Их благожелательный замысел [ Their Benevolent Design ]

      I'm gonna get inside

I'm gonna fuck

your mind

you're not gonna make it

outta here alive

             Нож-бабочка Элоди покрыт переливающейся краской, лезвие заточено так, чтобы сеять боль. Этот зыбкий блеск бьет Эндрю по глазам, словно порыв холодного ветра, каждый раз, когда он ловит его в мерцающем свете.              Элоди обходит его с пугающей ловкостью, и от ее ударов трудно увернуться. Нож скользит к его уху, воздух шипит еще до удара.              Он делает выпад, пытаясь помешать ей; пальцы обвиваются вокруг ее тонкого запястья — единственное, что удерживает всполох серебра от того, чтобы он не выплеснулся и не прожег ему кожу.              Она не может вырваться из его хватки; почти не пытается. Вместо этого Элоди обнажает клыки в пантомимной улыбке, дешевом отвлекающем маневре от удара ногой по его коленям.              Он не сгибается, но усилие, которое прилагает, чтобы удержаться на ногах, дает ей необходимую возможность. Свободной рукой она ныряет в спутанные локоны на макушке, ее быстрые пальцы разматывают накал, который он не успевает осознать, прежде чем она его обрушивает.              Два жадных клыка скрытого ножа-шпильки заслоняют ему видимость. Он отпрыгивает в последний момент, чуть не лишившись носа, избежав рваного рубца.              Он отпускает ее, ступая навстречу своей судьбе в виде ликующей ухмылки Элоди, в сочетании с ножами, теперь чинно, почти изящно лежащими в обеих ее руках.              У него нет оружия. Больше нет. Его ножи были выброшены на пол несколько мгновений назад.              Над поместьем нависает новый день. Резкая синева неба задевает крышу, солнечный свет пульсирует, ища бреши, норовя проскользнуть сквозь занавески. Эндрю просыпается рядом с пустотой на кровати, где должен был быть Нил, ощупывая холодные простыни, оставленные им. Холод впивается ему в грудь, вцепляется в лодыжки, словно безликое чудовище, когда он свешивает ноги с края.              Позже он натыкается на Элоди, такую же противно бодрую, расхаживающую по коридорам со стопкой книг, прижатых к боку.              И теперь они коротают часы до наступления ночи, сражаясь в самых отдаленных уголках поместья, в другой пыльной гостевой спальне, где мебель сдвинута к стенам, чтобы освободить для них место.              Элоди смотрит на него, слегка наклонив голову. Нож-бабочка мерцает в ее руке, переливаясь разноцветным хромом, пока она вращает его, выполняя трюк, который чудесным образом не отрезает ей пальцы. Лезвие резко закрывается. Она бросает на Эндрю еще один нетерпеливый взгляд, который без единого слова вопрошает: Ну, и каков твой следующий шаг?              Эндрю ковыряет следы крови, застывшей под ногтями. Кровь Нила теперь всегда там — частичка его самого, которую он может почувствовать на вкус, если поднесет пальцы к губам.              Он заставляет Элоди выжидать его следующего шага.              Вероятно, им не стоит этим заниматься. Эндрю предполагает, что если Жан узнает об этом, это сделает его мину еще кислее, и помимо безнадежно испорченного настроения, которое Эндрю придется терпеть, есть еще и проблема его собственного эго, — то, как безжалостно оно растаптывается. Элоди лучше владеет ножами. Она может даже покалечить его во время тренировки, особенно если он спровоцирует ее достаточно сильно, и она вложит в свои удары всю мощь.              Но у него есть теория, которую нужно проверить.              Даже без ножей, в его крови пульсирует прилив силы — наполненный железом, украденным у Нила, — тяжелый от плазмы, что взывает к теням, дремлющим в комнате.              Он не слишком задумывается об этом. Он просто позволяет своему телу вести его, впускает тьму в опустошенные полости самого себя, в тело, которое знает больше, чем его разум. Она легко находит свои аналоги: в чернилах, пронизывающих его кожу, в уже занятых местах. Это почти слишком легко; тьма жаждет забрать его обратно, поглотить в своих отвратительных объятиях. Словно она знает его. Словно помнит.              В мгновение ока — моргнув всего раз — он оказывается позади Элоди.              Ее руки крепко скручены за спиной в захвате Эндрю. Его кожа чернеет сажей, тени медленно поднимаются вьющимися клубами, чем дольше он смотрит, а затем исчезают вновь, оставляя марающие чернила татуировки, более насыщенными, глубокими, живыми.              — Это нечестно, — фыркает Элоди. Эндрю отпускает ее, толкая вперед, и она, спотыкаясь, быстро приходит в себя, резко поворачиваясь и сверля его взглядом. — Использовать свой дар — нечестно, — повторяет она.              — Кто сказал? — вскидывает бровь Эндрю. — К тому же, что мешает тебе использовать свой?              — Хорошая попытка, — говорит она, насмешливо поднимая собственную бровь. Она делает еще шаг назад, пряча нож-шпильку обратно в локоны, а нож-бабочка скользит за пояс, продетый сквозь джинсы. Отвернувшись, она пренебрежительно опускает плечи, словно ей надоело его развлекать.              Эндрю наклоняется подобрать свои ножи со скрипучих половиц, и прячет их в повязки. К тому времени, как он поднимает взгляд, она проводит рукой по гниющему краю занавески, кончики пальцев касаются ткани, словно запоминая процесс ее разложения. Она смотрит сквозь стекло, запятнанное грязью, на солнце, начинающее свой закат над туманным горизонтом.              Это поразительно человеческий жест. Совершенно не сочетающийся с ее бледной кожей и этими горящими черными глазами, что смотрят в окно невидящим взглядом.              — Знаешь, почему отец до сих пор не пришел за нами? — спрашивает она в тишину, лишенную дневного света, в вой, который поместье скрывает за своими стенами.              Эндрю обдумывает ее вопрос, поправляя ножи в своих повязках; выступающий металл всегда требуют момента калибровки после того, как он дает своим шрамам «подышать».              — Потому что он знает, что вы здесь, — наконец говорит Эндрю. Осознание приходит с поразительной, не красноречивой простотой. Разумеется. Элоди Моро — слишком ценный актив, чтобы позволить ей ускользнуть. И почему никто не приходит искать ее сюда? В этом поместье им был дарован покой, защита от бед всего мира уже длительное время, что кажется просто фантастикой, оглядываясь назад.              — Верно, — отвечает она, все еще не удосуживаясь посмотреть на него. — Но боюсь, у Жана заканчивается время, чтобы убедить Абрама жениться на мне.              Она выплевывает слово «жениться» как нечто плесневелое или загнивающее от корней, как патоген, с которым она не хочет иметь ничего общего. Эндрю мог бы поверить ей, если бы отвращение не было таким ярым. Это вызывает у него тревогу.              У него не осталось сил быть шокированным откровением о том, что Элоди и Жан — не те беглецы, за которых себя выдавали. Это лишь подтверждает то, что он давно подозревал: Моро здесь ради собственной выгоды. Слишком все сходится, встает на свои места, проскальзывая, как лезвие между ребер.              Разум Эндрю уже очернен недоверием, уверенностью в том, что ничто никогда не бывает тем, чем кажется. Теперь он чувствует свои опасения оправданными — до абсурда — за то, что предупредил Нила о возможной связи Моро с Морияма.              И он также настороженно относится к этому внезапному приступу честности. Он вертит это знание в кроваво-красном свете заходящего солнца, рассматривает, словно следит за фокусом. Он думает о девочке, которая провела детство, посещая поместье, следуя за братом и его другом. Возможно, она верила, что когда-нибудь выйдет замуж за Натаниэля Веснински.              Может, она и правда что-то к нему чувствует.              Может, поэтому она так пристально наблюдает за Эндрю.              — Что ты делала в нашей комнате? — спрашивает Эндрю.              Элоди вздрагивает, качнувшись вперед на цыпочках. Она смотрит на него со странно озадаченным, нахмуренным выражением лица.              — Что?              — В тот вечер, — Эндрю понижает тон, в нем слышится, должно быть, раздражение. Простой разговор кажется непосильной задачей. Головная боль сдавливает затылок. — Когда ты принесла письмо от Ичиро. —Сколько времени ты провела у нас в комнате?              — Я понятия не имею, о чем ты говоришь, — ровно отвечает она, выражение ее лица становится совершенно бесстрастным и нейтральным.              Эндрю закатывает глаза.              — Конечно.              — Разве что… — она прикусывает губу, физически сдерживая себя, чтобы не продолжить.              Затем резко и неловко отступает, словно расстояние способно стереть весь этот разговор.              Эндрю отпускает ее, не говоря ни слова, и смотрит ей вслед, пока она не выходит из комнаты. Собственная голова кажется слишком неподъемной для плеч; тяжестью, от которой он хочет избавиться, но не знает как. Ночь медленно кружится в поместье, жидкая тьма растекается повсюду, и эта липкая бурлящая масса затрудняет вычленять что-то важное из шума.              Его клыки вытягиваются, становясь все длиннее от голода. Прошло всего несколько часов с тех пор, как ушел Нил, но кажется, что дни слились в сплошную черноту.              И Кевин… исчезновение Кевина тоже терзает его. Он сказал Нилу, что съездит всего на день. Прошел ли этот день? Возможно, нет. Эндрю не уверен. В последнее время он во всем менее уверен, его разум рассеян, затуманен призрачным ритмом теней, танцующих в поле зрения.              Он моргает, отгоняя их, и шагает по проседающему, неровному полу. Для начала он может заняться чем-нибудь попроще. Чем-нибудь, что не истощит последние остатки его душевных сил: душем, переодеванием. Может, перекуром.              Только одно препятствие возникает в этом нешуточном плане: у него закончилась чистая одежда, а куча грязной, которую они с Нилом постоянно пополняли, превратилась в небольшой, злорадствующий завал.              Как стирают белье в мрачном старом поместье? — размышляет Эндрю с сардонической усмешкой. Он обезумел настолько, что почти готов спросить вслух. Может, разумный дом мог бы встряхнуть свои подвешенные канделябры в голосовые связки и ответить ему.              Он стоит посреди комнаты, когда лампа, вспыхнув, оживает, электрическая цепь словно кашляет. Безумие на мгновение отступает. Он вспоминает свой предыдущий осмотр дома: ряд помещений, примыкающих к кухне — комнаты для прислуги, кладовая. Одна из них может быть прачечной.              Он собирает столько вещей, сколько может унести, тщательно выбирая из этой кучи одежду Нила — Нил сам может заняться ебучей стиркой своего скарба — и сваливает все себе в руки. Затем спускается по лестнице, и путь проходит без происшествий, пока он не заходит на кухню. Его отвлекает вид бутылки виски, оставленной на столешнице.              С тех пор, как Эндрю умер, алкоголь утратил для него свой прежний вкус. Все утратило, кроме крови Нила.              Тем не менее, Эндрю инстинктивно делает глоток, словно это может исцелить или замаскировать болезнь, разъедающую его. Жжение приятно разливается по горлу. Он делает еще глоток.              Он берет бутылку с собой — в прачечную, которая либо существует, либо появляется только потому, что он ее ищет. Машинки ужасно старые, словно из рекламного ролика 80-х, вместо кнопок — ржавые серые циферблаты, а в центре — единственный бдительный глаз. И все же они рабочие. Одна дребезжит и лязгает, забирая воду из отверстия в стене и скручивая белье.              Эндрю опускается к стене в маленькой темной комнате, держа в одной руке бутылку виски, и праздно зажимая сигарету в губах. Уголек шипит тлеющими хлопьями, и дает его мыслям опору.              Это знакомо: алкоголь, сигареты, спираль саморазрушения, туго скрученная внутри него, тычущая своим отравленным концом в ребра, лишь бы доказать, что он все еще жив. Он ощущает себя почти прежним. Но, боже, как же ему не хватает…              Он делает затяжку, скучая по всяким глупостям, по которым не должен: по своим коллегам, каждый из которых был едва терпим, подсаживался ему на уши, пока Эндрю занимался настоящей работой, мешал коктейли, —пробирающие достаточно, чтобы посетители морщились, — в соответствии с трудовой этикой, которую он выполнял усердно, но только потому, что это сеяло хаос и злило его босса. Он скучает по поездкам в спортзал, по ощущению руля под пальцами, по грохоту музыки; по металлическому запаху гантелей, пристающему к ладоням, смываемому только обжигающе горячей водой. Он скучает по своему дому, по своей веранде…              Сигарета дотлевает до фильтра, остатки пепла рассыпаются по его коленям.              Стиральная машина затихает, прекращая свое чудовищное урчание, словно… размышляя. В этой тишине Эндрю слышит стон фундамента дома, как стены сотрясаются от чуть ли не сверхсильной дрожи.              Он понимает, что так бывает, когда вампирский владыка отсутствует: поместье становится беспокойным и угрюмым.              Эндрю задается вопросом, ведут ли себя так же другие вампирские логова, обижаются ли они, голодают ли, страдают ли, когда их хозяева уходят. Интересно, как выглядит поместье Эвермор. Такое же мрачное и унылое, как Замок Эвермор? Вероятно. Возможно, это та же земля под другим названием. Кевин никогда не упоминал об этом, но Кевин не любил говорить о своем пребывании в Эверморе.              — Как тебя зовут? — задумчиво спрашивает Эндрю, в своем темном безумии, его тон — грубый шорох ветра по камню. — Ты — Поместье Веснински?              Стиральная машина возобновляет цикл; ему приходится повышать голос, чтобы его услышали.              — Или Подворье Эшмор?              Как странно, что даже Нил зовет особняк просто «поместьем». У истинного родового имения всегда есть название.              Эндрю клянется, что затылком чует тихий шепот, леденящее душу эхо, что складывается в слово «никак».              Он протяжно хмыкает, довольный тем, как мало требуется, чтобы безумие накрыло грани его сознания. Как же восхитительно сладко ощущается эта пропасть.       

୨ ♱ ୧

             Следом Эндрю принимает душ и переодевается, и ночь тянется, застыв в тишине, в отсутствие Нила поместье замирает. Тишина кажется предзнаменованием — паузой перед финальным актом — заставляя нервы Эндрю вспыхивать и тлеть от предвкушения. Но рваный покров тьмы все еще окутывает это место, и времени достаточно, чтобы заняться вторым пунктом в его списке дел.              Он убеждается, что его не видят другие постояльцы этого странного вампирского отеля, спускаясь в подвал; шорох теней смягчает каждый его шаг, наполняя воздух вокруг неестественным теплом.              Снаружи ночное небо застлано дымкой облаков, лунный свет мягкий и рассеянный. Он омывает его, частично стирая сажу теней, прилипшую к коже. Эндрю оставляет следы, но не тени. Тьма снова укрывает его в тот момент, когда подошвы ботинок касаются разрушающихся ступеней подвала.              Джек едва поднимает голову, услышав вторжение Эндрю; тело пленника безвольно свисает, цепи вокруг слабо светятся в суровой темноте. Все еще жив. Все еще узник.              Бумажные пакеты и обертки от сэндвичей шуршат под ногами, когда Эндрю делает еще шаг; останавливает его отвращение. Комната пропитана зловонием; она превратилась в кошмар. Нил был не очень внимательным тюремщиком.              Эндрю размышляет о том, о чем не позволял себе думать в прошлый раз, когда был здесь: похож ли Нил больше или меньше на своего отца? Живет ли в нем часть, жаждущая жестокости? И та ли это часть, что являет себя в порочном укусе его клыков?              — Значит, гуль под контролем Морияма, — заставляет себя начать Эндрю, небрежно осматривая свои ногти. Под черным лаком виднеются пятна крови Нила.              Джек не двигается. В том, как его пальцы сжимаются на коленях, словно вырванные из земли узловатые корни, чувствуется какое-то оцепенение.              — Захвачен и пленен вампиром, — продолжает Эндрю свои размышления, не особо рассчитывая на ответ. Но ему больше нечего делать, кроме как рассуждать. — Чудный у тебя расклад, не думаешь?              Грудь пленника напрягается на выдохе, затем сжимается и замирает. Ни слов, ни звуков не срывается с его губ.              Эндрю подавляет отвращение и подходит ближе. Он поднимает голову Джека, ткнув пальцами ему под подбородок.              Джек не сопротивляется. Он пристально смотрит на Эндрю, его радужки жуткие и черные, будто зияющие глазницы, нависающие над полостями пенящейся тьмы; все хотя бы отдаленно напоминающее человеческое давно высечено из них.              — Но ты ведь не хочешь быть под контролем Морияма, я прав? — спрашивает Эндрю. — По крайней мере, в это нас заставил поверить Абрам. Дохлый номер, что он нам выдал, — Эндрю наклоняет голову, задумываясь. — Кажется, мы забыли сперва обратиться к источнику. Так скажи мне, Джек… — Эндрю постукивает пальцами по липкой коже Джека. — Есть ли способ разорвать эти узы? Есть ли способ спасти тебя?              Слова, кажется, доходят до Джека медленно, словно расходятся швы нить за нитью. И тут по его губам расплывается улыбка, заржавевшая зловещим весельем.              — Да, — отвечает он, его голос больше похож на шипение, на шепот над открытой раной. Затем он переходит в хриплый смех и резко затихает. — Этим.              В его руке мелькает серебро.              Эндрю отшатывается назад. Нож пролетает мимо его лица на волосок, это почти касание вызывает волнующее чувство дежавю — поразительное воссоздание замаха Элоди с вечера. Но этот удар достигает цели.              Прямиком в глазницу Джека.              Лезвие вонзается до самого конца в темную материю, мгновенно обрушивая фонтан крови. Она бурлит и хлещет багровым зрелищем, что длится на мгновение дольше, чем следует. Затем давление спадает. Сердцебиение угасает. Тело Джека обмякает. Он снова разражается смехом. Или, быть может, это не он. Вероятно, это стены, безумно хихикающие, содрогающиеся от радости, наблюдая за кровавой жертвой на алтаре поместья.              Отдаленно Эндрю думает, что было бы разумно проверить оружие — посмотреть, его ли это, пропавший нож, который Нил так и не вернул, или Элоди, или это нож неизвестного происхождения, — но волна отвращения, захлестнувшая его, оказывается слишком сильной. Он начинает кашлять и задыхаться и, спотыкаясь, выталкивает себя из подвала.              Он прикрывает рот рукой, словно это может удержать тошноту внутри до самой спальни. Добравшись туда, он позволяет себе несколько глубоких, прерывистых вдохов, сопротивляясь коварному желанию зарыться в кровать, вдохнуть тепло, все еще витающее в простынях и подушке.              Когда наконец-то к его рвотному рефлексу возвращается хоть какое-то чувство контроля, Эндрю достает из сумки разряженный телефон. Тот обжигает, щиплет кожу, пока Эндрю пытается проткнуть его зарядным кабелем. Подключив его, он дает ему несколько минут передышки, прежде чем включить и тут же набрать номер Кевина.              Тревога усиливается, когда Кевин не отвечает. Гудки из динамика пульсируют в такт его сердцу — стук, стук, стук — лязгом зубов в тихой комнате.              Он сбрасывает звонок и кидает телефон, когда поместье содрогается, словно выдыхая после слишком долгой задержки дыхания. Воздух мгновенно меняется, приобретая обугленный, металлический привкус поля боя, все еще покрытого пеплом.              Эндрю слышит, как порыв ветра распахивает входные двери поместья.              Хозяин вернулся в свои непокорные владения.              Он не один.              Эндрю видит тело, когда, шатаясь, спускается вниз. Нил несет его не на руках — он поднимает его дрожащими волнами тени, держа над головой. Мужчина безвольно свисает, из него хлещет кровь, он все еще жив, хотя едва ли, судя по неглубоким стонам, вырывающимся из его груди.              На нем голубая форма медика, ткань которой почернела в местах, где пропиталась кровью.              — Твой налет на банк крови прошел не слишком успешно? — спрашивает Эндрю. Его голос напряженный, сдавленный тошнотой, все еще застрявшей в горле.              Нил смотрит ему прямо в глаза и отпускает тело.              Оно с громким стуком падает на пол. Тени рассыпаются перьями, разбегаясь по углам комнаты, словно испуганные звери.              Кровь растекается под телом медика, скользкая и теплая, жадно поглощаемая изголодавшимися половицами.              — Выжать все до последней капли и избавиться, — приказывает Нил, подчеркивая это резким движением подбородка.              Он обращается не к Эндрю.              Сверху с лестницы наблюдают две фигуры, выплывающие из редеющей ночи.              Нил задерживается над телом еще на мгновение, затем поднимается, его ноги скользят по ступеням с такой непринужденной легкостью, что это почти похоже на полет.              Эндрю следует за ним. Проходя мимо Элоди, он замечает напряженную линию ее губ, чувствует ее безошибочное недовольство, когда она смотрит вниз на умирающего мужчину.              В тот же миг, как дверь спальни захлопывается за ними, Нил набрасывается на него, прижимаясь к Эндрю всей своей тенью. Его рука скользит по груди Эндрю, пальцы очерчивают следы крови, которую, должно быть, пролил на него Джек, крови, которую Эндрю до сих пор не замечал.              — Ты в порядке? — спрашивает Нил. Его подбородок окрашен кровью, а глаза мрачно блестят, когда он рассматривает следы смерти сгоряча, пятнающие ткань серой футболки Эндрю.              Эндрю кривит губы на ненужный вопрос.              — Джек, — поясняет он вместо этого, собственной рукой касаясь уголка челюсти Нила, что покрыта коркой крови. Обжигающее тепло лишь усиливает голод, который Нил пробуждает в нем с каждым вздохом. Медь забивает ноздри, клыки скользят по губам. — Он мертв.              Нил забывает показать свое удивление. Он отводит руки от Эндрю и подтверждает это тихим цоканьем.              — Я в курсе.              Эндрю отдергивает руку. Его пальцы напрягаются, словно живут собственной жизнью, словно стремятся ухватиться за что-то.              Он бросает на Нила испепеляющий долгий взгляд, надеясь, что это передает каждый зазубренный пласт его смятения.              Нил отвечает ему тем же, отступая дальше от Эндрю, пальцами загребая пряди волос, что яростно закручиваются локонами, подобно терновому венцу.              — Я почувствовал это, — признает он. — Это отвлекло меня от… — он неопределенно указывает на пол, и Эндрю требуется глубокий вдох, чтобы понять: он имеет в виду истекающего кровью человека внизу. — Я не собирался… — Нил выдыхает, не успев договорить. Затем он опускается на край кровати и делает еще один прерывистый вдох.              Эндрю выжидает, но Нил молчит. Он задумчив и апатичен, руки скользят по бедрам, поднимаются к волосам, снова опускаются.              — У него был нож, — наконец говорит Эндрю. —У Джека, — добавляет он, когда Нил поднимает взгляд.              Воспоминание накатывает непроизвольно, кровь затапливает мысли Эндрю. Оно не вызывает у него должного отвращения; теперь нет, притупленное голодом, что низким гулом раздается внутри в присутствии Нила.              Нил закрывает глаза, пока воспоминание просачивается между ними с Эндрю, красные ветви пульсируют в этой связи, сплетаясь в тонкую линию боли, мелькающую на его лице.              — Как он раздобыл нож? — спрашивает Эндрю, возвращая внимание Нила к себе.              Нил пожимает плечами. Когда он открывает глаза вновь, они сверкают синевой сгорающих сумерек.              Эндрю невольно сжимает кулаки, охваченный внезапным, непреодолимым желанием врезать ими в стекло, разбивая его; позволить солнцу утопить их в своем возрождении.              — Кто-то дал ему тот нож, — говорит Эндрю. Слова одновременно жестоки и пусты, они скрежещут сквозь стиснутые зубы. — Нож, которым он себя прикончил, к слову.              — Вот как? — парирует Нил. В его глазах раскидывается тьма, расцветая, расползаясь просвечивающей дымкой чернильного натиска — идеальным, дьявольским зеркалом теней, что благочестиво служат ему. Он наклоняет голову. — Собираешься раскрыть его убийство? Поиграть в детектива?              — Убийство, — вторит Эндрю. — Интересный выбор слова.              — Не думаю, что он желал умереть, — отвечает Нил, его голос слегка смягчается, затем расслабляется поза. — Морияма, — шипит он. — Я в точности не знаю, как работают их способности, но Ичиро, вероятно, теряет терпение. Это был предупредительный выстрел.              Эндрю молча смотрит на Нила, упиваясь ложью, расцветающей на его губах.              — Ничего страшного, если ты мне не веришь, — вздыхает Нил. — Я справлюсь с этим.              Эндрю не утруждает себя ответом. Его вера в способность Нила справиться хоть с чем-то тонка, как нити слабой паутины.              Нил снова вздыхает, смиренный. Он манящим движением сгибает пальцы и шепчет:              — Иди сюда. Ты голоден.       

୨ ♱ ୧

             Эндрю вправду голоден, и это чувство не ослабевает, выдергивая его из сна спустя несколько часов. Сторона кровати Нила снова источает холод. Эндрю подавляет стон и резко садится, но его беспокойное сердце замедляется, когда он понимает, что Нил все еще здесь, сидит у изножья их постели. Эндрю сбрасывает одеяло и сползает на пол рядом с ним.              Нил прислонен к каркасу; глаза плотно закрыты, он неподвижен, как могила, но Эндрю подозревает, что тот бодрствует.              Эндрю прижимается губами к точке пульса на шее Нила, проверяя свою теорию. Вены Нила вздуваются вкусом человека, которого от укусил ранее, — вязко и насыщенно, — искушением, что Эндрю ощущает до самых костей.              — Привет, — тихо говорит Нил, зарываясь пальцами в волосы на затылке Эндрю, прижимая его к себе, побуждая вонзить уже начавшие вытягиваться клыки.              Эндрю ведет ими вдоль изгиба шеи Нила, оставляя дрожащие влажные поцелуи. Он мгновенно пьянеет и чувствует головокружение от запаха Нила — роз, срезанных с поздней осени, листьев, разлагающихся в зимней земле, резкого привкуса клубничных семечек, хрустящих на зубах.              Эндрю нравится эта часть. Возможно, даже больше, чем экстаз, что всегда захлестывает следом.              Он делает первый потворствующий глоток, жадно сглатывая, затем еще один. Нил выгибается, мягко ударяясь головой о кровать. Готовность сдаться нарастает и усиливается; пальцы Нила обмякают в волосах Эндрю, из его губ вырывается нежный стон.              Когда Эндрю заканчивает, — до тех пор, пока может остановить себя, не выпив все до последней капли, — Нил остается прикованным к полу. Он не двигается. Капитуляция полностью окутывает его, поражение безвольно придавливает его к кровати.              Эндрю вытирает кровь с губ тыльной стороной ладони. Он без особого энтузиазма тычет в яркие грани сознания Нила, ожидая столкнуться с его привычной защитой, стенами, плотно испещренными шипами и шрамами.              Вместо этого мысли Нила раскрываются, словно медово-сладкие капли крови, река из нектара и лепестков, просачивающихся сквозь трещины вместе с воспоминанием.              Воспоминанием о медике. С вечера.              Эндрю тоже откидывается на кровать.              — Ты вампир уже так долго, — тихо произносит он, — и до сих пор не научился справляться с чувством вины?              — Это не вина, — возражает Нил, на мгновение проводя пальцами по шее, где след от укуса Эндрю уже начал исчезать. — Это… — он перебирает слова в уме, затем медленно выдыхает. — Замешательство.              Эндрю зацикливается на этом слове, перебирая его в голове, пока оно не утекает, словно свет сквозь пальцы. И все же он не может понять, что такого приводящего в замешательство в игре в бога или в том, как неумолимо выжигает неутолимая жажда.              — Две вещи наполняют разум все возрастающим удивлением и благоговением: небеса, усеянные звездами надо мной и закон морали в моей душе, — сухо декламирует Эндрю.              Нил переводит на Эндрю взгляд искоса, нахмурив брови.              — Это сейчас была цитата?              — Кант, — отвечает Эндрю.              — А теперь ты зовешь меня пиздюком, — обвиняет Нил, легкая обида в его тоне смягчается игривой ухмылкой на губах.              — Уж лучше, чем когда тебя называют…— Эндрю замолкает, проклиная себя за то, что вообще позволил мыслям блуждать в этом направлении.              Разумеется, Нил все равно это улавливает, а затем произносит в пустоту между ними с непочтительной улыбкой и насмешливым тоном.              — Вампиренком?              И вот так, внезапно, порыв обхватить пальцами шею Нила возвращается. Эндрю удовлетворяет его, придвигаясь ближе и теперь полностью повернувшись к нему лицом. Он подкладывает одну руку под его голову, а другой медленно и угрожающе постукивает по горлу Нила.              Нил тоже поворачивается. Его улыбка становится ярче, когда он встречается взглядом с Эндрю, когда накрывает его пальцы своими.              Проходит вздох. Затем еще один. Застывший в вязком вихре мимолетного дня, чей солнечный свет не может их достичь.              — Я просто этого не понимаю, — говорит Нил тише, напряженный под рукой Эндрю, его пульс дрожит. —Человеческая жизнь и без того такая хрупкая. Зачем упрощать возможность ее обрубить? Зачем создавать кого-то вроде нас?              Задумчивость затмевает его улыбку, делая его младше и мягче того, кто дерзнул обладать такой властью. Его кудри ниспадают, словно сияющие красные чернила, ресницы трепещут над летне-голубыми глазами. Веснушки рассыпаны в покое по бледным щекам, словно застывшие во времени снежинки.              Эндрю испытывает дичайшее желание провести губами по переносице Нила, поцеловать его веснушки и поклониться каждой части тела, но он не может отличить это от дурноты, которая его охватывает, от вновь пробуждающегося чувства тошноты.              Он резко отдергивает руку, пытаясь прийти в себя под пристальным взглядом Нила.              — Ты когда-нибудь видел винтовку?              — Ее создали специально, — говорит Нил. Он сглатывает. — А мы… ошибка.              — Ага-ага, — соглашается Эндрю, желая закурить.              — Ты… — руки Нила начинают рассеянно блуждать. Его взгляд скользит мимо плеча Эндрю, настолько далеко, что Эндрю почти оборачивается посмотреть, на что он уставился. — Как это ощущается — умирать? — с нажимом спрашивает Нил.              Эндрю сминает пачку сигарет в кармане. Курение не прогонит чувство тошноты — скорее, только усугубит его, — но, может, оно поможет ему пережить эту странно мрачную череду вопросов, которые, похоже, намерен задать Нил. Присутствие смерти всепоглощающе; она стоит на страже у их окон, заглядывая внутрь проблеском солнечного света.              — Никак, — говорит Эндрю, высекая искру зажигалкой в сложенных ладонях. — Как отрубиться после ночи жуткого пьянства.              — Оу, — вздыхает Нил, отводя взгляд с промелькнувшим разочарованием.              Эндрю выдыхает тонкое кольцо дыма. Они сидят в тишине, нарушаемой лишь слабым шорохом пальцев Нила, скользящих по его волосам, когда он наклоняет голову, разглядывая Эндрю.              — И часто ты отрубался?              — Пару раз, — раздраженно отвечает Эндрю, туша сигарету об особенно паршивый участок пола. Его бесят вопросы, и тот факт, что Нил мог бы выудить все эти ответы прямо из его головы, если бы захотел.              — Я хочу услышать от тебя, — настаивает Нил.              — Отъебись, — тихо отвечает Эндрю.              — Один из разов, — давит Нил, приближаясь и дразняще приподнимая край футболки Эндрю, игриво являя участок кожи, с татуировкой под пупком.              — Да, — говорит Эндрю, внезапно переносясь в ту гнетущую теплую весеннюю ночь, как раз перед выпускным Кевина. Они провели ее, выпивая в «Эденс», засидевшись далеко за часы закрытия. Они пили шоты с Роландом в опустевшем клубе, сгорбившись у барной стойки до утра.              Это была также ночь, когда он проиграл пари, детали которого затерялись где-то между коктейлями в поглотившей его тьме, и солнечным светом, прожигавшем ему череп, когда он проснулся с таким ужасным похмельем, что казалось, будто смерть стремилась его навестить. И, в довершение всего, на следующий день ему пришлось ехать в салон в центре города, чтобы набить себе слова «cum rag» над пупком, предоставив фотодоказательства в общий чат.              По сей день Кевин настаивает, что фотография Эндрю, показывающего им средний палец — с опухшими глазами и зажатой в зубах пережеванной соломинкой от выпитой им ранее «Кровавой Мэри» — его любимая.              — И после больше никогда, — признается Эндрю, пока Нил очерчивает своим острейшим ногтем линию чернил, вызывая капельку крови на изгибе буквы «с».              Эндрю наблюдает, как Нил подносит окровавленный палец к губам, мирно прикрывая глаза и проводя по нему языком, плавно и потворстующе.              — Ебать, — бормочет Нил. — Как же ты хорош на вкус.              — Голодный? — задумчиво спрашивает Эндрю. Он перекидывает ногу через Нила, прижимая его бедрами, наклоняется и кусает себя за запястье. Кровь тягуче и пьяняще тут же хлещет Нилу в рот, когда Эндрю задерживает над ним руку.              Нил моргает, глядя на него, его глаза стекленеют, темнея. Он сглатывает, затем облизывает губы, покрасневшие от крови Эндрю.              — Ненасытный, — отвечает Нил, слово ощущается скользящим и влажным.              Тобой. Всегда.              Эндрю замирает. Кровь капает с его запястья, как из сломанного крана.              — Заткнись.              Нил вытирает губы, размазывая кровь, затем слизывает ее с рук, словно поддавшись влиянию собственного инстинкта.              — Я ничего не говорил.              — Ненавижу тебя, — выдыхает Эндрю и проводит губами по запястью, запечатывая рану.              — Знаю, — говорит Нил, и в его голосе нет ни капли легкомыслия. — Эндрю, — он обнимает его, обвивается вокруг талии, прижимая к себе, уговаривая выслушать, — пообещай мне, что когда трансформация завершится, ты уйдешь.              Он опускает голову на плечо Эндрю и, когда говорит снова, его голос приглушен.              — Ты уйдешь и будешь держаться подальше от клана, от меня. От поместья. От Морияма. От Моро.              Эндрю планировал сделать именно это, но пылкость просьбы выбивает его из колеи, сбивает с толку. Руки вцепляются в кровать, ярость разгорается при одной мысли о том, чтобы дать обещание не на собственных условиях. Он не может подобрать слов. Молчит целую вечность.              — Эндрю, — настаивает Нил. — Пообещай мне.              — Само собой, — говорит Эндрю и имеет это в виду, наклоняясь и целуя его.              Но спустя вздох он перестает подразумевать это, когда Нил рычит, стонет и выгибается навстречу его губам, опустив руки ниже, обхватывая бедра Эндрю и усаживая его к себе на колени.