Игра на выживание в садистском романе

Небо было затянуто тучами, дождь со снегом сыпал без конца. В такие пронизывающе-холодные дни каждый день гонцы Алых Перьев на быстрых конях мчались во весь опор через городские ворота, копытами разбивая лёд, словно Бессмертное царство уже стояло на грани распада. — Срочный доклад! Уюнь ведёт триста тысяч отборных воинов и наступает с юга. Прорваны три перевала — Цзюхуа, Сифэн и Чанлин уже пали! — Срочный доклад! Тяньшуй ведёт сто тысяч железной конницы и атакует с севера, уже перейдя перевал Лунся! — Срочный доклад! Дунли ведёт четыреста тысяч войск с востока и движется прямо к столице! Одно донесение за другим ложились на императорский стол, окончательно ошеломляя только что взошедшего на трон Лу Мана. Когда он услышал, что элитные войска Дунли идут прямо на столицу, от страха он рухнул с драконьего трона. Некогда шумный и процветающий императорский двор превратился в котёл кипящей каши. Все оказались в смертельной опасности. Объединённые силы трёх государств, восемьсот тысяч воинов, явно пришли подготовленными. Бессмертное царство в это время страдало от снежного бедствия, испытывало нехватку продовольствия и солдат, а при дворе почти не осталось способных полководцев. В лучшем случае можно было собрать менее двухсот тысяч войска. Как такими силами противостоять ударам с трёх сторон? Перевес был слишком велик. Лу Ман не имел возможности отправить армию на сопротивление. Он и сам когда-то водил войска в бой, так как мог не понимать, чем это грозит? Если бы враг был один, ещё можно было бы сражаться. Но теперь против них выступили сразу трое. Бессмертное царство было обречено на поражение. Лу Ман сжал кулак и с силой ударил им по столу. Стиснув зубы, он выдавил: — Отправить послов просить мира! Какие бы условия они ни выдвинули, заставьте их отвести войска! Раз воевать невозможно, оставалось только просить мира. Точно так же когда-то, когда Бессмертное царство объединяло двенадцать континентов, прочие государства тоже смиренно склоняли головы. Однако Лу Ман недооценил их ненависть и решимость уничтожить Бессмертное царство. Императорский двор отправил троих послов просить мира, но тех обезглавили ещё до того, как они успели войти в военный лагерь. Их головы залили известью для сохранности, уложили в парчовую шкатулку и в спешке отправили обратно за восемьсот ли. Три головы аккуратно лежали на императорском столе, повергнув двор в ужас. Теперь даже трёхлетний ребёнок знал, что Бессмертное царство вот-вот падёт. Когда-то шумные улицы опустели. Толпы беженцев, собрав пожитки, устремлялись на запад, и повсюду царила мрачная картина запустения. *** — Похоже, мне уже не придётся хлопотать, чтобы отправить тебя обратно в Уюнь. Войска Чжао Юйчжана скоро сами войдут в столицу. Снаружи царила паника, но во дворце князя Фэнлина по-прежнему стояла мёртвая тишина. После восшествия на трон Лу Ман перечислил целый ряд обвинений и заточил Лу Яня в поместье, намереваясь следующей весной сослать его обратно в удел. Если бы он не опасался половины тигриного военного жетона, Лу Янь, вероятно, давно бы лишился жизни. Лу Янь носил траурные одежды и, следуя установленным правилам, оплакивал покойного императора. Каждый день он должен был становиться на колени перед установленной в поместье поминальной табличкой и сто раз читать сутры, питаясь лишь постной пищей. Он редко одевался так просто. Когда Лу Янь, закрыв глаза, стоял на коленях, а дым благовоний клубился вокруг него, в его бровях и чертах появлялось сострадание человека, прошедшего через все превратности жизни. Шан Цзюньнянь подошёл сзади и без всяких эмоций спросил: — Покойного императора уже похоронили, а Лу Ман не позволил тебе присутствовать. Ты не злишься на него? Лу Янь улыбнулся: — Когда человек умирает, это всё равно что гаснет лампа. Правила придуманы лишь для живых, чтобы смотреть на них. Присутствуешь ты или нет, не имеет большого значения. Когда в будущем умру я, будет то же самое. Даже если кто-то истолчёт мои кости в пыль, я всё равно этого не увижу. Шан Цзюньнянь нахмурился: — Если тебе безразличны правила, тогда зачем ты каждый день приходишь сюда читать сутры и молиться? Лу Янь наконец открыл глаза. — Мой отец всю жизнь сражался, создав непревзойдённые заслуги. Даже на смертном одре он всё ещё тревожился о том, что у государства нет достойного преемника. Всё это сводится к тому, что я, как сын, оказался непочтительным. Теперь всё, что я могу для него сделать, лишь это. Лу Янь действительно был очень печален. Таков был искренний вывод Шан Цзюньняня после наблюдений. Когда Лу Янь вернулся из дворца, он заперся у себя в комнате и не выходил целые сутки. Для других страна всего лишь сменила правителя, но для него самого это означало потерю уважаемого отца. В этом мире больше не осталось никого, кто любил бы его безусловно так же, как любил император. Лу Янь стоял на коленях перед поминальной табличкой и вдруг заметил, как рядом на пол легла тень. Шан Цзюньнянь неожиданно приподнял полы одежды и медленно опустился на колени на подушку рядом с ним. Лу Янь вздрогнул от удивления и инстинктивно протянул руку, пытаясь остановить его: — Ты не подданный Бессмертного царства, тебе не нужно становиться на колени. Но Шан Цзюньнянь сказал: — Князь Фэнлин, в этом мире, помимо близких друзей, что разделяют сердце и душу, существуют и враги, которыми я искренне восхищаюсь. Я родился чиновником, но всегда имел высокие устремления. В прошлом, когда я служил правителю Уюня, я тоже мечтал оставить своё имя в истории и помочь ему объединить мир. Увы, государь оказался глуп, а я всю жизнь доверял не тому человеку, потому одна ошибка породила другую… Твой отец был единственным императором в истории, сумевшим подчинить себе двенадцать континентов. Хотя я ненавижу его, он достоин моего уважения куда больше, чем большинство людей этого мира. Я бесчисленное множество раз думал, что если бы я был не человеком Уюня, а министром Бессмертного царства, сложилось бы всё иначе? Способный канцлер, не встретивший мудрого правителя, и мудрый правитель без стратега рядом, и то и другое становится сожалением на всю жизнь. Император чрезвычайно остерегался Шан Цзюньняня, но в каком-то смысле это тоже было формой признания. Лишь сегодня, перед поминальной табличкой, Лу Янь наконец узнал о боли, которую Шан Цзюньнянь скрывал долгие годы. — Прошлое уже не удержать, настоящее полно бед. Эта жизнь уже подошла к концу, размышлять о другом исходе, лишь прибавлять себе забот. Возможно, в следующей жизни всё сложится иначе… Состояние ног Шан Цзюньняня становилось всё хуже. Ему было трудно сгибаться, и долго стоять на коленях он не мог. Увидев это, Лу Янь поднялся с подушки, протянул руку и помог ему встать. — Пора на иглоукалывание. Императорский лекарь скоро придёт, сначала отнесу тебя обратно в комнату. Сказав это, он слегка наклонился и сразу поднял мужчину на руки, направившись в спальню. Проходящие слуги давно к этому привыкли. Что бы ни происходило в последнее время, Лу Янь всегда находил время следить за состоянием Шан Цзюньняня, словно тот стал единственным человеком, о котором он заботился. Хотя все слуги считали такую привязанность внезапной, ведь прежде один был высокородным князем, а другой томился в темнице, не видя дневного света. Их судьбы походили на две линии, которые никогда не могли пересечься. Шан Цзюньнянь не мог понять Лу Яня. Он позволил нести себя в комнату, и это слишком близкое действие, словно медленный яд, постепенно впиталось в их жизнь и стало привычкой. Шан Цзюньнянь внезапно спросил: — После того как они вторглись в Бессмертное царство, ты думал о собственной участи? Лу Янь опустил его на кровать, затем сам приподнял полы одежды и сел рядом. Подумав немного, он ответил: — Пытки, содрать кожу заживо, обезглавить и выставить голову напоказ? Шан Цзюньнянь не понимал, почему Лу Янь так спокоен. Его тёмные глаза пристально смотрели на собеседника, словно пытаясь заглянуть в самое сердце. Нахмурившись, он спросил: — Ты не боишься смерти?! Лу Янь повернул голову к окну, за которым лежал заснеженный пейзаж, улыбнулся и произнёс слова, которых Шан Цзюньнянь не понял: — Я уже умер. Императорский лекарь пришёл проверить пульс Шан Цзюньняня. Его густо сведённые брови так и не разошлись. Он медленно вонзал серебряные иглы в ноги Шан Цзюньняня, пытаясь облегчить боли, вызванные холодом, но это было всё равно что тушить пожар чашкой воды. У Лу Яня были дела, и он ненадолго ушёл, оставив их вдвоём. Шан Цзюньнянь взглянул на побелевшие волосы лекаря, закрыл глаза и хрипло произнёс: — В последнее время у меня болят внутренности, а лекарства не помогают. Лекарь не смел смотреть ему в глаза. — У молодого господина повреждены внутренние органы. Боль, вероятно, вызвана зимним холодом, проникшим в лёгкие. Позже я выпишу укрепляющий рецепт и возможно, он немного облегчит страдания. Шан Цзюньнянь не смог сдержать несколько глухих кашлей. К горлу подступил сладковатый привкус крови, который он силой подавил. — Князя Фэнлина здесь нет. Скажи правду, сколько мне осталось? Из-за этих слов в комнате воцарилась тишина. Лекарь бросил взгляд на дверь. Убедившись, что Лу Яня действительно нет, он наконец тихо сказал: — Если питать вас редкими небесными сокровищами, возможно… до начала следующей весны. Шан Цзюньнянь замер. Неужели осталось всего три месяца? — Сейчас я едва держусь за жизнь. Не могу встать с постели, не могу вынести даже ветра. Даже проживи я ещё десять или сто лет, всё равно останусь калекой. Есть ли у тебя лекарство, которое позволит мне выглядеть как обычному человеку, пусть даже проживу после него лишь три дня? Лекарь уловил скрытый смысл его слов и внутренне содрогнулся. — Такое лекарство есть. Но оно сократит срок жизни. Если вам осталось два месяца, после него останется только половина. На лице Шан Цзюньняня появилось необычайное облегчение. — Тогда приготовь его. Только не говори ему. Иначе мне будет больно каждый день, а он будет каждый день докучать тебе. Нам обоим это ни к чему. Лекарь тихо согласился, убрал серебряные иглы и медленно вышел из комнаты с ящиком лекарств за спиной. Он думал, что подобное возможно лишь в поместье князя Фэнлина. В обычной семье Шан Цзюньнянь не смог бы продлить себе жизнь и на полчаса. *** Лу Янь всё ещё ничего не знал о случившемся во внутреннем дворе. Он только что получил известие, прошлой ночью мятежные войска прорвали ещё семь застав и, словно бушующее пламя, продолжили наступление. Теперь они стояли менее чем в ста ли от имперской столицы Бессмертного царства, и их вступление в город было лишь вопросом времени. Евнух Хэ привёл в зал группу мёртвых стражей, и все они стояли на коленях, жалобно умоляя: — Ваше Высочество, скорее собирайтесь и уходите вместе с этим старым слугой. Перед смертью император приказал мне любой ценой обеспечить вашу безопасность. Бессмертное царство уже явно не удержится. Минувшей ночью князь Наньсюнь тайно увёл свои отборные войска и бежал на запад. Императорский двор теперь лишь пустая оболочка! Он по привычке называл покойного императора Владыкой, а Лу Мана — князем Наньсюнем. Возможно, в глубине души все считали, что лишь умерший император достоин звания государя. Лу Янь не проявил ожидаемой паники. Он медленно прошёлся перед евнухом Хэ, взглядом скользя по склонённым лицам. Это были люди Сяньлина, которые совсем скоро готовы были до последнего вздоха защищать его и погибнуть в жёлтых источниках. — Вы… Лу Янь долго молчал, прежде чем наконец произнёс: — Вам всем следует разойтись. Евнух Хэ в потрясении поднял голову и увидел, как Лу Янь внезапно приподнял полы одежды и сам опустился перед ними на колени. Евнух Хэ поспешно кинулся его удерживать: — Ваше Высочество, нельзя! Верные стражи тоже разом отвернулись: — Ваше Высочество, нельзя! Не обращая внимания на попытки поднять его, Лу Янь поднял руку, велев всем отступить. Лицо его оставалось спокойным. — Смена власти обычное дело. Бессмертное царство столько лет властвовало над миром, теперь настал черёд другого занять трон. Такова воля небес, человеку её не изменить. Сын Неба охраняет врата государства, а государь умирает за страну. Пусть я не Сын Неба, но во мне течёт кровь императорского рода Лу. Сейчас мне надлежит пожертвовать собой ради страны. Не стоит вам растрачивать здесь свои драгоценные жизни. В казне ещё осталось немного ценностей. Каждый может взять по тысяче лянов серебра и идти своей дорогой. С этого дня вы больше ничьи слуги и ничьи верные стражи. Живите спокойно как простые люди. Евнух Хэ не мог сдержать слёз. — Ваше Высочество! Лу Янь взял его старую руку в свою. — Евнух Хэ, ты заботился обо мне много лет. Если назвать тебя семьёй, это не будет преувеличением. Теперь я поручаю тебе ещё одно дело… После смерти императора столица была переведена на военное положение. Храмы и святилища должны были ударить в колокола тридцать тысяч раз в знак государственного траура. Под далёкий и тяжёлый звон траурных колоколов люди в панике разбегались, спасая свои жизни. Однако гибель государства пришла быстрее, чем кто-либо ожидал. Ещё не успели затихнуть последние отзвуки траурного звона, как десятки тысяч закованных в железо всадников уже ступили на землю Сяньлина. Лу Янь распустил всех людей из дворца Фэнлина. Сам он, всё ещё в простой траурной одежде, стоял на коленях перед поминальной табличкой покойного императора. Справа от него спокойно лежал меч, и неизвестно, предназначенный он для убийства врагов или для собственной смерти. Лу Янь знал, что Сяньлин уже пал. Даже за плотно закрытыми воротами нетрудно было представить оглушительный шум битвы снаружи. К счастью, он заранее велел евнуху Хэ увести Шан Цзюньняня, чтобы тот не разделил их судьбу из прошлой жизни. Тот, кто первым покорит Сяньлин, станет царём. Тот, кто захватит Срединную землю, станет следующим владыкой двенадцати континентов. Уюнь, Дунли и Тяньшуй в один миг были союзниками, а в следующий — врагами, готовыми биться насмерть за тот трон. Но был у них и общий враг, которого они ненавидели до глубины души. — Сяньлин пал, новый государь восстанет! Кто схватит живым князя Фэнлина Лу Яня, получит титул хоу и десять тысяч золотых! После вступления мятежных войск в город часть устремилась ко дворцу, а другая понеслась прямо к резиденции Фэнлина. Они выкрикивали лозунги, глаза их налились кровью от жажды убийства. Когда-то роскошное поместье после грабежа и разорения стало неузнаваемым. Но Лу Яня нигде не было. Военачальник, возглавлявший отряд, повёл людей к уединённому буддийскому залу. Во дворе стояла тишина. Снег укрыл землю белым покрывалом, а по середине дорожки тянулась отчётливая цепочка следов. — Князь Фэнлин Лу Янь наверняка прячется здесь! Военачальник обнажил длинный меч и двинулся вперёд, но в конце коридора внезапно появилась высокая фигура. Это был молодой мужчина с чёрно-золотым мечом в правой руке. Лицо его было бледным, тело худым и слабым, но от него исходила аура обнажённого клинка, которую невозможно было скрыть. Он шёл по снегу, и кроваво-красная кисть на рукояти меча мягко покачивалась в такт шагам, пока наконец не замерла. Военачальник сузил глаза. Этот человек казался ему смутно знакомым, но он никак не мог вспомнить, где видел его раньше. — Кто ты такой?! «Шух…» Шан Цзюньнянь медленно вынул меч из ножен. Лезвие было холодным, словно вода, и мерцало ледяным светом, отчётливо отражая его острый тёмный взгляд. Голос его звучал безразлично, без малейших чувств: — Не нужно вопросов. Если хотите его жизни, приходите и убейте нас. Военачальник вдруг холодно рассмеялся. — Так ты сообщник мятежника. Не вини меня в жестокости, раз сам ищешь смерти. Убить его! Стоявшие позади солдаты мгновенно ринулись вперёд, намереваясь лишить его жизни. Но фигура Шан Цзюньняня мелькнула, и он ловко ворвался в самую гущу. Его меч взметнулся в воздухе так быстро, что оставлял лишь послесвечение. Лицо Шан Цзюньняня было суровым, он уже забыл о собственных ранах. Он стремительно разил врагов одного за другим. Горячая кровь брызгала ему на лицо, становясь единственным теплом этого снежного дня. Стрелы пронзали тело, но боли он уже не чувствовал. Трупы падали один за другим, быстро заполняя двор. Голос военачальника дрогнул от ужаса, он не ожидал столь безумной резни. — Огненные стрелы! Быстро, огненные стрелы! Оставшиеся солдаты натянули луки, направив их на упрямую фигуру во дворе. Чёрные стрелы густой тучей, со свистом ветра, понеслись к нему, словно настоящая казнь тысячей мечей. «Бах!» В этот миг плотно закрытая дверь распахнулась, и белая фигура вырвалась наружу, заслонив собой Шан Цзюньняня. С огромным усилием человек взмахнул мечом, отбивая летящие стрелы, одновременно отступая и втягивая Шан Цзюньняня обратно в буддийский зал. Резные створки мгновенно покрылись дырами. — Разве я не велел тебе уйти домой?! Почему ты вернулся?! Лу Янь схватил Шан Цзюньняня за плечи и закричал. Его прежнее спокойствие исчезло без следа. Глаза покраснели и увлажнились. Видя стрелы, пронзившие тело Шан Цзюньняня, он дрожал, не понимая, как всё дошло до этого. Шан Цзюньнянь выплюнул полный рот крови. Лицо его стало серым, как пепел. Последняя сила, державшая его на ногах, исчезла, и теперь он уже не мог удержать меч. Тот со звоном упал на пол. Он беззвучно шевельнул губами, кадык дрогнул, слова выходили слабыми и невнятными: — Я… Лу Янь сдерживал слёзы так сильно, что на лбу вздулись жилы. Он наклонился к самым губам Шан Цзюньняня и услышал: — У меня… нет дома… Лу Янь закрыл глаза. Горячие слёзы упали прямо на лицо Шан Цзюньняня. — Зачем ты спас меня? Взгляд Шан Цзюньняня на миг расфокусировался. Возможно, даже он сам не знал ответа. После долгой паузы он спросил: — Лу Янь… почему ты спас меня?.. Я изначально ненавидел тебя… Ненавидел настолько, что хотел вырвать ему сухожилия, содрать кожу, пожрать его плоть и кровь, и всё равно не утолить ненависть. Человек сходит с ума, если просидит десять дней в тёмной камере без света. Шан Цзюньнянь провёл там целых пять лет. Каждую минуту он надеялся, что кто-то придёт и спасёт его. И вытащил его из ада именно тот человек, которого он ненавидел сильнее всего. — Я хотел уйти… но идти было некуда… потому и вернулся… Сяньлин держал меня в плену половину жизни… не думал, что умру, так и не выбравшись… кхе… кхе… Кровь беспрестанно подступала к его губам, и говорить становилось всё труднее. Он крепко вцепился в ворот Лу Яня, словно всё ещё желая услышать ответ. Но зрение постепенно мутнело и гасло. Те прекрасные острые глаза, похожие на глаза лисицы, медленно теряли свет. — Ха… Две резные деревянные двери под градом стрел начали шататься. Сквозь щели проникали холодный ветер и снег, снежинки падали внутрь буддийского зала. Статуя божества сострадательно взирала на хаос внизу. Курильницы и свечи перед алтарём опрокинулись на пол, поджигая белые занавеси. «Бум!» Пламя взметнулось к небу, поглощая весь храм яростным огнём. Лу Янь, обнимая тело Шан Цзюньняня, медленно опустился на колени перед статуей. Он позволил огню взбираться по рукавам своей одежды. Его красивое лицо в пляшущем свете казалось особенно благоговейным. С покрасневшими глазами он тихо прошептал: — Будда… будет ли у нас ещё одна жизнь? Божество молчало. Тогда он спросил снова: — Система… могу ли я вернуться? Те, кто находился снаружи, не знали, что происходит внутри. Они в панике пытались потушить пожар, но балки дверей и столбы один за другим рушились, не позволяя никому приблизиться. В полубреду Лу Яню казалось, будто снаружи доносятся разрывающие сердце крики. Обернувшись, он увидел нескольких солдат, удерживающих молодого императора в доспехах, поразительно похожего на Чжао Юйчжана. Тот с налитыми кровью глазами яростно ругался: — Сволочи! Кто позволил вам пускать стрелы?! Я убью вас! Убью всех вас!! Быстро идите внутрь и спасайте его!! Скорее!! Шан Цзюньнянь!! Выходи!! Он в отчаянии кричал, беспомощно глядя, как храм рушится, не в силах даже устоять на ногах. В это время у лунных ворот появились ещё двое. Военачальник почтительно доложил им: — Ваше Величество, князь Фэнлин Лу Янь сжёг себя внутри храма. Лю Цюэдань нахмурился и равнодушно произнёс: — Позволить ему умереть так быстро, слишком лёгкая участь для него. Гунсунь Ую, услышав это, ничего не сказал. С его лица давно исчезла детская наивность, уступив место юношеской остроте. Подняв взгляд, он увидел вдали небо, охваченное пламенем, которое пожирало белую фигуру мужчины. В тумане ему почудилось, будто тот человек оглянулся на него. И это вызвало странное чувство знакомости. Будто бушующий огонь вдруг превратился в дождливое небо, а холодный и безмолвный храм, в переправу, усыпанную опавшими персиковыми лепестками. На коне сидела фигура, обернувшаяся к нему с улыбкой. Лица было не разглядеть, но улыбающиеся глаза были удивительно красивы. Странное чувство знакомости. Гунсунь Ую закрыл глаза и покачал головой. — Когда человек умирает, это всё равно что гаснет лампа. Пусть будет так. Он вновь открыл глаза, и увидел, как в огонь внезапно метнулась тёмная тень. Она двигалась так быстро, что почти невозможно было различить её очертания. Словно… Сердце?