Их благожелательный замысел [ Their Benevolent Design ]

      Bury me in the dirt tonight

Cover me with the earth, alright?

                    Перед тем как сядет солнце, все вокруг кажется ярче, а садится оно долго, испуская свой последний золотистый вздох сквозь тяжелые портьеры, что содрогаются лишь единожды, прежде чем замереть окончательно. Ночь близка; Эндрю чувствует ее на кончике языка, словно смолу, сеющую тени в каждый угол комнаты.              Это их сигнал к пробуждению, их призыв выплыть из тьмы. Но как бы он ни старался, Эндрю не может понять, зачем им покидать эту постель, когда ничто за мятыми простынями не будет таким же мучительно приятным, как быть скованным в объятиях Нила. Его хватка жаркая и крепкая, настолько совершенная, что их можно было бы оставить увядать так: сшитыми вместе, кость к ребрам, сонная артерия к вене.              Есть ещё кое-что, что сбивает Эндрю с толку, чего он не может постичь, сколько бы безумных кульбитов ни совершала его память: как давно он в поместье? Как давно он умер? Расчеты рассыпаются, словно засохшие цветы, взятые из книги, раздавленные и позабытые; его безупречная память оборачивается осколками, что крошатся в пальцах.              Если Эндрю суждено продолжать существовать вот так, застряв в расколах времени, должен ли он вообще следовать его порядку? Ночью или днем? С глазами закрытыми или широко распахнутыми?              Веки ощущаются тяжестью, словно заслолены надгробными камнями, поэтому он держит их закрытыми. Голос Нила — мягкий и беззвучный — разносится по задворкам разума:              Мы можем перестать отсчитывать время.              Эндрю оставляет их закрытыми, даже когда слышит глубокий вздох, донесшийся по воздуху от двери к постели.              Но у нас гость, — сообщает Нил, вбивая эти слова прямо ему в голову.              Как только он это делает, Эндрю ощущает еще одно присутствие в комнате, слабый запах, исходящий оттуда — весенний аромат лунных цветов и свежеочищенных стеблей.              — Элоди, — говорит Нил стальным тоном. Его хватка ослабевает, но не смягчается, когда он поднимает Эндрю. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает он, пока они снова устраиваются у изголовья кровати.              Эндрю лениво открывает глаза и наблюдает, как она выходит из тенистых чернил, тихая, словно затаив дыхание.              В уголке ее губ появляется легкая улыбка, когда она отвечает:              — Тебе письмо, — она протягивает руку, зажав между пальцами бесцветный конверт.              Нил, подойдя, забирает его и тут же забывает о ней. Тепло его кожи покидает спину Эндрю, когда он поднимает руку и поддевает уголок конверта ногтем мизинца.              Элоди остается, нависая над кроватью, с любопытством склонив голову, и ее взгляд скользит от растрепанных волос Эндрю к тому, как его руки спрятаны под простынями, прижатые к бедрам Нила. Ее взгляд пронизывает каждый обнаженный участок кожи Эндрю.              Он задается вопросом, как долго она находится в комнате, что он ее не замечал. Снова задается вопросом, в чем на самом деле заключается сила Моро — дает ли она им некое императивное право двигаться незаметно, подобно тому, как Нил правит царством теней, нарушая законы физики, проскальзывая сквозь твердые стены.              И гадает, что она сделала с Кевином.              — Ты что-то хотела? — спрашивает Эндрю тихим, сонным голосом.              — Естественно, — не мешкая отвечает она, прежде чем перевести взгляд на Нила. — Расскажи мне, что за милости написал Ичиро в том письме.              Нил не отвечает. Его поглощают слова, пронизанные чернилами, пышными завитками и аккуратными линиями — написанные от руки со всей аккуратностью. До чего чопорно, думает Эндрю, и, сам того не желая, передает эту мысль прямиком в разум Нила.              Нил бросает на него взгляд, затем возвращается к письму, его глаза скользят по тексту, синева в них темнеет, превращаясь в пасмурные сумерки.              Эндрю также замечает, как учащается его сердцебиение, кровь пульсирует по венам свирепым гулом, что выманивает клыки Эндрю. Он проводит языком по ним, ожидая, что Нил солжет — или, что гораздо менее вероятно, выдаст больше своих секретов.              Нил не делает ни того, ни другого. Он сминает бумагу в ком и выбрасывает ее. Она катится по полу, как стреляная гильза. Его взгляд на мгновение вспыхивает при виде на место исчезнувших слов, затем резко переключается на Элоди.              — Ты еще здесь, — говорит он холодно и, несомненно, пренебрежительно, его бедра вздрагивают под простынями.              — А ты все еще приклеен к этому, — говорит она, указывая пальцем на Эндрю, — будто вы сиамские близнецы.              Она произносит это в качестве мелочной насмешки. Но слово «близнец» все еще бьет Эндрю зазубренным краем. Оно цепляется за что-то давнее и нежное, терзает дыхание.              Нужно позвонить Аарону.              Нужно дать ему знать…              Вот только Эндрю не представляет, с чего начать. Как все это объяснить. Как представить эту его новую плоть — нечто нечеловеческое, с клыками, когтями и жаждой, что загоняет в постель к чудовищу, вожделея этого; желает так, словно Эндрю был создан для этого, рожден для этого, пронизанный пророчеством, пылающим в его крови?              — Элоди, — снова говорит Нил, голос его едва сдерживается на острие ярости.              — Ладно, — говорит она, закатывая глаза. Она поворачивается к двери. — Но я все же рассчитываю узнать, что написано в этом письме. Так что одевайся и спускайся вниз, — ее слова затихают, сменяясь хлопком двери, а затем и неохотным молчанием.              Эндрю понял, что Элоди, должно быть, старше, чем выглядит — объяснение Нила о кроворожденных намекало на это, — но он все еще не может сопоставить ее юные черты с властным тоном, который она только что использовала, ожидая непоколебимого подчинения.              — Она старше тебя, — подтверждает Нил усталым вздохом, отталкивая Эндрю и садясь.              — Да нихуя, — бормочет Эндрю, словно полное отрицание способно сделать это неправдой.              Нил усмехается, затем соскальзывает с кровати, наконец-то вольный заняться тем, чего, как чувствовал Эндрю, ему так не хватало все то время, пока здесь торчала Элоди: расхаживать взад-вперед.              Он мельтешит по комнате, волнение раскрывается вокруг него, будто крылья. Лепестки тени кружат у его ног с каждым шагом, едва касаясь пола.              Эндрю тоже любопытно узнать о письме, но он не станет унижаться, задавая вопросы. Он не опустится до того, чтобы умолять Нила проговориться.              Вместо этого он развлекает себя, разглядывая мерцание обнаженной кожи Нила: поглощая каждый выступ и изгиб, каждое сухожилие и шрам, четкие очертания его пресса, покачивание его…              — Эндрю.              Нил останавливается в шаге от кровати, молча приказывая Эндрю поднять взгляд, отводя его от безошибочно твердеющего члена.              Эхо возбуждения проносится между ними шипением на тлеющей коже. Эндрю медленно выдыхает, сопротивляясь в пол силы.              — Нил, — резко отвечает он.              — Значит, не станешь умолять? — Нил ухмыляется, не понимая, насколько он опрометчив, забредая так глубоко и заставляя Эндрю хотеть свернуть ему шею за то, что тот постоянно вторгается в его разум этой жатвой мыслей и использует их против него.              Эндрю так ярко представляет себе эту картину — его руки скользят по горлу Нила, все сжимая и сжимая, — что не замечает, как близко подходит сам Нил, пока не оказывается прямо перед ним, нависая над ним. Затем Нил опускается на колени, берет руки Эндрю и обвивает ими свою шею, благоговейно направляя их в ритуале самопожертвования.              — Сделай это, — дразнит он, взгляд воспламеняется дикостью просьбы.              Глаза Эндрю расширяются. Удивление инстинктивно сжимает его пальцы, ногти впиваются в кожу Нила. Его мысли задыхаются, подавляя то, что кричит правду:              Я буду умолять.              Я буду умолять, но не об этом.              Ярость заполняет все внутри, поток насилия бурлит в его венах, сосудах, переполненных всем, что он чувствует к Нилу. Он ненавидит его и желает, не может отделить одно от другого. Это противоречие настолько сильно, что он думает, что может потерять сознание от красных морей, бушующих за веками, и от того, как неподвижно он держит руки на шее Нила, кости которых могут растрескаться от чувства скованности.              Но этого не происходит.              Вокруг сгущается тишина. Время приходит волнами статического шума и энтропии. Остается лишь болезненное покачивание беспокойного сердца Эндрю, угасание отголосков света, а затем…              Нил издает звук.              Тихий, тревожный вздох.              Это выводит Эндрю из состояния бешеной инертности. Он вздрагивает всем телом и тут же опускает руки.              Сквозь дико трепещущие ресницы он смотрит на Нила, выглядящего одержимым какой-то тайной, которую Эндрю хочет разгадать незамедлительно.              Нил, в свою очередь, окидывает Эндрю жадным взглядом, резко нахмурившись, осматривая его сверху вниз, из стороны в сторону, точно вращающееся колесо. Но только когда он проводит рукой в поле зрения Эндрю — иллюзионист, демонстрирующий трюк, — Эндрю это видит.              Тени сгущаются в ладони Нила. Темное пламя вырывается из его хватки и вспыхивает на коже Эндрю, словно намагниченное, клубясь, пока не окутывает его дрожащим покровом.              — Это невозможно, — выдыхает Нил, с трудом вытягивая из горла слова будто из влажной земли.              — Что невозможно?              Даже когда Эндрю произносит вопрос, намек повисает на губах, словно дым, то же странное чувство, что охватило его, когда он застал Жана, пожирающего кровь Кевина, и действовал, не задумываясь, — тени, теплые и манящие, шептали его имя и подталкивали вперед.              — Вот это.              Нил снова взмахивает рукой, и Эндрю наблюдает, как тени стекают с кожи Нила, точно из кровоточащей раны. Вместо того чтобы исчезнуть, они набрасываются — налипают — на Эндрю, ища убежище во впадинах его щек, шеи, глаз. Тонкая дымка теневой краски покрывает его, заслоняет. Она разносится низким гулом, застывая, пульсом силы, которую Эндрю чувствует, но не может постичь.              — Как? — спрашивает Эндрю. В его голосе слышится легкая дрожь, он встревожен этим нечестивым откровением. — Ты сказал, что только кроворожденные наследуют эту силу.              — Я не знаю, — отвечает Нил, скорее выдохом, чем словами. — Не знаю, — повторяет он, стискивая челюсти.              Затем он отступает, убирая руки. Его хмурое выражение лица немного рассеивается, и, возможно, начинает проявляться проблеск понимания — некая форма кристаллизуется в его взгляде, — но тут же исчезает, поглощаемая безумным вихрем его глаз.              Нил отшатывается, и Эндрю понимает, что тот вот-вот убежит, скроется в тени и покинет место происшествия, прежде чем сможет внести ясность в их разговор.              Но сперва он хватает с комода стопку разномастной одежды, рассеянно перебирая вещи. Он останавливается, оборачивается в последний раз — его разум словно заросшая крепость, эмоции сменяются на лице, а затем рассыпаются вовсе, — он исчезает в примыкающей к спальне ванной, чтобы переодеться.              Кран включается с глухим звуком воды, точно мягкий стук дождя по крыше, и что-то сменяется в Эндрю. Он решает подойти со знанием дела к выбору образа на эту ночь, останавливаясь на выцветших серых джинсах и черной майке под рубашкой, закатывая рукава и подбирая золотой браслет к цепочке на шее. Это кажется излишним, учитывая обстоятельства и такую маленькую аудиторию, но сам процесс одевания успокаивает его.              Нет, это под стать.              И, по крайней мере, это заглушает бесконечный гул в голове, где мысли мечутся ульем, готовым вылететь за пределы.              Эндрю сидит с краю кровати, отодвигая разбросанную по полу кучу одежды, чтобы зашнуровать ботинки. В комнате настоящий бардак — может, попросить Жана прийти в том цветочном фартуке и привести все в порядок? Представлять злобный взгляд, который Жан мог состроить специально для Эндрю, почти вызывает улыбку.              Веселье длится недолго, окончательно увядая, когда ботинок Эндрю задевает что-то более прочное, чем ткань. Он погружает руки в кучу и нащупывает спрятанный внутри предмет; его пальцы обхватывают кожу, огрубевшую от слишком частого прикосновения.              Он мгновенно узнает его — дневник, который Эндрю видел, как Нил прижимал к груди, — и, не колеблясь ни секунды, разворачивает его у себя на коленях, жадно перелистывая истонченные страницы в надежде отыскать секреты, ранее недоступные ему.              Эндрю требуется всего минута, чтобы, пошелестев бумагой, испытать разочарование. Если ответы и кроются между страницами, ему придется распутывать их, затрачивая время. Время, которого может не хватить, если Нил вернется в поисках своей священной собственности.              Дневник переполнен заметками, написанными от руки мелким почерком, под наклоном, подобно изгибу опасной дороги; дополненными размокшими рисунками, чернила которых размыты, а края смазаны, словно на них пролились слезы.              Будь осторожен при пересадке кустов. Сначала нужно вырыть новую грядку глубиной не менее пяти-шести футов. Выкопай корни растений, оставив их в комьях земли. Свяжи стебли вместе и сразу же пересади. Лучше всего это делать в сумерках, когда сад обильно полит, пропитан знойным дневным теплом и в период затишья, когда земля наиболее темная, богата минералами и перегноем.              Здесь собраны советы по садоводству — в основном касающиеся роз, но также и растений-компаньонов, предпочитающих ту же почву: лаванды и бархатцев, клематиса и наперстянки.              Здесь также есть записи о ходе работ — наброски поместья на фоне вьющегося сада позади, живые изгороди из роз, множащиеся с каждой новой записью, распространяющиеся, словно болезнь, дремлющая до рассвета.              Целые страницы отведены руководству по различным видам роз, исписанные размазанными чернилами: Черная Баккара, Голубая Луна, Медный Поцелуй, Абрахам Дарби.              Эндрю перелистывает страницу. Простое посвящение становится очевидным еще до того, как его взгляд скользит по словам:              Абраму.              Поток воды по ту сторону двери резко обрывается, словно замирает сердцебиение. Эндрю захлопывает дневник и бросает его обратно в кучу одежды.              Но паника, вызванная приливом адреналина, кажется излишней. Нил, вроде как, не заинтересован в том, чтобы вернуться.              Он даже не удостаивает Эндрю любезности выйти через дверь. Все затихает, и Эндрю чувствует — скорее, чем точно знает — что Нил больше не здесь.              Он следует за этим чувством, будто по кровавому следу, к библиотеке. Нил уже тут, его беспокойная рука зарыта в осенне-рыжие кудри, он бьет по корешкам книг, словно они живые и заслуживают наказания. Он срывает их одну за другой, некоторые разлетаются по полу.              Кевин тоже здесь, полу поднявшийся с кресла, где, должно быть, заснул; волосы смяты набекрень, под глазами темные круги. В остальном он выглядит целым и невредимым — не высосанным до оболочки.              Он бросает на Эндрю вопросительный взгляд, его лицо постепенно бледнеет, пока тот наблюдает за тем, как Нил теряет контроль.              Временами Нил — лишь расплывчатая тень, пятно на фоне мерзкого света свечи. В другие моменты — когда Эндрю заставляет себя не моргать — он кажется твердым и непоколебимым: бурей яростной энергии, движимый сосредоточенностью на деле, что отвлекает его от всего происходящего в комнате.              — Что ты ищешь? — спрашивает его Кевин, и, не получив ответа, поворачивается к Эндрю. — Что он ищет?              Эндрю пожимает плечами. Он понятия не имеет. Терновник разума Нила сегодня острее обычного — отравленные шипы, в которые он не смеет лезть.              Их компания становится больше, когда в библиотеку пробираются Элоди с Жаном. Серые глаза Жана налиты кровью, облако агонии загробной жизни витает над ним настойчивее, чем соответствует даже его скверной сущности. Он выглядит так, будто не спал несколько дней — или вообще никогда не знавал отдыха. Но по словам Кевина, это Элоди мало спала, и все же она выглядит свежее всех: румянец окрашивает ее белоснежные щеки, а ослепительный блеск подсвечивает глаза.              Эндрю замечает, что на ней не та же одежда, в которой она прокралась в их спальню. Элегантный длинный рукав снова сменился на одну из футболок Нила. Странно придираться к подобному на фоне всех шероховатых событий, что обычно происходят по ночам, но Эндрю все равно это напрягает, как заноза, которую хочется выдрать.              Его вырывает из-под гнета мыслей, — что мечутся слишком быстро, слишком громко, бесконечной круговертью, — когда настроение Нила приходит в упадок.              Нил не обращает внимания на новых гостей, слишком поглощенный своей работой. Но теперь он смотрит на них невидящим взглядом. Вообще не замечает никого. Его глаза застыли во тьме мутными колодцами, стремящимися утопить, а не показать отражение. Его губы шевелятся, изгибаясь по-всякому, но слов не выходит, лишь невнятное бормотание.              Он швыряет книгу через всю комнату. Она пролетает и останавливается у ног Кевина. Кевин осторожно поднимает ее, возмущаясь:              — Что за нахуй.              Напрягая слух, пытаясь разобрать измученные движения губ Нила, Эндрю думает, что улавливает:              Это невозможно.              Инстинктивно Эндрю подходит к Кевину. Его второй инстинкт — схватиться за ножи — пока дремлет. Вместо этого он кадет руки на плечи Кевина, словно их вес может прижать Кевина к земле и защитить его.              Это единственная последовательность событий, которая привлекает внимание Нила. Он резко поворачивает голову к ним, ярость, переплетаясь в его взгляде, вырывается наружу, словно разлитые индиговые чернила.              Жан тоже сходит с места, направляясь к Нилу. Все в комнате распределяются парами, оставляя Элоди одну. Она садится на край стола, занимая первый ряд на этом шоу.              Нил хватает Жана за плечо, словно пытаясь оттолкнуть его, но Жан — высокий и неуступчивый, его удивительная сила проявляется в напряженном изгибе длинных рук, когда он тянется к талии Нила и удерживает его на месте.              — О чем это? Что невозможно? — уговаривает поделиться Жан, его пальцы скользят дальше, к пояснице Нила.              Прочь от него.              Эндрю не знает, принадлежит ли эта мысль ему или Нилу, он лишь слышит, как она проносится в голове, словно заржавевшие ключи, звенящие, тщетно скребущие по старому замку; и скрип отдается в зубы.              — Скажи им, Нил, — слышит Эндрю свой собственный голос, что кажется отчужденным, несущем в себе силу, покидающую его. — Скажи им, что невозможно.              Нил резко поворачивается к нему, открывая рот, но отказывается произносить слова. Тени рябят вокруг него, посылая беззвучные волны, словно стук крыла мотылька — трепеща, увядая, снова и снова.              Дыхание Эндрю прерывается, настраиваясь на разрушительный зов этой звероподобной тьмы. Ему с трудом удается сохранять неподвижность; ноги дрожат, словно он ступил в затягивающую его могилу. Но когда он выдыхает, у него вырывается не воздух, а тонкая нить черного дыма. Его кожу обдает жарким покалыванием, обжигающим те места, где чернила татуировки наиболее насыщены.              Змея, обвивающая его шею, шипит ему в ухо, сжимаясь холодной хваткой. Зубья шпилей впиваются в ребра. Он смотрит вниз как раз вовремя, чтобы увидеть, как мотылек, сотканный из теней, вырывается, отслаиваясь от его кожи и взмывает вверх.              Эндрю не смотрит, как он исчезает. Когда он протирает глаза, в них остается пепел; кончики пальцев покрыты сажей.              Наступает тишина, а затем ее нарушает тихий, недоверчивый, задумчивый возглас откуда-то из комнаты, за которым следует напряженный вопрос Кевина:              — Эндрю?              Следом стенает поместье, из его древних недр, состоящих из деформированной фанеры и грязного цемента, вырывается недовольный вопль.              Осознание обрушивается на Эндрю ушатом ледяной воды, захлестывающей легкие. Крики, которые он слышал — эти прерывистые стоны — никогда не принадлежали Джеку. Они доносились вовсе не из подвала.              Это само поместье выражало свою тревогу. Протестовало против чужеродных тел, вынужденных гнездиться в его святилище, против навязанной необходимости защищать захватчиков; оно должно было укрывать от мира, а не давать убежище в своем кругу.              Проходит мгновение, прежде чем зрение Эндрю полностью проясняется. Первое, что он ищет, — это Нил, хотя присутствие Нила все равно процветает в нем болотом противоречивых эмоций, забивших окраины его сознания, изъеденные трещинами, угрожающими рассудку Эндрю.              Эндрю оборачивается и видит, что Нил уже смотрит на него.              Он сидит, сгорбившись на полу, прислонившись к книжным полкам, Жан держится на более безопасном расстоянии. Нил выглядит измотанным, истощенным, буйный нрав вырван из него, словно в жестокой схватке.              Не помогает и всепронизывающее чувство голода, витающее в воздухе. Оно бродит по комнате, словно удушающий смог, давит на конечности Эндрю и оставляет призрачный привкус меди в горле.              Жан обращается к нему, схватив Нила за ворот и тихо, мягко отчитывая его:              — Ты слаб. Ты мало ешь и слишком много отдаешь.              Нил качает головой, пламя его волос на мгновение заслоняет глаза.              — Я в порядке.              — Нил, — говорит Элоди, все еще сидя на столе, ее голос разносится из центра комнаты. — Что Ичиро написал в письме?              — Стойте, — вмешивается Кевин, — мы, что, не собираемся обсудить, какого хуя оживают татуировки Эндрю?              — Нет, — резко отвечает Нил, заставляя себя подняться на ноги. Яд в его голосе и умоляющий взгляд, которым он смотрит на Жана, призывая того молчать, — все, что нужно Эндрю для подтверждения происходящего.              Нил точно знает, почему это происходит.              — М, круто, — бормочет Кевин, насмешливо кивая самому себе. — Просто хотел убедиться, что мне не мерещится.              — Морияма, — начинает Нил, с трудом сглатывая, — выражают соболезнования в связи со смертью моего отца. Ичиро хочет меня видеть. Меня и моего нового подопечного, — добавляет он, не отрывая взгляда от Эндрю, — сердечно приглашают посетить поместье Эвермор.              — Нет, — тут же возражает Жан, скрещивая руки. — Это не приглашение. Это угроза.              — Очевидно, — отвечает Нил.              — Откуда он знает о твоем отце? — спрашивает Элоди.              — Откуда он знает обо мне? — требует ответа Эндрю. Это явно более актуальный вопрос. И все же, он не смог бы вызвать еще большего шока, даже если бы очень постарался, когда Нил ничего не говорит. Ни объяснений, ни оправданий. Лишь сплошная ложь, обрушивающаяся на Эндрю, словно крышка саркофага, аккуратно встающая на место.              — Ты не можешь пойти, — говорит Жан Нилу, его руки дрожат.              Это Моро, — Эндрю молча формирует подозрение, вбивая слова прямо в разум Нила, прежде чем его успевает кто-то перебить. — Они могли рассказать Морияма обо мне. Они могут работать на них, кто знает.              Ответ Нила быстр и безжалостен, — рык, который, точно треснувшее стекло, пронзает череп Эндрю:              Нет. Я им всецело доверяю.              Эндрю улыбается сквозь осколки, что раздирают его мысли.              Приятное, должно быть, чувство.              И прежде чем он успевает подавить это, всплывает воспоминание о тайном дневнике. Он видит, как чернила растекаются, слова пляшут, словно марионетки, будто кто-то дергает за черненные нити.              Я бы тебе рассказал, — отвечает Нил после мгновения застывшей тишины, пропитанной гневом. Я бы тебе рассказал, если бы ты спросил.              Лжец.              Спрашивай что угодно.              Что угодно?              В груди Эндрю разворачивается мрачный, едкий смех, обжигающий горло. Он сдерживает его достаточно долго, чтобы передать:              С чего такая щедрость?              Он натыкается на монументальное молчание. Нил разрывает связь, оставляя Эндрю покинутым среди коридоров густых теней, что отражают эхо.              И все же Эндрю сгибается пополам от смеха. Хриплого, тихого, больше похожего на кашель, чем на веселье, точно что-то гнилое прорастает из семени, застрявшего в его ребрах.              У него перед лицом возникает Элоди, резко щелкая пальцами.              — Прекращай переговариваться через связь и не отвлекайся.              — Я весь внимание, — мягко лжет Эндрю, хотя ему это далеко не так важно, как следовало бы. Даже когда Нил — истинный любитель переговариваться через связь — произносит:              — Я не могу пойти, пока у меня ничего на них нет. Чего-то, в обмен на что я мог бы заключить сделку.              Сделки могут быть ложью, а ложь —путем подкупа, — повторяет Эндрю в бешеном ритме, пока слова не сливаются в бесформенное, кровавое месиво. Все это слишком — слишком сильный голод и слишком мало воздуха, и все, чего он хочет, — это забраться в постель и прижать большие пальцы к глазам, пока тьма не станет настолько всепоглощающей, что избавит его от возможности думать.              — Разве одного знания об их силе недостаточно? — спрашивает Кевин, голос его тонкий и удрученный, потому что очевидно, он не продвинулся в доверенных ему исследованиях.              Кевина здесь быть не должно. Эндрю не может отделаться от этого убеждения. С Морияма шутки плохи, и к их приглашениям тоже нельзя относиться легкомысленно. Но Нил, кажется, одержим желанием подчинить себе судьбу. Гордыня или саморазрушение? Возможно, Эндрю поймет, что именно, прежде чем истечет его время.              Но раз Кевин здесь и намерен им помочь, то Эндрю, по крайней мере, может оставаться рядом, пока тот возвращается к неблагодарной работе по разбору записей Кейли и беспорядочно разбросанных литературных антиквариатов библиотеки.              Эндрю чувствует головокружение от крови и сладости с ароматом роз после того, как испил из запястья Нила — быстрое и эффективное причитание о том, чем они могли бы заниматься вместо этого в спальне.              А когда он уходит, Эндрю не может заставить себя делать ничего, кроме как развалиться на продолговатом диване, курить сигарету за сигаретой, стряхивая пепел в подсвечник — единственную подходящую посуду, которую он смог найти. Элоди морщится от дыма, несколько раз демонстративно кашляет. Но это не настолько ее беспокоит, чтобы она удалилась.              Кевин сидит на полу рядом с диваном, что-то записывает на полях очередной детской книжки, оставленной матерью, и рассеянно расспрашивает Элоди о ее знаниях о лацедонах — существах, отдаленно связанных с упырями, — как будто это имеет какое-то значение, как будто они действительно могут найти выход из этого пиздеца. Разве не проще было бы оставить это на волю судьбы, спорить между собой, пока они не решат, какого приговора заслуживает чудовищная сущность​​Эндрю?              — Эй, — говорит Эндрю и тянется к ноутбуку Кевина, мигающему в спящем режиме. От него исходит такой сильный жар, что Эндрю понимает, ему понадобятся толстые, прочные перчатки, если он когда-нибудь снова надеется воспользоваться техникой.              Его кожа шипит.              — Погугли для меня кое-что, Кевин.              Затем, поскольку молчание невыносимо, и потому что он не может сдержаться, Эндрю снова подносит палец к экрану.              — Прекрати, — срывается Кевин, убирая его руку. — Что гуглить?              Эндрю перебирает варианты: древние кланы вампиров, дары кроворожденных, прекрасные лжецы, но ничего не подходит. Это не приводит его ни к чему, кроме, может быть, предложения подписаться на Hulu и посмотреть «Настоящую кровь», или какого-нибудь богом забытого форума, полного пошлых ролевых.              В конце концов, Эндрю закрывает глаза и выбирает простое, примитивное удовольствие.              — Забудь. Просто открой Spotify, — приказывает он. — Включи один из своих плейлистов.              Кевин подчиняется, и безобидные ноты витают в воздухе, смягчая ожоги, которые он испытывает повсюду, где его касается дым.       

୨ ♱ ୧

             Когда Эндрю открывает глаза вновь, он обнаруживает, что состав гостиной сменился — Кевина и Элоди больше здесь нет.              Теперь с ним Нил, но Кевин не в поместье вовсе. Эндрю узнает об этом по призрачному шепоту у уха и жуткой тишине, окутывающей дом и превращающей коридоры в катакомбы в тот момент, когда уходит последний человек.              Эндрю остается только надеяться, что Кевин ушел по собственной воле, по невинным причинам — может, он вышел за покупками. Все еще растерянный после сна, лишенного и сновидений, и забвения, что приносит лишь ощущение иссушенного лимбо за закрытыми веками, Эндрю по привычке шарит по карманам в поисках телефона, которого там нет.              — Он поехал домой, — говорит Нил, останавливая Эндрю на месте и вытягивая из него желание двигаться, прежде чем тот окончательно поднимется с дивана. — Всего на день.              Нил сидит в кресле, прижав ноги к себе, уткнувшись подбородком в дневник, что лежит у него на коленях.              Это зрелище не должно казаться таким знакомым или сулящим комфорт, но оно снимает напряжение с плеч Эндрю, облегчает тяжесть в груди, расслабляет легкие, что ощущались слишком сжатыми.              — Проблемы с «Лисами», так он сказал, — добавляет Нил, его голос хриплый и гипнотический среди мягких волн утра, что норовит прорваться в окна.              — Что за проблемы? — спрашивает Эндрю, греховно потягиваясь, и слышно, как хрустит его позвоночник.              — Что-то про то, что они «стая бешеных зверей, которые не могут провести и одной тренировки без его строгих указаний», — вызывающе цитирует Нил, играя с торчащими нитками с рваного края джинсов.              — Строгие указания, — повторяет Эндрю, поджав губы. — Это всего лишь кодовое для придирок и деморализации, не оставляющих им иного выбора, кроме как стараться усерднее.              Губы Нила искажаются в нечто, что можно было бы назвать улыбкой.              — Но это работает?              — А они стая бешеных зверей? — возражает Эндрю, приподняв бровь.              — Ты мне скажи, — подстрекает Нил, в его голосе проскальзывают нотки тоски, словно он и правда ожидает, что Эндрю сядет, и будет рассказывать ему истории о своем пребывании в качестве «Лиса».              У Эндрю таких планов нет.              Вместо этого он сокращает расстояние между ними, движимый ненасытной потребностью, что бурлит в крови — придает смысл его пульсу, — и останавливается на волосок от лица Нила.              Он сегодня еще не насыщался по-настоящему. Не пил с губ Нила.              На пути у него — дневник, балансирующий между ними, поэтому Эндрю выхватывает его из рук Нила. Нил наблюдает за ним сквозь ресницы с темным, праздным понуждением, потакая прихотям Эндрю. Пока что.              — Это от моей мамы, — признается Нил, пока Эндрю перелистывает страницы, вдыхая слабый запах земли и увядших цветов, неестественно цепкий к бумаге. — Это единственное, что она мне оставила.              — Садоводческое руководство, — говорит Эндрю.              Нил щурится и выхватывает дневник.              — Уж получше, чем несколько сломанных ребер.              Губы Эндрю растягиваются в злобной, мучительной ухмылке. Воспоминание о том, как он убил Тильду в автокатастрофе, а затем несколько недель восстанавливался, не представляет для него ничего особенного, но оно все еще наползает налетом по краям его ярости. Насилие накапливается в пальцах, как статическое электричество, ищущее выход в натиске над другим телом.              — Осторожней, — предупреждает Эндрю, зажимая подбородок Нила между пальцами и приподнимая его. — Забредешь слишком глубоко и заблудишься.              Нил закатывает глаза длинной, плавной дугой.              — Ну, значит не описывай это таким забавным, — он делает паузу, сглатывая, когда Эндрю сжимает его челюсть, — это только усилит мое желание.              — Так ли это, — мурлычет Эндрю, понижая голос до едва слышного шепота. — Забавно?              Эндрю не уверен, что заставляет Нила отбросить притворство, принять на себя смертоносную мантию честности, но он это делает.              — Очень, — говорит Нил. — Твой разум… — он запинается, хмурясь, пытаясь подобрать слова. — Такой хаотичный. Пестрый и прекрасный.              Последние слова звучат с задумчивой, почти благоговейной улыбкой. Он отпускает дневник и проводит рукой вверх, касаясь края майки Эндрю.              — Но он как буйный карнавал, — продолжает Нил, колеблясь, затем в его голосе слышится веселье, словно он держит метафору в раскрытых ладонях и боится, что она выплеснется наружу. — Переполненный людьми, огнями и музыкой. Только все аттракционы перевернуты вверх дном, в зеркалах комнаты смеха нет отражений, а в темноте таятся существа с горящими глазами, жаждущие тебя пронзить.              Эндрю сосредотачивается на том, чтобы окинуть его самым невпечатленным взглядом из возможных. Он настолько фокусируется, что чуть не теряет хватку на подбородке Нила.              — Ах да, и еще кругом сахарная вата, — заканчивает Нил с пугающе широкой улыбкой; белизна его клыков сверкает подобно игривому блеску лезвия.              Эндрю фыркает.              — Ты вообще знаешь, какая она на вкус?              Нил качает головой, улыбка остается неизменной.              Эндрю вызывает воспоминание в воображении между ними: воздушные клубы бледно-розового сахара, что передали ему через прилавок на катке. Густое, липкое облако, оседающее на языке, тающее тягучим сиропом, липнущим к небу, взрывом сладости, несравнимым в своей гротескной простоте.              — Ага, — мурлычет Нил. — Вот почему я сказал сахарная вата.              Эндрю снова чуть не фыркает и игнорирует опасное искушение показать Нилу что-то еще — ощущения и воспоминания, которые стоят того, чтобы ими поделиться, — и вместо этого думает о разуме Нила, о том, на что он похож.              Сперва он хватается за идею о бесконтрольном, заросшем лесу, где раскинулись древесные хребты, густые колючие кустарники, веерообразные папоротники и лишайники, пожирающие упавшие стволы.              Но это неверно, понимает он. Возможно, когда-то, в давние времена, Нил и был таким. Но теперь он больше похож на безлюдную пустошь, на ту, что была в мрачном фильме, который однажды смотрел Эндрю: широкая, измученная травянистая равнина, одинокие стебли, тянущиеся на многие мили, солнце, гибнущее за горизонтом и истекающее болезненным индиго и глубоким закатным багрянцем.              Это совершенно не соответствовало описанию, которое Нил дал Эндрю.              Улыбка Нила исчезает. Он опускает взгляд в пол, затем один за другим высвобождает пальцы Эндрю от своей челюсти, словно плоскогубцы вырывают зубы.              — Было бы проще не лезть к тебе в голову, если бы ты умел ставить заслон, — говорит Нил, все еще избегая его взгляда.              — Моя ли это вина, что я так не могу? — тянет Эндрю безразлично.              — Ты прав, не твоя, — выдыхает Нил с подозрительной покладистостью. — Я постараюсь объяснить, как это делаю.              — Сейчас? — Эндрю бросает взгляд на мерзость за окнами — солнце уже почти взошло.              Нил следует за его глазами, затем одним плавным движением вскакивает с кресла. Его шаги по ковру такие же мягкие и эфемерные, как утренние лучи. Он резко задергивает шторы, возвращая комнате ее первоначальное состояние: по углам снуют тени, а в воздухе витают пылинки.              — Сейчас, — подтверждает Нил, прижимая палец к виску. — Это работает так: помимо порядка мыслей, есть еще и место, где они хранятся.              — Метод дробления, — добавляет Эндрю.              — Да. Мне помогает представлять место, вырытое в земле, — он делает несколько шагов, затем замирает, чтобы продемонстрировать это, сжимая руки в позе, что кажется странно очаровательной.              Эндрю сдерживает норовящий дернуться уголок губ.              — Глубоко, — продолжает Нил. — В слое за слоем земли. Где я могу зарыть свои мысли.              Невольно Эндрю думает о зияющих пластах земли, простирающихся в сознании Нила, воспоминаниях, погребенных в почве, хрусте боли, питающей высохшую траву.              — Визуализация — это важно, — говорит Нил с раздражением, словно желая физически вернуть внимание Эндрю.              Но внимание Эндрю именно там, где ему нужно: у губ Нила, оттенка спелых слив, в диком изгибе, когда он приказывает:              — Пробуй.              Как, собственно, представить себе яму, достаточно большую, чтобы закопать целый карнавал? Это должен быть полноценный кратер, выдолбленный тяжелой техникой.              Эндрю мельтешит, молча обвиняя Нила в том, что тот внушил ему эту невыносимую картину — полосатые палатки и мерцающие огни, — а затем резко останавливается, пораженный решением своей нехватки воображения.              Он закрывает глаза, делает глубокий вдох и представляет, как гаснут огни. Каждый аттракцион отключается с лязгом рычага. Лампочки мигают в последний раз. Небо безлунное и усеяно грозой, тьма окутывает толпу — одно лицо за другим, вырванные из его болезненных воспоминаний и затененные забвением.              — Да. Это хорошо, — хвалит Нил, голос слишком близко.              Он снова это сделал — переместился, не двигаясь, пересек пространство и время, словно это был всего лишь податливый песок, принося с собой отвлекающее тепло своего запаха.              Эндрю проводит пальцем по губам, чтобы заставить его замолчать, как будто это повлияет, как будто это поможет ему сосредоточиться. Затем Эндрю пытается раствориться в темном парке аттракционов, но сцена ускользает, хрупкая, становясь все более неустойчивой, чем сильнее он за нее хватается.              — Это было хорошо, — говорит Нил, покусывая палец Эндрю. — Твой разум… там было почти совсем темно. Я ничего не видел. Сможешь попробовать еще раз?              Эндрю, сука, старается. Раздраженный, он резко открывает глаза и смотрит прямо на Нила.              — Эндрю, — выдыхает Нил после паузы, томно оглядывая его. — Ты сейчас не старался.              Он прав — Эндрю не старался. Он думал о Ниле, лежащем перед ним на столе, с губами Эндрю, прижатыми к его бедру с внутренней стороны, высасывающими кровь из вены, что становится его любимой.              Эндрю задумчиво наклоняет голову. На теле Нила есть места, которые он еще не исследовал, артерии, которые еще не пробовал на вкус.              — Эндрю, — предупреждает Нил, голос его становится хриплым, что заставляет шагнуть вперед, стирая последний сантиметр между ними.              — Да? — шепчет Эндрю, уже потерявшись в калейдоскопе похоти перед глазами — Нил в коленно-локтевой, губы Эндрю скользят по изгибу его ягодиц, окрашивая кожу бледными насечками.              — Ты невыносим, — стонет Нил, впиваясь поцелуем в губы Эндрю.              Он отплачивает Эндрю навалом непристойных образов, от которых тот задыхается — настолько грубых, что по спине пробегает дрожь. Эндрю сдается напору Нила, когда берет его, обхватывает бедра ногами и прижимает к твердому краю стола.              Эндрю не может решить, что более губительно — толчок кожи о кожу, взрыв железа во рту или то, как их эрекции идеально подходят друг другу, создавая симметрию вздохов и желания. Он размашисто проводит языком вдоль изгиба шеи Нила, его тяга к щедрой крови Нила настолько сильна, что он чуть не задыхается от теплой жидкости, вытекающей из разрезов, оставленных его клыками.              Разум Нила гулом расходится по его мыслям, образ, который он подарил Эндрю несколько мгновений назад, все еще витает в воздухе, дразнит, словно светящаяся приманка воспоминаний, которые еще только предстоит создать. Эндрю впивается в раны, пьет с жадностью, смутно осознавая оценку Жана, — Нил отдает слишком много, — и пытается обуздать звериное желание забрать все. «Помедленнее, помедленнее», — умоляет он себя, но Нил податлив и так же неуправляем — он божественен на вкус, отдаваясь и разворачивая фантазию между ними, словно опиоидное облако: его губам позволено блуждать по каждому раскрашенному участку тела Эндрю, по змее и анатомическому сердцу, по лианам и существам, обвивающим руки Эндрю, чернилам, пронизывающим все сокрытые места; Нил так жаждет вернуть себе тени, принадлежащие только ему.              Все, кроме одной.              Клыки Нила замирают, пока он резко застывает над небольшим партаком, нанесенным чуть ниже пупка.              — Я эту твою татуировку сорву зубами,— рычит Нил.              — Ну, так вперед, — говорит Эндрю, кровь окутывает его язык скользким теплом.