Игра на выживание в садистском романе

Быстро подсчитав, можно было понять, что эти заложники находились в Сяньлине уже несколько месяцев. Из ста дней девяносто девять они провели в темнице. Зима подходила к концу, и казалось, будто прошёл целый год. Но этот год был плохим. Шан Цзюньнянь стоял за стеной двора и смотрел, как с сосулек под карнизом капает вода. Когда упала семьдесят шестая капля, Лу Янь наконец вышел наружу, растрёпанный и побеждённый. Увидев это, веки Шан Цзюньняня едва заметно дрогнули. Его холодный голос прозвучал с насмешкой: — Ну что, исполнил ли Его Высочество своё заветное желание и сумел поговорить с ними? Лу Янь подумал, что дело было не только в разговоре, его чуть не избили. Указывая на смятый ворот одежды, он с обидой приблизился. — Посмотри, Чжао Юйчжан порвал. Шан Цзюньнянь бессознательно нахмурился. — С какой стати он стал рвать тебе одежду? Лу Янь честно ответил: — Этот князь увидел, что наследный принц Юйчжан не притронулся к блюдам на столе, и решил, что они ему не по вкусу. Я сказал, что однажды приглашу его на наш свадебный пир. Кто же знал, что он внезапно кинется меня бить? К счастью, стража успела вмешаться. Шан Цзюньнянь лишился дара речи. Он равнодушно отвёл взгляд и повернулся, чтобы уйти в дом. — За такую чушь и правда стоило получить. Лу Янь неспешно пошёл следом. — Почему чушь? В Сяньлине есть примеры мужских браков. Когда придёт время, этот князь попросит у Императора брачный указ и возьмёт канцлера в супруги. Ну как тебе? Услышав это, Шан Цзюньнянь остановился и покосился на него. Его лисьи глаза слегка приподнялись, выражая недовольство. — Почему это ты должен брать, а я — выходить? Почему не наоборот? Лу Янь коснулся своего лица и обеспокоенно вздохнул: — Канцлер, у тебя сейчас ни гроша за душой. Этот князь прекрасен, словно цветок. Боюсь, тебе не хватит выкупа за невесту. Шан Цзюньнянь поперхнулся и не нашёл, чем ответить. Ему оставалось лишь холодно усмехнуться и уйти прочь. Слова Лу Яня могли быть и сладкими, и язвительными, но всегда били точно в больное место. Поздней ночью Чжао Юйчжан ворочался в постели, не в силах уснуть. Другие в такие часы думали о родителях, а он в душе только ругал своих. Шан Цзюньнянь тоже не спал. Один сидел во дворе и пил вино. Ночь становилась всё глубже, роса густела, пропитывая одежду сыростью. Яркая луна висела высоко в небе. На голых ветвях лежал снег, и пустынная тишина вокруг казалась ещё безмолвнее. Шан Цзюньнянь необъяснимо вспомнил годы, когда сражался на границе. Тогда лунный свет был таким же ясным, как сегодня. Но боевые крики давно исчезли. Остались лишь кости, погребённые в жёлтых песках. Его старые товарищи погибли у Переправы Яркой Луны. Его власть и слава остались в городе Уюнь. А у него самого осталось только изломанное тело и сердце, полное ненависти. Шан Цзюньнянь без выражения сделал глоток вина. И тут с крыши донёсся призрачный старческий голос, очень тонкий, с явной женственной ноткой: — Раны канцлера Шан ещё не зажили. Лучше бы вам не пить, иначе Его Высочество после купания увидит и расстроится. Взгляд Шан Цзюньняня стал ледяным. Он произнёс с неясным смыслом: — Разве моя смерть не исполнит желание вашего Императора Сяньлина? Шан Цзюньнянь прекрасно понимал, что Император всегда опасался его, поэтому он никогда и не думал о возвращении на родину. Даже теперь, находясь рядом с Лу Янем, нельзя было поручиться, что однажды его не устранят тайно. Евнух Хэ сидел на карнизе, скрестив ноги. Ветер растрепал его метёлку. Опущенные веки выдавали возраст, несмотря на высокое мастерство в боевых искусствах. — Говорят, если любишь человека, то любишь и всё, что связано с ним. Раз Его Величество любит князя Фэнлин, как он может навредить тому, кого тот ценит? Истории предков редко полностью повторяются в потомках. Если канцлер Шан останется рядом с Его Высочеством и всей душой станет помогать ему, содействуя расширению земель Сяньлина и защите наследия предков, это будет не худший путь. Тогда слава ваша наверняка не уступит той, что была во времена службы в Уюнь. Услышав это, Шан Цзюньнянь запрокинул голову и осушил последний глоток вина из кувшина, после чего отбросил его прочь. Кувшин покатился по снегу и с глухим звуком тихо разбился. Опираясь на колонну галереи, он поднялся на ноги. Возможно, он все же немного опьянел, и из его горла вырвался низкий, ничем не сдержанный смех. С насмешкой он спросил: — Слава? Я видел самую великую славу, какую может познать министр. Когда меня назначили канцлером, я стоял ниже лишь Императора, и даже он должен был склоняться передо мной наполовину. Если бы мне нужна была слава, я поднял бы мятеж, пока в моих руках была армия. Быть может, нынешняя царская семья Уюнь уже носила бы фамилию Шан! Сказав это, он медленно отступил на несколько шагов и поднял взгляд на старика в чёрных евнушьих одеждах. Каждое слово он произносил отчётливо и тяжело: — Но этому канцлеру это не нужно. Как высокомерно. Одежды Шан Цзюньняня развевались на ветру, а его глаза во тьме сияли ярче и острее прежнего, и смотреть прямо в них было трудно. Он вскинул подбородок, и в нём на миг проступила тень некогда непревзойдённого всесильного министра. — Если он и вправду дорожит мной, я помогу ему получить всё, чего он пожелает. Но если предаст меня, то даже если предложит трон, мне будет всё равно. Лучше присматривайте за своим распутным хозяином, чем уговаривайте меня. Передайте ему, чтобы был осторожнее и не сыпал мне песок в глаза. Евнух Хэ подумал, что даже оказавшись в таком положении, Шан Цзюньнянь остаётся невероятно гордым. Для наследного принца было вполне естественно иметь множество жён и наложниц. Но в устах Шан Цзюньняня это звучало как непростительный грех. Неужели князю Фэнлин и вправду нравился такой характер? Евнух Хэ благоразумно не стал спорить. Будучи евнухом, что он понимал в чувствах? Он лишь сказал: — Чувства Его Высочества к канцлеру искренни. *** Тем временем Лу Янь купался в тёплом нефритовом бассейне. Закрыв глаза, он опирался на стенку купальни и всё ещё размышлял, как бы выведать техники меча у остальных троих. Император хотел взрастить больше мастеров Мечевого Пути, но Сердечная Сутра Мечевого Пути Сяньлина передавалась лишь роду Лу. Посторонним её не доверяли. Оставалось только попытаться заполучить чужие техники. Бесплатно получить их было бы прекрасно, да вот только эта задача оказалась настоящей раскалённой картофелиной. Лу Янь глубоко задумался, когда вдруг пара ледяных рук бесшумно легла ему на виски и мягко начала массировать. От человека веяло вином и холодом талого снега, но всё это быстро растворилось в поднимающемся жаре воды. Удивлённый, Лу Янь открыл глаза и сразу узнал пришедшего. — Цзюньнянь? Шан Цзюньнянь сидел на ступенях купальни, наполовину погрузившись в воду, и смотрел сверху вниз на Лу Яня. Его чёрные как тушь волосы спадали вниз, отчего профиль казался холодным, словно вырезанным из снега и льда. В его голосе послышалось лёгкое недовольство: — Моешься слишком долго. Полчаса не выходишь. Лу Янь не позволял никому прислуживать себе во время купания, поэтому служанки ждали в передней комнате. Он настолько ушёл в свои мысли, что и не заметил, как прошло полчаса. Лу Янь оставался всё тем же несерьёзным человеком. Услышав это, он лениво поднял взгляд. — В такой мороз канцлер пришёл сюда, чтобы искупаться вместе с этим князем? Обычно по одежде Лу Яня трудно было что-то понять, но теперь, обнажённый в бассейне, он показывал гладкие линии мышц, и выглядел он совсем не таким слабым, каким казался. Его красивое лицо в клубящемся пару становилось ещё более загадочным и непостижимым. Шан Цзюньнянь нахмурился и отвёл взгляд, равнодушно уставившись на стоявшего рядом бронзового павлина. — Нет. Я лишь боялся, что Его Высочество утонет в купальне. Едва он договорил, как послышался звук падающих капель воды, похоже, Лу Янь уже вылезал и одевался. Тот, казалось, совершенно не смущался, что его увидели нагим. Спокойно натягивая одежду, он ещё и продолжал шутить: — Канцлер боится овдоветь? Не беспокойся, этот князь такого не допустит. Пока он говорил, верхняя одежда уже была на нём. Лу Янь всегда носил её небрежно распахнутой, но широкие плечи и узкая талия делали каждый его шаг воплощением изящества. Прежде чем Шан Цзюньнянь успел среагировать, Лу Янь неожиданно притянул его в объятия. Обняв за талию, он наклонился к его шее, принюхался и тут же нахмурился. — Ты пил? Шан Цзюньнянь замер. Лу Янь потянул за ворот его одежды, обнажив бинты на груди. Морщина между бровями стала глубже. — Разве ты не знаешь, что при тяжёлых ранах нельзя пить? У тебя плечо и грудь продырявлены, а ты вином себя к воротам преисподней подталкиваешь? Кто дал тебе вино? Этот князь переломает ему ноги! Почему-то Шан Цзюньнянь вдруг вспомнил, как пил снаружи, а евнух Хэ сидел на крыше и говорил, что князь обязательно вспылит, когда увидит его. Теперь, глядя на действительно разгневанного Лу Яня, он не удержался от смеха. Лу Янь выглядел совершенно озадаченным. — Над чем смеёшься? Шан Цзюньнянь лишь усмехнулся. — Вино я достал сам. Если хочешь кого-то бить, тогда ломай ноги этому канцлеру. Он был пьян. Иначе никогда не назвал бы себя «этот канцлер». Видя, как плечи Шан Цзюньняня дрожат от смеха и он едва держится на ногах, Лу Янь подумал, что, несмотря на обычную сдержанность, этот человек тоже способен буянить в опьянении. Он нагнулся, поднял его на руки и широким шагом направился во внутренние покои. — Сам сказал. Потом не умоляй этого князя о пощаде. На кровати он его «забьёт до смерти». Прислонившись к груди Лу Яня, Шан Цзюньнянь чувствовал, как сознание мутнеет. Бессознательно обвив руками его шею, он с закрытыми глазами пробормотал: — Лу Янь… почему ты злишься, что я пью?.. Болело ведь не его тело. Лу Янь парировал: — Тогда чему ты смеёшься? Уголки губ Шан Цзюньняня приподнялись. — Смеюсь, когда мне хорошо. Лу Янь тут же ответил его же словами: — Этот князь злится, когда ему нехорошо. Внутренние покои были украшены занавесями из нефритовых бусин. За ними висел полупрозрачный шёлк, который в тусклом свете свечей сиял ослепительно. Лу Янь откинул полог, наклонился, уложил Шан Цзюньняня на кровать и начал его раздевать… Он снял верхнюю одежду, сапоги… Как он мог и правда сломать ему ногу? Этот красавец и так уже слишком много перенёс. Лу Янь не мог смотреть, как он страдает ещё больше. Шан Цзюньнянь лежал с закрытыми глазами и позволял Лу Яню делать всё, что тот хотел. Лишь когда тот снимал с него сапоги, он слегка вздрогнул. Всё-таки подобное не подобало князю. Но Лу Янь делал это без малейшего смущения. Сев у края постели, он наклонился, осматривая рану на плече Шан Цзюньняня, и пробормотал себе под нос: — Совсем не бережёшь своё тело… Что же ты будешь делать дальше… Шан Цзюньнянь отдал все свои ограниченные силы двору и государству. Не то чтобы он не дорожил собой, просто под высоким положением лежали горы костей. Чтобы подняться наверх, нужно было платить цену. Канцлер простого происхождения, без поддержки знатного рода, которому ещё не было и тридцати, в Уюнь такой был только один. То ли Шан Цзюньнянь притворялся пьяным, то ли действительно был пьян, но он видел, как в мерцающем свете Лу Янь смотрел на него с тревогой. Его пальцы, покрытые мозолями от тяжёлого труда, мягко коснулись гладкой щеки Лу Яня. И вдруг он без всякого выражения спросил: — Что, если я отдам тебе все своё изломанное тело? Лу Янь замер. Глядя на него, Шан Цзюньнянь подумал, что некоторых людей с рождения любят небеса и боги. Благородное происхождение, любовь окружающих, потрясающая красота — у Лу Яня было всё это. Но было в нём и нечто иное. Нечто ещё более губительное. — Если я отдам тебе это тело… будешь ли ты беречь его за меня? Шан Цзюньнянь наклонился к его уху и будто одержимый выдохнул эти слова. Разум его был затуманен вином, а сердце, давно ставшее холодным пеплом, вспыхнуло слабой искрой, желая вновь загореться в эту зимнюю ночь. Лу Янь ничего не сказал. Он опустил голову и мягко поцеловал его в губы. — Ты всегда принадлежал этому князю… С самой их первой встречи в темнице он был в этом уверен. Много лет спустя Шан Цзюньнянь всё ещё помнил ту ночь в поместье Фэнлин. Лу Янь крепко держал его на постели и глубоко целовал. Его тело было таким горячим, будто могло растопить его самого, совсем как тающий за окном снег. Единственной преградой между ними оставались бинты на его ранах.Из-за травм Лу Янь не пошёл дальше. Они просто лежали под одним одеялом, тесно прижавшись друг к другу. Шан Цзюньнянь чувствовал, будто дрожит сама его душа. *** После долгой зимы волшебных пейзажей вновь пришла ещё одна весна. Сяньлин был крайне суровым местом. Зимой здесь стояли лютые морозы, а весной быстро становилось жарко. В последние дни показалось солнце, и в саду распустились первые бутоны, наполняя всё вокруг дыханием весны. Снаружи двора Цзыфэн постоянно патрулировала стража. После утренней смены Гунсунь Ую стоял под стеной двора и с нетерпением ждал. Вскоре на стене показалась знакомая фигура. Хотя это был стражник, он не любил носить доспехи. Волосы были собраны в аккуратный хвост, лицо свежее и ясное. — Чэнь Инци! Глаза Гунсунь Ую тут же засияли. Он радостно замахал рукой: — Я здесь! Чэнь Инци легко спрыгнул со стены, ловкий, словно ласточка. Он достал из-за пазухи свёрток в промасленной бумаге и с улыбкой протянул его Гунсунь Ую. — Держи. Утром во время службы купил рисовые лепёшки. Ещё тёплые, ешь скорее. У Гунсунь Ую были два клычка, поэтому, когда он улыбался, походил на маленького зверька. Он запихнул лепёшку в рот, а глаза его превратились в полумесяцы. — Вкусно! Совсем как те, что готовит моя мать. Чэнь Инци, хорошо, что тебя перевели сюда охранять двор. Иначе не знаю, когда бы я снова такое попробовал. Чэнь Инци усмехнулся его простоте. — Во дворце ты наверняка ешь изысканные сладости. Эти лепёшки продаются на улице за десяток монет. Как они могут сравниться с тем, что готовит твоя мать? Наверное, ты просто слишком давно не ел домашнего и забыл вкус. Гунсунь Ую растерянно почесал затылок. — Правда?.. Может быть. Чжао Юйчжан сидел в галерее и грелся на солнце. Увидев это, он издалека крикнул: — Чэнь Инци, почему ему одному сладости? Нам ничего нет? Лю Цюэдань до этого читал письмо. Услышав его слова, он слегка покачал головой и с улыбкой закрыл лист. Чэнь Инци снова полез за пазуху, достал ещё один свёрток и бросил Чжао Юйчжану. Внутри лежали четыре больших мясных баоцзы. — К счастью, я дежурю только раз в пять дней. Если бы носил вам еду ежедневно, моего жалованья бы не хватило. Чжао Юйчжан стоял у ступеней и одной рукой точно поймал свёрток. Откусив булочку, он принялся шарить по одежде, словно искал что-то ценное в ответ, но ничего не нашёл и неловко убрал руку. — Посмотри на себя. Мы друзья, а ты считаешься из-за пары булочек. К тому же я ем меньше, чем Гунсунь Ую. Он тебе ещё не расплатился. Услышав это, Гунсунь Ую слизнул крошки с пальцев, немного подумал и вдруг снял с шеи кроваво-красный кулон. — Тогда я дам тебе этот нефритовый подвес. Чжао Юйчжан едва не подавился. — Разве ты не говорил, что его тебе мать подарила? В заложническом доме ты не продал его даже за деньги! А теперь отдаёшь?! Гунсунь Ую с набитым ртом ответил: — Когда вернусь в Тяньшуй, мать даст мне другой. Я не хочу есть бесплатно. То есть бесплатно ел только Чжао Юйчжан. Чэнь Инци не взял подвеску. Он поднял длинную ветку с земли, прокрутил её между пальцами и небрежно выполнил несколько мечевых приёмов. — Пара сладостей того не стоит. Я просто шутил. Раз мать подарила тебе вещь, храни её как следует и не теряй. Хотя Гунсунь Ую выглядел робким, характер у него был прямой. Он насильно вложил нефрит в руку Чэнь Инци и серьёзно нахмурился. — Так нельзя. Я сказал, что дарю — значит дарю. Этот Кровавый Нефрит Души долгое время хранился в храме Тяньшуя. Мать говорила, что он приносит безопасность. Сказав это, он словно боялся отказа и поспешно добавил: — Если не возьмёшь, в следующий раз я не осмелюсь просить тебя принести сладости. Чэнь Инци замер, не находя слов, и был вынужден принять подарок. — Хорошо. Тогда я поношу его несколько дней ради красоты. Когда будешь возвращаться в Тяньшуй, я его верну. Гунсунь Ую радостно кивнул. — Только потом обязательно приезжай ко мне в Тяньшуй. Каждый раз во время дежурства Чэнь Инци тренировался с мечом на пустой площадке возле двора. По его словам, после победы над Вань Пицзяном на турнире он попал на заметку начальнику Лунцюаньского управления Хэ Цзяньшуану. Боясь мести, он через знакомых перевёлся стражником в поместье Фэнлин. У него якобы было множество побратимов, так что сменить место службы для него было пустяком. Даже если он ленился, никто не трогал его. Но это была версия Чэнь Инци, а не мысли Лу Яня. Под персиковым деревом он отрабатывал мечевые приёмы. Его движения были ловкими и немного напоминали технику меча Даньцин государства Дунли, однако намеренно оставляли множество прорех, на что смотреть было мучительно. Лю Цюэдань наконец отложил письмо из дома, которое уже затёр до пожелтевших и скрученных краёв. Не выдержав, он сделал несколько замечаний, указал на разрывы между связками движений и исправил ошибки. Помня, вероятно, что Чэнь Инци однажды спас ему жизнь, он объяснял очень подробно, ничего не скрывая, даже рассказал способы противодействия. Чэнь Инци повторил всё заново и с приятным удивлением сказал: — После ваших указаний всё и правда стало намного связнее. Лю Цюэдань слегка покачал головой. — Твоя техника и без того неплоха. Даже без моих слов ты бы сам понял всё через несколько дней. Заметив, что Чжао Юйчжан тоже смотрит с интересом, Чэнь Инци улыбнулся: — Наследный принц Юйчжан, я слышал, что ваша Божественная техника меча Уюнь тоже превосходна. Почему бы вам не наставить меня? Чжао Юйчжан скрестил руки на груди и прислонился к колонне галереи. — Сам сказал, что это Божественная техника меча. Как такой мужчина, как я, может её практиковать? Но если тебе нужен наставник, я могу найти настоящего мастера. Чэнь Инци догадывался, о ком речь, но всё же нарочно спросил: — И кто же этот мастер? Чжао Юйчжан поднял подбородок, указывая назад. — Ну вот, стоит только заговорить, и он уже идёт. Сказав это, он ловко спрыгнул со ступеней и побежал к фигуре у ворот двора. — Цзюньнянь! Шан Цзюньнянь пришёл проведать Чжао Юйчжана, но не ожидал, что, едва войдя, снова увидит молодого стражника, который постоянно ошивался рядом с ними. Он и сам не понимал почему, но всегда чувствовал, что у этого человека недобрые намерения. Шан Цзюньнянь нахмурился, отвёл взгляд и поставил на стол короб с едой. — Сегодня выдалось немного свободного времени, я принёс вам сладости. Ешьте, пока горячие. В такие моменты Чжао Юйчжан был особенно счастлив. В отличие от Лю Цюэданя, у которого были письма из дома, или Гунсунь Ую, которому было о ком скучать, лишь приход Шан Цзюньняня доказывал ему, что он не забыт всеми. Чжао Юйчжан запихнул в рот кусок сладости и указал на Чэнь Инци неподалёку. — Цзюньнянь, его техника меча застопорилась. Ты ведь когда-то был Патриархом Меча, дай ему пару наставлений. Шан Цзюньнянь достал из короба подогретый кувшин вина и спокойно произнёс всего два слова: — Не могу. Его ответ прозвучал спокойно, без малейших раздумий, и он даже не взглянул на Чэнь Инци. К счастью, голос его был негромким, иначе стало бы довольно неловко. Чжао Юйчжан сел рядом с каменным столом, приподнял полы одежды и вздохнул: — Ладно, ладно, забудем. Я и так знал, что ты не согласишься. Неужели нельзя было сказать помягче? Он ведь неплохой человек, часто заботится о нас. Иначе я бы и рта не открыл. Шан Цзюньнянь подумал, что с тех пор как Чжао Юйчжан стал заложником Сяньлина, он словно с возрастом только глупеет. В его голосе прозвучала лёгкая насмешка: — Сердца людей скрыты за животом, их поступков не узнаешь. Даже самые близкие способны предать, что уж говорить о стражнике, которого ты знаешь всего ничего. Он сделал паузу и добавил: — Держись от него подальше, понял? Чжао Юйчжан рассмеялся, хотя в смехе слышалась горечь: — Это можно сказать и наоборот. Стражник, которого я знаю совсем недолго, готов мне помогать, а родные родители толкнули меня в огненную яму. Забавно, не так ли? Он вдруг вспомнил кое-что: — Кстати, у тебя есть серебро? Одолжи немного. Шан Цзюньнянь нахмурился: — Зачем тебе серебро? Здесь тебе всё равно негде его тратить. Чжао Юйчжан встряхнул рукавами, показывая пустые карманы: — Ты прекрасно знаешь, когда мы с тобой покидали Уюнь, те люди кланялись сильным и топтали слабых, нам не позволили взять ничего с собой. Да и нефритовых подвесок или амулетов от родителей у меня нет. Я часто прошу Чэнь Инци приносить мне всякое и чувствую себя неловко. С юности он был нелюбимым внебрачным сыном. Даже став наследным принцем, особой любви не получил. Когда другие братья уже учились грамоте и упражнялись с мечом, он не мог даже прикоснуться к приличному оружию. Сердечное писание Патриарха Меча передавалось только наследнику, а после того как Чжао Юйчжан стал наследным принцем, его не успели обучить Божественной технике меча и сразу отправили заложником в Сяньлин. Поэтому всякий раз, когда Чэнь Инци просил у него наставлений в фехтовании, он начинал мяться и запинаться. Услышав это, Шан Цзюньнянь машинально потянулся в рукав, но тот оказался пуст. Только тогда он вспомнил, что уже давно не держал серебра в руках. — У меня тоже нет. Ему самому деньги были не нужны, ведь Лу Янь заранее готовил для него всё до мелочей. Разумеется, серебра при нём не водилось. — Если хочешь что-нибудь поесть, просто скажи слугам. Они не откажут. Зачем просить какого-то стражника приносить тебе еду? Чжао Юйчжан украдкой взглянул на Шан Цзюньняня: — То, что тебе нравится втыкать цветы в коровий навоз, ещё не значит, что всем это по душе. Мне просто не нравятся вещи из дворца князя Фэнлина. Разве это преступление? Шан Цзюньнянь нахмурился ещё сильнее: — Он не коровий навоз. Пусть в глазах других у Лу Яня было бесчисленное множество недостатков, но раз уж он сам решил следовать за ним, ему не нравилось, когда кто-то так оскорблял его. Чжао Юйчжан подумал, что Шан Цзюньнянь и впрямь его защищает. И без того недовольный тем, что близкого друга у него отняли, он не смог удержаться от колких слов: — Если твой навоз так хорошо к тебе относится, почему же не дал тебе мешок серебра? Лицо Шан Цзюньняня потемнело. — Ты!.. Чэнь Инци, стоявший поодаль и украдкой наблюдавший за ними, вдруг заметил, что между этими двумя вот-вот вспыхнет серьёзная ссора. Он поспешно подбежал, пытаясь их разнять: — Эй, эй, эй, что происходит? Только что всё было нормально, почему вы вдруг ругаетесь? Шан Цзюньнянь холодно скользнул по Чэнь Инци взглядом, без всякой причины испытывая всё большую неприязнь к этому стражнику неизвестного происхождения. — А тебе какое дело?!