Их благожелательный замысел [ Their Benevolent Design ]

I hear you in my thoughts

They're so loud when I’m alone

I'm just a dog left out all night long

So come and throw me a bone

      Сон Эндрю обходится без сновидений, нескладный, отпуская лишь урывками, прежде чем снова утянуть его на шесть футов под землю. Единожды, грудь сжимает от учащённого сердцебиения, будто от удара палкой, подбрасывая его в воздух, и снова затихая. Он падает обратно на простыни и лежит так ещё несколько часов, перед тем, как ему удаётся открыть глаза и не закрывать их.              Сердце его определённо бьётся, неглубоко и прерывисто, в такт танцующему на пологе над ним отблеску огня. Пальцы Эндрю сжимают простыни. Он поворачивает голову, утыкаясь в подушку, удивлённый её чистотой, учитывая состояние дома. Свежая, с синтетическим запахом, словно годами запечатанная в упаковку. Под всем этим кроется лёгкий липнущий оттенок затхлости и тления.              Он приподнимается на локтях в поисках источника света. Камин ревет, ухоженный и буйный, его сияние освещает неподвижную фигуру Нила в кресле перед ним. Нил сидит, сжавшись, обхватив колени руками и положив на них голову. Его глаза не моргающие, пустые, пламя пожирает отражение в них. Точно так же, как когда Эндрю впервые увидел его в подвале. Всё в том ​​же образе узника, хотя и без цепей.              Внимание Эндрю привлекает развевающаяся занавеска, ночной ветер, вторгающийся в открытое окно, настолько холодный, что по рукам пробегают мурашки. Ночь не по сезону стылая, что объясняет зажженное пламя камина.              Но это не может быть той же ночью, когда он вошёл в этот дом. Слишком много времени утекло.              Он подходит к прикроватному столику и обнаруживает аккуратно разложенные вещи: бумажник, телефон, ключи и все кольца, снятые с пальцев. Он понимает, почему, ещё до того, как до них дотрагивается, но, как ребёнок, влекомый пламенем, всё равно касается. Серебро обжигает кожу нечестивым жаром. Он сдерживает шипение и бросает кольца обратно на стол, с раздражением размышляя, как мало у него золотых украшений, как они не подходят его тону кожи.              Из бесконечных вопросов, роящихся в голове, один пробивается на поверхность:              — Почему серебро?              Ответ приходит не сразу. Слышно лишь треск огня и шёпот ветра.              Эндрю рассовывает вещи по карманам. От телефона исходит слабое тепло, словно он перегревается – это невозможно, ведь аккумулятор давно разряжен.              — Говорят, что серебро – самый чистый металл, — наконец поясняет Нил, поднимая взгляд на Эндрю. — А может, это просто история.              — Для просто истории, она, безусловно, оставила на тебе немало следов, — отвечает Эндрю, кивая в сторону Нила и его шрамов.              — В этом-то и суть, не думаешь? — взгляд Нила снова возвращается к огню, словно ему уже наскучил вид Эндрю. — Чем чаще историю рассказывают, тем она правдивее.              — Невероятно, — безжизненно говорит Эндрю и направляется к двери.              — Возвращайся скорее, иначе тебя снова стошнит, — предупреждает Нил, искоса глядя на него.              — О, я собираюсь, — отвечает Эндрю, останавливаясь в дверях. — У тебя есть для меня ещё истории, да?              Нил кивает.              — Я расскажу тебе всё, что ты хочешь знать.              Какой откровенный, — думает Эндрю, не в силах пошевелиться, заворожённый тем, как огонь венчает Нила золотом, а его волосы мерцают, словно королевский нимб.              — Тебе не стоит относиться ко мне с подозрением, — уверяет Нил.              — Ну прости, что я тебя подозреваю, раз уж ты роешься у меня в голове, — тихо возмущается Эндрю.              — Я уже говорил, — отвечает Нил, отбросив вежливость. — Я даже не пытаюсь. Если бы пытался, я бы не признался, что могу так, не думаешь?              Это тоже вызывает подозрения. Если бы Эндрю обладал способностью вырывать чьи-то мысли, признался бы он в этом так просто? Он не знает. Не понимает, какую игру ведёт это странное создание.              — Я всё объясню, — говорит Нил, отвечая на слова, которые Эндрю никогда не произносил вслух. — Но сначала — иди. Сходи к этому тихому ужасу, что ты называешь машиной. Затем возвращайся.              Эндрю не может понять, что ему ненавистнее: оскорбление его «Мазерати» или повелительный тон. Поэтому он упрямо медлит и спрашивает:              — А если я не вернусь?              Нил пожимает плечами, в его голосе слышится разочарование.              — Похоронишь себя.              — А как же трансформация?              — Она не завершена. Это займёт две недели или больше. Зависит от того, насколько ты восприимчив.              Недели. От этой мысли Эндрю ведёт. Недели в этом проклятом доме, стены которого обезумели и ожили. Недели взаперти с владельцем этого жилища, который может по прихоти растерзать его мысли на части. Недели, чтобы смириться с тем, что, по сути, он уже умер. Ведь как он теперь может вернуться к прежней жизни, с прерывистым дыханием и бледными руками, хватаясь за стену для поддержки?              — Видишь? — язвительно говорит Нил. — Это совсем недолго, в сравнении.       

୨ ♱ ୧

             Нил не преувеличивал насчет тошноты. Эндрю оставил свою Мазерати припаркованной в квартале отсюда, но с каждым шагом, отдаляясь от особняка, он слабеет, теряет равновесие. Он чуть не падает на водительское сиденье, подключает телефон.              Ему крутит живот. Он сгибается пополам, охваченный ощущением, что что-то зовет его обратно – не сам особняк, но Нил. Он почти может чувствовать вкус крови Нила на языке – сложный, дерзкий, бьющий из сердца этого человека. Это единственное, что связывает его с миром живых, если такое существование вообще можно назвать жизнью.              Его руки дрожат, кожа натянута на костяшках, пока он включает телефон. Ничуть не удивленный, он обнаруживает поток пропущенных звонков и сообщений от Кевина, голосовые из бара, где работает, и один звонок от Рене.              Сначала он набирает номер Кевина. Экран телефона неприятно ощущается под пальцами, словно в его микросхемах таится серебро. Может, именно поэтому Кевин его не слышит — линия шипит помехами, прорываются проклятия Дэя, а слова Эндрю не доносятся. Он вешает трубку и вместо этого печатает:              Я в порядке. Всё ещё в Шарлотте. Телефон разрядился. Ты был прав. Буду держать в курсе.              И хотя это избавит его от внимания Кевина лишь на некоторое время, Эндрю больше ничего не может сделать. Он снова проводит пальцем по экрану, находит контакт Аарона и набирает одно слово перед отправкой.              Это истощает его. Он позволяет себе опереться на подголовник. Он может умереть здесь, на переднем сиденье, поддавшись зову тьмы. Ирония не ускользает от него – он зашёл так далеко, только чтобы сдаться. Не сейчас, когда он как никогда близок к выполнению своего соглашения с Кевином: раскрыть убийцу Кейли, доказать, что это была не просто автокатастрофа. Поначалу он не слишком верил в сверхъестественную одержимость Кевина, подпитываемую обширными исследованиями Кейли, но с притворной пользой это придавало их дружбе смысл. Давало Эндрю то, за что можно было ухватиться.              Когда Эндрю, пошатываясь, шаг за шагом, возвращается к особняку, земля уходит у него из-под ног, всё начинает обретать извращенный смысл. Такова была цена. Правда требовала кровавой платы. Его жизнь всегда была лишь отсрочкой – сделкой с незримым дьяволом.              Приближение к поместью немного облегчает тошноту, снимает напряжение в груди, хотя противоречие грозит свалить его с ног. Меньше всего Эндрю хочется возвращаться в этот дом, в руки того, чью силу он застал лишь мельком, того, кто может проникнуть в его сознание и разбить маску, что он носил годами – его доспехи, его оружие.              Кипящий от злости, разоблаченный, поддавшийся отчаянию, Эндрю добирается лишь до подножия лестницы. Он стоит в одиночестве на миг удара сердца под единичный призрачный шаг. А следом гром раскалывает небо, озаряя всё вокруг белёсым пламенем.              Когда тьма наступает обратно, Нил вновь предстаёт перед ним, словно всё это время просто стоял в тени.              — Отличный трюк для вечеринок, — бормочет Эндрю.              Нил не отвечает. Он лишь окидывает его праздным взглядом, но что-то мелькает в его глазах — прохладное веселье, оттенённое тем сумеречно-синим тоном радужки. Эндрю понимает, что это его забавляет. Наблюдать, как Эндрю спотыкается, пробираясь по его дому, словно паук, плетущий сеть в каком-то забытом углу.              Эндрю понимает, что не сможет пройти весь оставшийся путь по лестнице. Он не попросит о помощи, Нил её и не предложит — даже с болью, ясно отражённой на лице Эндрю, даже с его кричащим разумом.              Вместо этого Нил просто стоит там, держа в руках мешочек с кровью, такой густой, что она уже наполовину запеклась. Он втыкает в него соломинку и пьёт, словно это бабл ти.              Эндрю приподнимает бровь.              Нил делает ещё один большой глоток, облизывает губы и говорит:              — Лучше так, чем выслеживать добычу.              Один этот вид напоминает Эндрю о том, как его терзает голод, неумолимый и растущий. Он протягивает руку.              Нил отдаёт мешочек, но колеблясь. Эндрю понимает, почему, после первого же глотка. Это совсем не похоже на кровь Нила. У неё нет ни памяти, ни вкуса. Каждый глоток разливает по телу пустоту, безжизненное небытие, опустошающее его. Он отплевывается и вырывает соломинку изо рта.              — На вкус как… — он запинается. Слово пульсирует на языке. Смерть.              Нил всё равно, должно быть, слышит это. Он забирает мешочек обратно.              — Да. Свежая — лучше. Из ещё живого тела — лучше всего. А это, — он пренебрежительно встряхивает мешочком, — ничего тебе не даст. Тебе нужна моя кровь.              — Приемлемо, — говорит Эндрю, презрительно кривя губы.              — Тогда поднимайся наверх — если готов услышать остальное.              За окном гремит гром, а следом расступаются грозовые облака. Дождь хлещет в окна, оставляя на стекле длинные дорожки слёз. Эндрю смотрит, как они падают, загипнотизированный, дремота цепляется за его конечности. Когда он поворачивает голову, рядом с ним на лестнице сидит Нил, молча.              Слабый свет лампы наверху мерцает под натиском бури.              — А что со схемой? — спрашивает Эндрю, его взгляд беспомощно прикован к вене на шее Нила, пульсирующей обещанием.              — Я её починил. Но она устарела, — Нил закатывает манжету рукава, обнажая предплечье с выступающими венами, высеченными по коже. — Кончай скромничать. Пей.              Скромность ли это, размышляет Эндрю, или просто нежелание принять эту зависимость, эту потребность, что может его сгубить?              Он сжимает руку Нила, поднося её ближе, затем проводит пальцем по вене, застывшей, как чернила, под кожей. Тихий голос нерешительно подталкивает его: «Почему?». Не его собственная мысль. Он смотрит на Нила, хмурого. Может, Эндрю тоже слышит его или учится этому. Он отбрасывает эту мысль, прячет её за той же пеленой неизвестности, что рисует его будущее, и прижимается губами к предплечью Нила.              Его клыки удлиняются, скользя в плоть с лёгкостью воды, разделяемой телом.              Кровь мгновенно приносит удовольствие, особенно после неприятного вкуса в мешочке. Боль Нила всё ещё здесь, пронизывает сами молекулы, но приглушённая, терпимая. Всплывающие воспоминания тоже спокойнее: трава пропитанная росой под ногами, перелётные птицы, растворяющиеся в сером небе, хлопковая подушка, охлаждённая ночным воздухом. Ни лиц. Ни имён. Лишь глоток покоя, почти досягаемый.              Нил не отстраняется. Он позволяет Эндрю напиться.              Эндрю не может постичь, каково это, даже когда силы возвращаются к его телу. Он всё равно замирает, задерживаясь губами, изучая Нила.              Глаза Нила закрыты. Эндрю проводит языком по проколам, проверяя теорию о поцелуе вампира. Нил дрожит, морщится, пока раны затягиваются за мгновенный вздох, не оставляя следов.              — Больно? — спрашивает Эндрю. Он не уточняет; в этом нет необходимости, когда Нил может вытянуть из него ответ.              Глаза Нила резко открываются. Он качает головой.              — Наоборот. Даже клыки таких маленьких вампирят, как ты, содержат яд в укусе. Он расслабляет жертву.              Нил выглядит не расслабленным вовсе. Взволнованным, почти беспокойным. Но Эндрю не настаивает. Он лишь молча следует за ним вверх по лестнице, снова и снова прокручивая в голове «маленьких вампирят», и с каждым повторением ему становится всё хуже.              Дверь спальни захлопывается за ними. Оставленный без присмотра, огонь начал угасать.              Нил опускается на колени перед камином, подбрасывая полено за поленом, пока хрупкая конструкция не рушится, разлетаясь искрами, а тлеющие угли будто норовят сбежать.              Эндрю парит рядом, его влечёт к пламени. Огонь лижет ему лицо, но от этого лишь холоднее. Он жаждет вовсе не тепла.              — Тебе нужны мои касания, — тихо говорит Нил, бросая последнее полено и садясь обратно на пол. — Связь требует, чтобы мы были близко друг к другу.              Любопытство Эндрю едва уловимо под неистовым желанием схватить Нила за горло. Силой вышвырнуть его из своих мыслей. Так или иначе.              — Я не хочу быть близко к тебе. Я вообще не хочу здесь находиться, — шипит Эндрю.              — Понимаю, — Нил скрещивает ноги, внимательно разглядывая его. — Я уважаю твоё желание держаться на расстоянии. Но ты должен понимать последствия. Трансформация займёт больше времени. Она будет проходить болезненнее.              — Поясни, — цедит Эндрю сквозь зубы. — До конца. Сейчас же.              Нил сжимает челюсти. Он выглядит таким же воодушевлённым этим требованием, каким был, когда ждал своего часа в подвале.              — Процесс обращения — это ритуал. Сложный, — начинает Нил, измученный до предела. — Вот почему вампиры такая редкость. Ты ведь искал доказательства нашего существования, так?              Эндрю ничего ему не говорит, его губы сжаты словно каменные.              — Мы делимся на два типа, — продолжает Нил, тихим голосом под шум дождя. — Кроворождённые. И почтенные.              Почтенные. Оживший труп — более подходящее описание того, как ощущает себя Эндрю. Он чуть не давится горьким смешком.              — Почтенные тщательно отбираются кроворожденными, питаются их кровью, а затем проходят через трансформацию под присмотром.              — Под присмотром, — повторяет Эндрю, испытывая отвращение к этим словам.              — Да, — тон Нила бесстрастный. — Ритуал создаёт нечто большее, чем просто ментальную связь. Во время трансформации ты уязвим. Как птенец – ты зависишь от нашей крови, от нашей защиты. Близость регента призвана обеспечить комфорт.              Разум Эндрю тут же спотыкается о то, что может означать этот комфорт, воспламеняясь нежеланными образами: переплетённые, приманенные тела, перекрученные простыни, когда один из них начинает двигаться…              Нил резко вскакивает на ноги. Он подлетает к окну и захлопывает его, спасаясь от порыва ветра, заносящего внутрь крупные капли дождя. Когда он оборачивается, на его лице появляется гримаса, которую он не может скрыть.              — Не так, — говорит он. — В этом нет ничего сексуального.              — Да что ты, — тихо отвечает Эндрю с недоверием.              — Ничего, — качает головой Нил, уже более решительно. — Это священно. Ритуал предназначен для посвящения почтенного в клан кроворождённых. Он становится его частью. Занимает роль: советника. Защитника. Или…              — Любовника, — дополняет Эндрю. Он не наивен. Он знает, насколько сурово заточение, и способен точно предсказать, какие роли могут потребоваться в конклаве, управляемом кровососами.              Нил сжимает губы.              — Иногда и это тоже, — резко выдыхает он, словно кость, разрывающую плоть. — Как правило, это считается большой честью быть избранным для подобного ритуала.              — Нет уж, спасибо, — отвечает Эндрю. — Не то чтобы я проходил отбор до того, как ты меня обратил.              — Не проходил, — соглашается Нил, прислоняясь к подоконнику. — Но в этом клане больше никого нет, кроме меня. Я могу делать всё, что, блядь, захочу, — уголок его губ жестоко изгибается. — Да и у меня не было времени обдумать это, пока не стало слишком поздно. Мы заключили сделку, и ты выполнил свою часть, помогая мне убить отца.              — Я просто передал тебе инструменты для этого, — медленно отвечает Эндрю.              — Этого оказалось достаточно. Этого и его заносчивости, — Нил кусает губу, воспоминания яркие как кровь. — Он сам уничтожил клан Веснински. Прогнал их прочь или поубивал. Способности вампира кроются в его родословной — в силе его клана. Он сделал себя слабым. И поплатился за это.              Эндрю наблюдает, как Нил убирает прядь с лица, открывая крестообразный шрам. В этом шраме живёт стойкость. Никаких признаков слабости — по крайней мере, явных, которые Эндрю мог бы заметить.              — Зачем было держать тебя там? Почему бы просто не убить? — спрашивает Эндрю.              — Потому что так это забавляло его сильнее, — безжизненно отвечает Нил. — Не знаю, сколько у меня осталось времени, — он качает головой, волосы снова падают вперед, скрывая шрам.              Если присмотреться, Эндрю кажется, он замечает едва заметный румянец на щеках Нила.              — Теперь твой черёд, — говорит Нил. — Как узнал моё имя? Зачем пришёл сюда?              Изнеможение сковывает Эндрю, он закрывает глаза, падает в кресло и проецирует воспоминания о разговоре в баре, надеясь, что этого будет достаточно вместо слов.              — Джеки, — шепчет Нил. — Она… он всегда был пацанкой.              Эндрю лишь задумчиво хмыкает, а затем формулирует другую мысль, безмолвную, но назойливую: несоответствие времени. Джек уже старик. Нилу на вид не больше восемнадцати, что маловероятно, если Нила никогда не обращали.              Эндрю не знает, правильно ли он это делает, этот перенос мыслей, но Нил всё равно отвечает, его голос приглушённый, словно завёрнутый в вату.              — Мне восемнадцать. Но я живу на этой земле гораздо дольше. Вампиры тоже стареют и умирают — просто медленнее, чем люди.              Дай угадаю. Зависит от того, насколько силён твой клан.              — Да. Сильнейшие кланы практически бессмертны.              По собственной воле? Звучит изматывающе.              Нил громко усмехается. Дождь безжалостно бьёт в окно. Огонь шипит, пытаясь разрастись.              — У меня есть выбор, — наконец говорит он. — Восстановить свой. Сделать его таким, каким он был когда-то, — к концу его голос становится тихим. Почти задумчивым.              Эндрю с трудом открывает глаза.              — И ты восстановишь?              Нил смотрит на него, замирает в глубоком вздохе.              — Не знаю.              — Ну, на меня не рассчитывай. Я не собираюсь как марионетка прислуживать твоему клану. С таким же успехом я мог бы надеть футболку с надписью: «Меня обратили в вампира и предлагают только кабальное рабство».              — С чего ты взял, что это предложение? — губы Нила изгибаются, когда он замечает пустоту во взгляде Эндрю. Эндрю знает, что там не отражаются ебаные эмоции.              — Расслабься. Я шучу, — говорит Нил. — Ты не мой, чтобы держать при себе после завершения трансформации.              — До чего любезно, — мягко замечает Эндрю, отказываясь останавливаться на выборе слов Нила — намеренно провокационных или невзначай нахальных. — А связь?              — Не знаю, — задумчиво отвечает Нил. — Особняк её укрепляет. Близость — усиливает. Но без подпитки она, вероятно, сойдёт на нет.              — Хорошо, — говорит Эндрю. Он уже представляет себе конец своей верёвки, свою свободу. По крайней мере, от этого: адской синевы глаз Нила, обнажающих его без усилий, беззаботно.              Но ритуал объясняет, почему заверение Нила о безопасности звучит правдивым. Эндрю чувствует это: бремя ответственности, словно Нил отравил птицу и теперь должен сохранить её в живых.              На этот раз Нил, кажется, рад оставить Эндрю наедине со своими мыслями, отталкиваясь от подоконника и бродя по комнате. Туда-обратно, между огнём и стеклом, временами ускользая из поля зрения Эндрю.              — Что-то было не так с этим баром, — наконец говорит Нил, приближаясь. — Покажи мне это воспоминание ещё раз.              Эндрю подчиняется, грубо подталкивая мысли к нему, не утруждаясь изяществом: жара, солнце, которое следовало за ним в бар, чтобы угаснуть в его холоде, ложь бармена, чёрные, как пустота, глаза Джека.              Когда видения отступают, он спрашивает:              — Ну что?              — Не уверен, — тихо говорит Нил. — Но, кажется, у меня есть идея.              Опасность внезапно повисает в комнате, сжимаясь, словно лианы, у них вокруг горла. Нил не произносит этого вслух, но Эндрю всё равно чувствует. Тревога, которая не только его собственная, просачивается сквозь связь.              У него возникает ощущение, что Нил хочет уйти, уже очень далеко в своих мыслях.              — У меня ещё есть вопросы, — говорит Эндрю.              — И у нас есть время, — взгляд Нила пристальный, тон зловеще спокоен. —Но теперь тебе пора отдохнуть.              — Нахуй иди, — говорит ему Эндрю для пущей убедительности.              Нил лишь ухмыляется, небрежно поднимает два пальца, салютуя, и уходит.       

୨ ♱ ୧

             Отдых поначалу дается с трудом, затем становясь невозможным. Эндрю мечется на простынях, остро ощущая отсутствие Нила в особняке. Комната наполняется тенями, переплетёнными с шёпотом, окутывающим его, словно тяжёлым гобеленом. Его охватывает дрожь, обратная лихорадке – искра, потухающая внутри.              Огонь всё ещё горит, но тускло, угасая. Эндрю знает, что даже если бы он бушевал, это не помогло бы.              Он принимает этот дискомфорт, тщательно подмечая детали в своём сознании, чем пользуется, чтобы разжечь ненависть к человеку, который сотворил это с ним, забывая, что тот поступок так же спас ему жизнь. Ненависть пылает, поднимаясь из глубин, распространяясь по телу до кончиков пальцев, качая его яркую кровь, жаждущую кислорода, к своему аналогу в Ниле – тёмному солнцу, живому и неумолимому.              Эндрю собирает эту ненависть по крупицам, позволяет ей нести его вперёд, из кровати, из комнаты, в коридор. Он ищет ванную, душ – что-то, что позволило бы ему почувствовать себя хоть немного человеком. Далеко идти не приходится. Соседняя комната привлекает его внимание и не отпускает: витиеватые двустворчатые двери из вишнёвого дерева, необработанная золотая отделка, облупившаяся у ручки. На верхней раме вырезана надпись на латыни, хранящая время и пыль: ortum et mortem.              Он знает значение второго слова, но не первого. Он откладывает фразу на потом, распахивает двери, преодолевая сквозняк, и проскальзывает внутрь. Тот же поток ветра закрывает их за ним.              Дом недовольно раскачивает, неухоженные половицы скрипят под ногами. Но Эндрю привыкает к этому, инстинктивно знает, что это не причинит ему вреда — он и сам уже почти неотъемлемая часть особняка. Он не позволяет себе бояться кромешной тьмы, окутывающей комнату. Когда глаза привыкают, он подходит к прикроватному столику и включает лампу.              Очевидно, что Нил остановился именно здесь. Простыни на кровати новые, смятые широкими складками, но нетронутые, если не считать отброшенного в сторону одеяла. Среди кремового постельного Эндрю замечает проблеск черноты. Он поднимает свёрток ткани: это его повязки, лишённые ножей.              Нил соизволил вернуть большую часть вещей Эндрю – даже ключи от машины, инструмент к побегу, – но не ножи. Эндрю невольно размышляет над этим, хотя кожа зудит от желания снова ощутить их прохладу. Ненависть разогревает кровь, доводит её до кипения и вызывает мысленный образ: горло Нила перерезано, кровь льётся обильным потоком, даруя её одному Эндрю.              Может, поэтому ему до сих пор не позволялось забрать свои ножи, хотя он уверен, что эта фантазия никогда прежде не выходила на поверхность. По крайней мере, не так ярко.              Сбоку комнаты есть ещё двери. Эндрю пробует открыть их и находит просторную, роскошную уборную: с мраморной раковиной и огромным зеркалом. Стекло мутное, с облезлым посеребрением в углу, тёмные пятна разъедают целостность его отражения.              Отчасти Эндрю не ожидал увидеть в зеркале ничего, но там — он, и это ещё хуже. Его кожа настолько истончилась, что кажется почти прозрачной, словно белёсая нить паутины; под ней небрежно проступает слабый узор вен. Его карие глаза тоже потемнели, будто запекшееся золото, растворившееся в своей чистейшей форме.              Он отрывается от ужасной картины и опускается на колени у ванны, поворачивая кран. Душ протестующе шипит, затем хлещет ровным потоком тёплой воды.              Ржавчина, покрывающая дно ванны, не внушает доверия. Он не заморачивается с пробкой, а просто снимает одежду и опирается на край. Вода бьёт по ногам, стекая вниз, сливаясь с мягким стуком дождя, оставшегося после разыгравшейся грозы.              Он сидит лицом к запертой двери, зная, что Нил ещё не вернулся, но сообщит ли ему особняк, если появятся другие незваные гости? Тишина окутывает его, тягучая, но не зловещая. Он не то чтобы расслабляется, но замирает, тошнота отступает, на её место приходит нервный зуд.              Он вылезает, роется в кармане джинс, стараясь не намочить вытащенную сигарету. Закуривает и возвращается к ванне. Никотин приносит лишь отдалённое облегчение, едва ощутимое на фоне бурлящего чувства во всем теле, но курение всё то ​​же: вдох, выдох, честный обмен, привычный паттерн.              Дым смешивается с паром, раздувает грудь, ласкает лицо. Он позволяет ему виться как можно дольше, затем отбрасывает потухшую сигарету и моется куском мыла.              Полотенце на вешалке мягкое, пахнет новизной, словно его только что стащили с полки магазина. Эндрю бессилен против причудливого мысленного образа: босоногий Нил скользит по полкам «Walmart», сметает постельное белье с полок, бредёт к кассе или просто проваливается сквозь стены, словно вор, которым он и является — вероятно он отправился грабить банк крови или что у него там за занятия вне особняка.              Эндрю обматывает полотенце вокруг талии и возвращается в прохладную комнату. Он перебирает кучу одежды, кое-как разбросанной на кушетке, выбирает тёмно-синие джинсы, которые, кажется, ему подошли бы, и чёрный свитер, шерстяной, но не колючий под пальцами. Он надевает их, отказавшись от нижнего белья, и падает на кровать.              Подушка слишком жёсткая, что-то твёрдое упирается ему в основание шеи. Он просовывает пальцы под неё и шипит от укола острием. Капля крови скатывается, затем исчезает вместе с раной, когда он прижимается к ней губами. Он снова протягивает руку и вытаскивает свои ножи — один за другим, все пять, кроме рождественского подарка Рене, рукоять которого всё ещё покоится в гниющем мозгу Нэйтана, где бы ни валялось зарытым тело.              Эндрю праздно размышляет, может, это где-то поблизости, например, на заднем дворе. Ещё один повод для любопытства, что нужно удовлетворить позже. Пока что он задаётся вопросом, почему Нил спит с его ножами, спрятанными под подушкой. Впрочем, соблазн не покидает – он поправляет повязки, складывает ножи, защищая себя их успокаивающим скольжением по коже.              После чего время идёт волнами, течение дурноты несёт его сквозь ночь, голод терзает изнутри. Нил возвращается к утру, когда светлые струйки солнечных лучей просачиваются сквозь занавески.              Но Нил не появляется в спальне. Эндрю собирается с силами, следует за связывающей их нитью, касаясь пальцами робкого проблеска солнца. Оно не жжёт и не ранит, но и не согревает — его милосердие и спасение теперь предназначены для кого-то другого.              Он проходит мимо своей комнаты, спускается по винтовой лестнице в прихожую. Там, у входной двери, стоит сам блудный сын, держа другого человека с бессильно висящими конечностями, закатившимися, побелевшими и не реагирующими глазами.              Эндрю узнаёт его, но молчит, опускаясь на последнюю ступеньку.              Нил, приветствуя его едва заметным кивком, затем обнажает клыки и вонзает их в шею мужчины. Его губы окрашиваются багрянцем, пока свободно проливается кровь.              Эндрю прослеживает, как она стекает вниз по коже, ощущая её непристойную красоту, чувствует, как взгляд Нила устремляется на него, словно порыв ветра. Он пойман в капкан, не в силах отвести глаз. Нил греховно высасывает её, его голубые глаза темнеют, заточая. Это зрелище пробуждает в Эндрю голод, заставляет ползти мурашки по коже от призрачных прикосновений вонзающихся клыков в места, где они никогда не бывали.              Необъяснимо, но его член твердеет, что заметно под одним слоем одежды. Он бы назвал это невезением, но под пристальным взглядом Нила не скрыть возбуждения, не когда его разум — чистое стекло.              По крайней мере, его член всё ещё работает. Эта шальная мысль сдерживает ярость, что всё ещё тлеет на уровне терпимости.              В конце концов, мужчина в объятиях Нила в последний раз дёргается и замирает. Нил отстраняется, беззаботно отпуская тело, позволяя гравитации захватить его со зловещим стуком.              — Как-то слишком для «не выслеживать добычу», — хрипло произносит Эндрю, его горло заново осваивает звуки речи.              — Это было необходимо, — отвечает Нил, кровь всё ещё капает у него изо рта, стекает по подбородку, оставляя на белой рубашке расплывающиеся звезды пятен.              — О? — подсказывает Эндрю, размышляя, чем именно заслужил такую ​​яркую судьбу солгавший ему бармен. Он откидывается назад на предплечья, расставляя ноги.              — Он работал на моего отца, — объясняет Нил, прослеживая позу Эндрю, его взгляд блуждает между лицом того и его ногами, не в силах остановиться на чем-то одном. — И есть определённые… сущности, которых я пока не хочу предупреждать о его безвременной кончине, — он вытирает рот рукавом, затем начинает расстёгивать пуговицы манжета.              Эндрю всё ещё жаждет задать вопросы, собрать миллионы нитей, которые он мог бы расплести. Но все они рассеиваются, как только Нил закатывает рукав, обнажая запястье. Предложение или приказ. Невозможно отличить. И Эндрю снова в ярости и вместе с тем ещё больше возбуждён; член пульсирует, напрягаясь в штанах. Он поправляет его, чтобы ослабить давление, затем тянет Нила ближе за руку. Нил ловит себя, упираясь в ступеньку над Эндрю.              Рот Эндрю наполняется слюной. Он вдыхает запах — крови Нила, бурно бьющей под кожей, розы и петрикора, поднимающегося из влажной земли, опьяняя и дразня. Его клыки прорываются на свободу, рассекая губу. Оставляя капли крови. Он слизывает их, затем размазывает следы по коже Нила, преисполненный удовлетворением, когда тот дрожит над ним.              Эндрю поднимает взгляд, изучая его. Челюсти Нила сжаты, глаза зажмурены, он кусает окровавленные губы. Эндрю хочет большего, ищет другой реакции. Он проводит языком по подставленному предплечью, гонясь за учащающимся пульсом – выше и выше, пока ткань не преграждает ему путь. Он нетерпеливо тянет рукав зубами.              Почему бы тебе не позволить мне испить из твоей шеи? — безмолвно спрашивает Эндрю, отказываясь возвращать «кровь» в речь.              На мгновение ничего не следует. Ни ответа, ни сопротивления. Лишь тишина, напряженная и опасная, их общее дыхание пульсирует в узком пространстве между ними.              А после Нил не выдерживает. Отталкивается, расстегивая рубашку, одну пуговицу за другой, грубо, не отрывая взгляда от Эндрю. Он спускает рукав, обнажает плечо и наклоняется над Эндрю.              Эндрю прокладывает путь губами, теперь медленнее — влажно скользя языком по гусиной коже, вверх по изгибу бицепса Нила, дальше, дальше, пока сердцебиение не уносит его выше. К горлу. К дикой сущности громыхающей в груди Нила.              Губы Эндрю смыкаются над веной, что бьется громче всех, и его клыки вонзаются. Кровь захлёстывает его — на этот раз резче, разъедая; с привкусом бури и свободного падения. Воспоминания затмевают: жаркие руки, первый поцелуй, украденный у ночи, переполняющее возбуждение, дикая первобытная потребность, которая эхом отзывается между ними, разрушая последний барьер.              Нил стонет, тихо, невольно. Этот звук разрывает тишину. Это ответ на вопрос Эндрю.              Благодаря этому. Тому, как это приятно.              Нил отшатывается назад, смотрит на него из-под полуприкрытых век — и Эндрю чувствует это: сожаление, обуздание, извинение. Я обещал тебе держать дистанцию.              Эндрю отпускает его. Всё ещё жаждущий. Одинокий. Он знает, чем опасна ложь, выкованная в ритуале, в его отчаянной потребности в близости, в яде, который он впрыснул в кожу Нила через клыки. Но он не может заставить себя беспокоиться. Он соткан из желания; это всё, что Эндрю теперь знает.              Так что он следует за Нилом. Идёт за ним в спальню. Ложится на край кровати. Даже если все, что он получит, это холодное пространство между их телами, дремлющее в медленном переосмыслении ночи.