхает, почти гаснет, затем вспыхивает ярче. Эндрю осматривает комнату, но ничего не видит. Лишь ощущает, как ужас разрывает грудную клетку, ползет по позвоночнику, впиваясь когтями в кожу.              Вокруг — ничего, а затем — что-то.              Лицо ужаса — мужское. Почти как у Абрама. Только старше и без шрамов. Цвет его глаз превращается из беспроглядной ночной тьмы в сумерки, пригвождая Эндрю к земле, когда он рычит:              — Кто это? — звук влажный, словно сжимают лёгкие.              — Никто, — безжизненно отвечает Абрам.              Эндрю оборачивается. Абрам сместился – не двигаясь вовсе. Тенью, скачущей по стенам. Вот он уже на другом конце комнаты, цепь натянута, топор исчез.              — Дарованный, стало быть, —произносит мужчина, щедро улыбаясь. Длинные чёрные пальцы смыкаются на горле Эндрю, поднимая его без малейшего усилия. Эндрю борется с этим, но тщетно, тьма сжимает его всё сильнее, отравляя злобой.              Он принимает свою судьбу и это последнее видение: чёрные сапфиры, горящие в пламени, раскрытая пасть змия, клыки, вонзающиеся в его плоть.       

      ୨ ♱ ୧

             Эндрю просыпается в незнакомой постели, с изнуряющей тошнотой. Его тело сотрясает дрожью, что он не может контролировать, хотя ему ни холодно, ни жарко. Ему никак; кожа онемела, конечности ощущаются отголосками. Внутри лишь мечется зверь болезни, отчаянно пытаясь вырваться.              Он валится с кровати и изрыгает зеленую, липкую желчь. Это не помогает. Он только чувствует себя легче, опустошенным, соскальзывая с матраса. Пытаясь подняться, он видит, что руки посинели.              Они так сильно дрожат, когда он подносит их к свету у тумбочки, что расплываются. Или, может, это просто плывёт всё перед глазами. Если это смерть, он её не желает. Если смерть лучше этого, он готов её принять.              С закрытыми глазами, он пытается нащупать свои ножи. Они исчезли, вместе с повязками. Он всё равно пытается подняться, стараясь слезть с кровати, но ему удаётся лишь сползти на пол, словно трупу с плиты.              Он сидит, прижавшись спиной к кровати, вызывая ритм пульса. Но, проводя рукой по груди, ничего не чувствует. Ни подъёма, ни падения. Сердцебиения нет вовсе.              — Тебе полегчает, — говорит голос.              Эндрю поднимает взгляд. В дверях стоит Абрам, одетый в белую рубашку, расстёгнутую только на одной пуговице у горла. Ярко-красный след от ошейника всё ещё горит на его шее.              Эндрю ухмыляется, как безумец. Абрам выглядел лучше без рубашки, в ошейнике, испещренный шрамами. Ему не хватает того зрелища.              Абрам поднимает руку, пальцы касаются красного рубца на шее, застёгивая пуговицу. Затем он входит в комнату, едва скользя по полу босыми ногами, и опускается на колени, чтобы поднять Эндрю обратно на кровать.              Эндрю не может его остановить. Но в мыслях шипит, рызбрызгивая яд: не трогай меня.              Руки Абрама замирают. Он отпускает, отступает назад и произносит тихое:              — Извини.              Извинить за что, — хочет огрызнуться Эндрю. Он не сказал ни слова. Его накрывает бредом, искажая реальность до такой степени, что он не может отличить подлинные разговоры от воображаемых. Он ползет обратно на кровать и падает на матрас.              Абрам вздыхает — болезненно по-человечески, что не в его природе. Эндрю невольно поворачивает голову.              — Тебе не кажется, — говорит Абрам. – Я могу тебя слышать.              — Меня слышать, — безлико повторяет Эндрю.              Абрам постукивает двумя пальцами по виску.              — Здесь.              — Ты спятил, — бормочет Эндрю. Он бы рассмеялся, если бы у него хватило сил. Вместо этого он снова роняет голову на подушку. Он не отрывает взгляда от балдахина кровати, чтобы его снова не стошнило.              — Да, ты в одной из спален особняка, — продолжает Абрам, убаюкивающим тоном. — И не волнуйся. Твои ножи у меня. Все, кроме одного.              Эндрю опирается на локоть.              — Как блядь? — выдавливает он из себя, потому что именно такая последовательность мыслей вырвана прямо из его головы.              Абрам кивает, довольствуясь тем, что всё внимание Эндрю сосредоточено на нём.              — Это связь. От обращения.              — Связь, — безжизненно повторяет Эндрю. — Поясни.              Абрам вскользь удаляется к зашторенным окнам. На мгновение его очертания расплываются, вырисовываясь тенью. Он мерцает – не проблесками света, а его отсутствием.              — Мой отец тебя убил. У меня не было иного способа спасти тебя.              Эндрю не уверен, что достоин спасения. Эта привилегия припасена для тех, кто не разбрасывается своей жизнью с таким безрассудством.              Абрам резко поворачивается.              — Я должен был тебя спасти. Мы заключили сделку.              — Свали нахуй из моей головы, — рычит Эндрю.              — Я даже не пытаюсь туда лезть, — резко отвечает Абрам. — Ты просто такой… — его хмурость ослабевает на мгновение. — Такой громкий.              — Я не громкий, — возражает Эндрю. — Почему я не могу тебя слышать?              — Потому что я научился быть тихим, – отвечает Абрам. Он колеблется, морщится. — И ещё, не мог бы ты… перестать меня так называть? Лучше Натаниэль или Нил.              — Нил, — повторяет Эндрю глухим голосом, имя слетает с его губ, словно лепестки, на почерневшую землю. Он рассуждает в общих чертах, не ожидая ответа: — И как научиться быть тихим?              — Находясь рядом с моим отцом.       При упоминании отца Нила, Эндрю снова чувствует, как фантомные чёрные пальцы стискивают горло.               — И где он?              — Мёртв.              Это слово приоткрывает поток. Образы обрушиваются на Эндрю каскадом — чуждые, слишком яркие, окрашенные кровью. Он осознаёт, что это Нил питает его воспоминаниями, или же Эндрю вваливается через дверь сознания Нила. Связь слаба. Эндрю здесь не рады.              Но он может это видеть: Нил срывает кожаные перчатки с безжизненного тела Эндрю, его шея сломана, словно он тряпичная кукла, валяющаяся на полу. Нож Эндрю, — рождественский подарок Рене, — с серебряной рукояткой, украшенной рубинами, блестит в руке Нила. С лёгкостью пера кончик ножа касается затылка Эндрю.              Следом: Нил разрывает свою цепь топором. Преследует отца по всему поместью. Обматывает цепь вокруг его горла, душит, пока из глазниц не лезут чёрные сапфиры. Вонзает серебряную рукоять в череп.              Эндрю не нужно спрашивать, было ли это приятно. Ответ мелодично проносится через него. Когда видение отступает, Эндрю чувствует, как в нём расцветает чужой разрушительный запал. Удовлетворение от мести, что готовили десятилетиями.              Это оставляет его с ноющей болью. Отвлечение быстро угасает. Его собственное слабеющее тело возвращается обратно: бурлящая тошнота поднимается в животе, вызывая новый приступ кашля.              — Мне нужно выбраться отсюда, — хрипло говорит он.              — Нет, — говорит Нил достаточно твёрдо, чтобы заглушить звук. — Тебе нужно остаться здесь. Отдохнуть. И поесть, если ты голоден.              Голоден.              Слово цепляется за прожорливую сущность, вгрызающуюся в живот. Это не идеальное попадание, но достаточно близкое. Слишком близкое.              Матрас прогибается, когда Нил садится на край. Эндрю слабо поворачивает голову, перед глазами всё плывёт, чёрные точки роятся, словно улей насекомых.              — Эндрю, — Нил впервые произносит его имя. У Эндрю пробегает дрожь по спине.              Нил бросает взгляд на прикроватный столик, где лежит бумажник Эндрю. Эндрю принимает это безмолвное объяснение и слушает.              — Ты знаешь, кто я. Ты должен был догадаться, даже если не хочешь этого произносить, — взгляд Нила не отпускает его. — Я обратил тебя. Но если ты не будешь питаться от меня, трансформация не сработает.              — И, если так, то что? — невнятно говорит Эндрю, чувствуя, как к горлу снова подступает желчь.              — Ты умрёшь.              — Сколько ещё раз человек может умереть? — устало размышляет Эндрю.              — Именно, — отвечает Нил, и его голос кажется уговаривающим. — Одного раза предостаточно.              Эндрю вспоминает, как часто он хотел этого. Когда ему было семь; маленького и бессильного, мольбы о помощи душили его, не давая ему вымолвить ни слова. В тринадцать, он был всё ещё слишком слаб, чтобы сломать руку, что его удерживала. В шестнадцать, он смотрел в зеркало, от которого не мог отвести взгляд, ведь его отражение шло и дышало рядом. В девятнадцать, он стоял на краю крыши, заворожённый перспективой падения, пока Кевин не предложил ему другой выбор: заключить с ним сделку.              С тех пор это желание посещало его нечасто. В последнее время — точно. Он выбрал имя для малышки-племянницы, которая должна родиться через несколько недель. Он ещё не сообщил Аарону. Если не скажет, оно умрёт вместе с ним.              — Антонелла, — тихо произносит Нил.              Это имя разрывает Эндрю на части. Не названное, украденное. Вырванное из самой его сути, выброшенное на воздух.              Он не сразу понимает, что рука Нила прижата к его губам, вена пульсирует, кровь взывает к нему. Он вздыхает и пронзает плоть зубами. Кровь заливает ему рот, стекает по подбородку, прежде чем он вспоминает, что нужно глотать. Он закашливается, сглатывая, и пьет снова, ошеломленный.              Вкус Нила подобен боли. Словно плеть, обернутая серебром, что раз за разом хлещет его кожу, калеча. Будто тьма, пепельная и безмолвная, удерживающая его в плену между двумя мертвыми царствами. Агония, нескончаемая и лишенная цвета, который Эндрю мог бы различить.              Эндрю никогда не пробовал ничего столь живого.              Но Нил на вкус и как воспоминание. Слишком поздно опускающиеся сумерки летнего дня. Розы, источающие нектар в ночное небо. Дождь, скользящий по запотевшему от тёплого дыхания оконному стеклу.              Воспоминания дразнят Эндрю, не давая ему утонуть, а затем преображаются. Камешки скользят под босыми ногами в мелководном ручье, вода прохладная на солнце. «Абрам», – зовёт голос. Маленькая девочка ждёт на дальнем берегу. Джеки, имя пролетает шёпотом сквозь него.              Видение сменяется. Пламя тянется к нему, дети по обе стороны, чёрные кудри укрытые в ладони.              — Достаточно, — рычит Нил, толкая его обратно в кровать.              Эндрю всё ещё голоден, и к тому же ужасно устал. Он выскальзывает из реальности, теряя сознание, и это толкает его в бездну. Но губы ещё успевают произнести последнюю фразу, прежде чем сон поглотит его:              — Нелли. Сокращенно Нелли.