Социальная мимикрия

Тишина, воцарившаяся в комнате 221 после оранжереи, была иного качества. Это была не прежняя, комфортная для Уэнсдэй тишина одиночества, а густая, тяжёлая субстанция, наполненная невысказанными словами и эхом учащённого дыхания, застрявшего между ними. Воздух казался электризованным, и даже стёртая меловая линия на полу теперь напоминала не границу, а линию фронта, прочерченную по самому нерву. Уэнсдэй Аддамс объявила тактическое отступление. Её половина комнаты была пуста с раннего утра до поздней ночи, ведь она проводила всё время в библиотечных катакомбах, в самых заброшенных углах оранжереи, где даже растения казались более общительными, чем она, или в фехтовальном зале, доводя тело до изнеможения, чтобы ум наконец отключился и перестал прокручивать один и тот же, предательский момент: тепло Энид, её сбивчивое дыхание, её взгляд, полный не страха, а вызова и… понимания. Она анализировала инцидент с холодной, почти садистичной точностью, как вскрывала бы труп. Факт: её реакция на падение Энид была мгновенной и неосознанной. Инстинктивной, примитивной. Факт: физический контакт вызвал не ожидаемое отторжение, а масштабный сбой в сенсорном восприятии, сопровождаемый такими показателями, как тахикардия и повышенное потоотделение. Факт: её последующее поведение — агрессия, попытка доминирования — была классической защитной реакцией испуганного животного, загнанного в угол. Вывод был неизбежен, унизителен и потому неприемлем: она испугалась. Не Энид. А той тёмной, хаотичной части себя самой, которая откликнулась на её прикосновение не с отвращением, а с чем-то иным. С чем-то диким и жаждущим, что грозило нарушить все её безупречно выстроенные внутренние порядки и защиты. Энид, в свою очередь, переживала кризис иного рода. Её мир, обычно такой яркий, шумный и открытый, сжался до четырёх стен их комнаты, наполненных призраком Уэнсдэй. Она пыталась вести себя как обычно — болтать с подругами в столовой, делать уроки, но её мысли постоянно, по спирали, возвращались к тому моменту на мху. К весу Уэнсдэй на себе, к её глазам, в которых горел не холодный огонь анализа, а что-то первобытное, настоящее и пугающе уязвимое. Она чувствовала себя обожжённой насквозь. Радужный оптимизм столкнулся с интенсивностью, которую не мог поглотить или отразить. Дошло до того что она боялась увидеть Уэнсдэй. Боялась, что та одним ледяным взглядом уничтожит хрупкую, безумную надежду, зародившуюся в оранжерее. И в то же время отчаянно, до физической боли, жаждала этого взгляда — любого, лишь бы он был направлен на неё. Поздним вечером Уэнсдэй вернулась, когда Энид уже лежала в кровати, притворяясь спящей. Она прошла на свою половину, не включая свет, не издав ни звука, растворяясь в тенях, как часть их. Но Энид слышала, как та снимает тяжёлые ботинки, как ложится на кровать, не шелохнувшись. И слышала, как спустя долгое время после того, как свет луны уже залил комнату серебром, её дыхание всё ещё оставалось ровным, слишком контролируемым, чтобы быть дыханием спящего. И на следующий день избегание превратилось в продуманную систему, в изощрённый ритуал взаимного уклонения. Они двигались по академии, как два отталкивающихся магнитных полюса, вычерчивая невидимые геометрические фигуры в пространстве. Уэнсдэй виртуозно выбирала маршруты, чтобы не пересекаться, её чёрный силуэт мелькал в конце коридоров, словно призрак. Энид, завидев её, делала вид, что увлечена разговором с кем-то или резко сворачивала в ближайший класс, прижимая к груди книги, как щит. На уроке истории они сидели по диагонали, через весь класс. Уэнсдэй — у окна, уставившись в него с таким видом, будто рассчитывала траекторию падения астероида прямо на здание «Невермора». Энид — у самой двери, сгорбившись над тетрадью и рисуя на полях беспорядочные, нервные каракули — чёрные спирали и завитки, удивительно напоминающие пряди чьих-то волос. Горькая ирония заключалась в том, что их молчаливая, напряжённая вражда лишь подливала масла в огонь слухов. «Определённо, любовная ссора», — перешёптывались за их спинами. «Наверняка Аддамс её довела». Они и не подозревали, насколько близки были к правде, и насколько она была сложнее их домыслов. К вечеру второго дня напряжение достигло точки кипения. Энид чувствовала, что сходит с ума в этой тишине, в этом хождении по кругу. Ей нужно было что-то сказать. Что-то, что вернуло бы их в какое-то, пусть и хрупкое, подобие нормальности, даже если этой нормальности между ними никогда не существовало. Ей нужен был предлог. Уэнсдэй вернулась в комнату раньше обычного, застав Энид врасплох. Та сидела на кровати, обняв колени, и смотрела в пустоту. Уэнсдэй прошла на свою территорию, не глядя на неё, и встала у стола, бесцельно перелистывая страницы своего романа, будто проверяя не исчезли ли страницы. Но буквы расплывались перед глазами, превращаясь в абстрактные узоры. Она ощущала присутствие Энид за спиной, как физическое давление, как сейсмический толчок, предвещающий извержение. И тогда Энид, собрав всю свою волю в кулак, нарушила тишину. Её голос прозвучал тихо, но с неестественной чёткостью, разрезая тяжёлый, неподвижный воздух. — Нам нужно поговорить. О танце. Уэнсдэй замерла. Страница так и осталась неперевёрнутой. — О танце, — повторила она без выражения, не оборачиваясь, вкладывая в это слово всю возможную степень абсурда. — Да. На балу Лунного Цветка. Нам же придётся танцевать вместе… Как… пара. Уэнсдэй медленно, как автомат, повернулась. Её лицо было безупречной каменной маской, но в уголках сжатых губ таилось крошечное, почти невидимое напряжение. — Я не танцую, Синклер. Я перемещаюсь в пространстве с определённой целью. Танец — это бесцельное перемещение, имитирующее брачные ритуалы приматов. — Все танцуют на балу Лунного Цветка! — парировала Энид, поднимаясь с кровати. Она старалась говорить уверенно, но пальцы её нервно теребили подол розового свитера, вытягивая нитки. — Это часть… спектакля. Если мы не будем танцевать, все сразу подумают, что мы в ссоре. Или что наш союз — фарс. И тогда директор Уимс снова будет задавать неудобные вопросы. Она произнесла это последнее предложение как козырной туз, зная, что Уэнсдэй ненавидела необходимость объяснений и повторных разбирательств больше всего на свете. Уэнсдэй смотрела на Энид несколько долгих, тягучих секунд. Та стояла посреди своей яркой, залитой светом гирлянд половины, похожая на испуганную, но решительную птичку, готовую в любой момент взлететь или ринуться в бой. — Танцы — это ритуализированное спаривание под примитивные, повторяющиеся ритмы, — заявила она, поджимая губы. — Это просто музыка и движение, Уэнсдэй! — выдохнула Энид, и её отчаяние начало прорываться наружу, окрашивая голос в дрожащие нотки. — Это не… это не как тогда в оранжерее. Это просто танец. По договору. Деловая необходимость. Она произнесла это слово — «договор» — и оно повисло в воздухе, звуча фальшиво, жалко и неубедительно. Обе знали, что никакой договор, никакой протокол уже не мог описать или вместить то, что происходило между ними. Договор был мёртв. Они убили его в оранжерее. Уэнсдэй издала короткий, резкий звук, похожий на вздох. Но это был не её обычный, театрально-раздражённый вздох. Это был звук капитуляции. Не перед Энид, а перед неизбежностью логической цепочки, которую та выстроила. — Хорошо, — сказала она, и это слово прозвучало как приговор, вынесенный ей самой себе. — Мы будем танцевать. Но я предупреждаю, мои способности к «ритмизированному спариванию» ограничены базовыми функциями двигательного аппарата. Я не несу ответственности за нанесённые твоим стопам травмы. — Я научу тебя, — быстро, почти захлёбываясь, сказала Энид, и в её глазах вспыхнула крошечная, но упрямая искорка надежды. — Это легко. Я всё покажу. Она сделала шаг вперёд, пересекая несуществующую, но ощутимую нейтральную территорию. Уэнсдэй не отступила, но её поза стала ещё более жёсткой, будто её высекли из цельного куска мрамора. И в этот момент, под взглядом бездонных чёрных глаз, они обе поняли истинную суть этого разговора. Разговор о танце — это лишь ширма. Тонкий, прозрачный предлог. Первый шаг к тому, чтобы снова оказаться рядом. Чтобы снова прикоснуться друг к другу, но на этот раз по взаимной, пусть и невысказанной, договорённости, под прикрытием «репетиции». И от этой осознанной, рискованной игры воздух в комнате снова стал густым и тяжёлым, но теперь в нём витало не только напряжение, но и тревожное, пьянящее предвкушение. Слово «танец» повисло в воздухе, превратившись из абстрактной угрозы в неизбежную, осязаемую реальность. Уэнсдэй стояла на своей стороне комнаты, ощущая каждый мускул, напряжённый до предела, как струна. Энид, внезапно охваченная нервной энергией, засуетилась, пытаясь превратить эту неловкость в действие. — Хорошо! — выпалила она, слишком громко и слишком бодро. — Так… нам, конечно же, нужна музыка. Без музыки это будет выглядеть как… странная лечебная гимнастика. Она схватила свой телефон, и её пальцы затряслись, с трудом попадая по иконкам. Уэнсдэй наблюдала за этой суетой с тем же отстранённым выражением, с каким изучала бы агонию редкого вида насекомого — с холодным, неотрывным, почти научным интересом. — Я предупреждаю, Синклер, не включай что-то отвратительно бодрое и жизнеутверждающее, — произнесла она, и её голос прозвучал как скрип несмазанной двери в заброшенном склепе. — Мой организм может отреагировать анафилактическим шоком. — Не бойся, я всё продумала, — пробормотала Энид, лихорадочно прокручивая плейлисты. Она искала что-то конкретное, то что не было бы её обычным залихватским поп-хитом, но и не погружало бы их в абсолютный готический мрак, который мог бы спровоцировать Уэнсдэй на ещё большее отчуждение. Наконец, она нашла это — композицию с мрачноватым, гипнотизирующим битом, медленным, тягучим вокалом и скрипучими, меланхоличными гитарами. Это была музыка, балансирующая на грани. Не радуга, но и не полночь. Скорее, глубокие, бархатные сумерки. Первый же звук, прорвавший тишину, заставил Уэнсдэй едва заметно вздрогнуть — не от испуга, а от смутного признания. Это было… терпимо. Более чем терпимо. — «A Forest» группы The Cure, — безразлично констатировала она, мгновенно узнав композицию. — Предсказуемый, но адекватный выбор. Восьмидесятые были неплохим десятилетием для музыкальной меланхолии. Энид выдохнула с облегчением, которого сама не ожидала. Её плечи немного опустились. —Я… я думала, тебе не понравится. В смысле… что ты станешь протестовать. Она поставила телефон на тумбочку, отрегулировав громкость, и музыка заполнила пространство, странным, почти мистическим образом гармонируя и с готическим, упорядоченным порядком на половине Уэнсдэй, и с ярким, эмоциональным хаосом на её собственной. — Итак, — Энид сделала шаг вперёд, на «нейтральную территорию», которую когда-то так тщательно обозначала меловая линия. Теперь линии не было, но невидимый, наэлектризованный барьер ощущался физически. — Основа основ. Мы стоим… близко. Уэнсдэй не двигалась. Её руки были скрещены на груди в защитной позе. — Насколько «близко»? Уточни в сантиметрах и градусах допустимого наклона. — Близко-близко! — с отчаянием воскликнула Энид, разводя руками. — Как… как в оранжерее. Только без падения и последующего опрокидывания. При упоминании оранжереи воздух снова наслектризовался, словно перед ударом молнии. Уэнсдэй разжала руки, и они повисли вдоль тела неестественно прямо и скованно, будто привязанные к невидимым шинам. — Хорошо, — сказала Энид, пытаясь взять себя в руки и перевести всё в практическое русло. — Я… я положу руку тебе на талию. А ты… свою мне на плечо. Другую руку мы соединим. Вот. Она медленно, давая Уэнсдэй время отпрянуть, отчитать её или пронзить взглядом, подняла руку и осторожно, почти благоговейно, коснулась её талии, чуть выше бедра. Через тонкую ткань чёрного платья Уэнсдэй почувствовала исходящее от пальцев Энид тепло. Оно было таким же обжигающим, таким же живым и невыносимым, как и тогда, на мху. Уэнсдэй замерла, превратившись в статую. Её мозг, верный себе, тут же начал выдавать холодные, отстранённые наблюдения: «Температура ладони Энид приблизительно 36.6 градусов. Давление — 200-250 грамм. Лёгкая пульсация в кончиках пальцев свидетельствует о повышенном нервном возбуждении и выбросе адреналина». Но под этим спасительным слоем анализа клубилось и бушевало нечто иное — тот самый «сенсорный сбой», который парализовал её в оранжерее, то самое хаотичное цунами чувств, против которого у неё не было защиты. — Теперь твоя рука, — тихо, почти шёпотом, напомнила Энид. Её щёки пылали румянцем, видимым даже в тусклом свете. Уэнсдэй с механической, почти роботизированной чёткостью подняла правую руку и положила её Энид на плечо. Казалось, она боится, что от одного её прикосновения кость Энид рассыплется в прах, или же, наоборот, её собственная рука отомрёт. — А другую… — Энид осторожно, как обращаясь с хрупким артефактом, взяла её левую руку, разжала сжатые в бессознательном кулак пальцы и вложила в свою. Их ладони встретились. — Вот так. Их пальцы сплелись. Рука Энид была мягкой, живой, немного влажной от волнения. Рука Уэнсдэй — холодной, сухой и напряжённой, как у мраморной статуи, долгое время простоявшей на сквозняке. — Теперь… просто качаемся в такт, — прошептала Энид, сама едва двигаясь, загипнотизированная близостью. — Просто… прочувствуй ритм. Позволь ему вести. Уэнсдэй закрыла глаза на секунду, отсекая визуальные раздражители, чтобы полностью сконцентрироваться на звуке и тактильных ощущениях. Бит был размеренным, монотонным, как удары большого барабана на похоронах. Она сделала маленький, почти невесомый шаг с носка на пятку. Энид инстинктивно, как отражение, последовала за ней. Они не танцевали. Они просто стояли, едва заметно покачиваясь, их тела разделяли считанные сантиметры, но ощущались как пропасть и одновременно как неодолимый магнит. Музыка лилась, мрачная и пронзительно красивая, наполняя комнату эхом восьмидесятых и их общим, сбивчивым дыханием. — Видишь? Не так уж и страшно, правда? — выдохнула Энид, её голос дрожал, но в нём слышалась улыбка. — Страх — это рациональная реакция на реальную, идентифицированную угрозу, — парировала Уэнсдэй, не открывая глаз. Её голос был приглушённым, обращённым внутрь. — Это просто биомеханически неудобно. Как носить одежду, сшитую из стекловаты и крапивы. Но её рука в руке Энид понемногу, миллиметр за миллиметром, начинала расслабляться. Холодные, одеревеневшие пальцы чуть ослабили хватку, всё ещё сжимая, но уже не впиваясь в кожу, как когти. Её ладонь, лежащая на плече Энид, тоже стала чуть тяжелее, натуральнее, меньше напоминая искусственный протез. — Можно… можно попробовать сделать небольшой поворот? — осторожно, как сапёр, предложила Энид. — Очень медленный. Уэнсдэй кивнула, единственный резкий, короткий кивок. Энид мягко, почти неуловимо, направила её, и они медленно, неуверенно, как первые живые существа на земле, повернулись на месте. Пятка Уэнсдэй на мгновение зацепилась за край её же собственного коврика, и она слегка, почти незаметно, пошатнулась. Энид инстинктивно, рефлекторно подхватила её, притянув чуть ближе, чтобы сохранить равновесие. Их тела соприкоснулись по всей длине — от бёдер до грудных клеток. Уэнсдэй застыла, её глаза широко распахнулись, в них мелькнула паника дикого зверя, попавшего в капкан. Дыхание Энид перехватило, в груди что-то ёкнуло и замерло. Музыка продолжала играть, но они уже не слышали её. Весь мир сузился до этой единственной точки соприкосновения — линии тепла, мягкости и невыносимой реальности. Уэнсдэй не оттолкнула её. Она стояла, парализованная, позволяя этому теплу, этой податливой мягкости, этой ослепительной, шумной жизненной силе, исходящей от Энид, проникать сквозь слои ткани, сквозь кожу, прямо в остывшую, циркулирующую по её венам кровь. — Прости, — прошептала Энид, но не отпустила, её рука на талии Уэнсдэй не двигалась. Уэнсдэй медленно, очень медленно, как бы против собственной воли, опустила голову. Её лоб, холодный и твёрдый, почти коснулся тёплой ткани свитера на плече Энид. Это было не объятие. Это было… поражение. Безоговорочная капитуляция. Белый флаг, поднятый над руинами её крепости. — Молчи, — тихо, сдавленно просипела она, и её голос прозвучал хрипло, сорвавшись где-то глубоко внутри. — Просто… молчи. Ничего не говори. И они продолжали качаться. Уже не репетируя танец. Не исполняя пункты мёртвого договора. А просто стояли в центре комнаты, в призрачном свете луны и под звуки мрачной, завораживающей музыки, две половинки одного разбитого целого, которое так долго, яростно и отчаянно отрицало само своё существование. И в этой новой, зыбкой тишине, в этом почти что объятии, было больше правды, искренности и настоящего чувства, чем во всех их предыдущих словах и уловках, вместе взятых. Слово «молчи» повисло в воздухе не как приказ, а как заклинание, как последний барьер, призванный удержать этот хрупкий, невыносимо прекрасный миг от распада. И Энид подчинилась. Она молчала, чувствуя, как тяжёлая, прохладная голова Уэнсдэй всё ещё лежит у неё на плече, как её собственное сердце бьётся в унисон с её дыханием. Их тела, наконец, потеряли свою деревянную скованность, расслабились в этом немом, интуитивном танце, найдя общий, едва уловимый ритм, подсказанный скорее пульсацией в точках соприкосновения, чем музыкой. Композиция сменилась на другую, ещё более меланхоличную и протяжную. Но они уже не слышали. Они парили в собственном вакууме, в пузыре, где существовали только тепло друг друга и прерывистое дыхание, которое теперь понемногу выравнивалось, синхронизируясь, становясь одним целым. Именно в этой новой, доверительной тишине, нарушаемой лишь тихим скрипом половиц под их медленными, почти замершими шагами, Уэнсдэй заговорила. Её голос, приглушённый тканью свитера Энид, прозвучал глухо, но с пугающей, исповедальной ясностью. — Это ошибка. Энид едва не отпрянула от неожиданности, но её рука на талии Уэнсдэй инстинктивно сжалась сильнее, не давая ей уйти, удержав её в этом коконе близости. — Что? — прошептала она, боясь спугнуть этот момент. — Всё это, — Уэнсдэй слегка оторвала голову от её плеча, но не отдалилась, их лбы почти соприкоснулись. Её чёрные глаза, казалось, поглощали весь скудный свет в комнате, превращая его в бездонную тьму. — Наша изначальная договорённость. Этот нелепый танец. Твоё… постоянное, навязчивое присутствие в моем строго нормированном личном пространстве. Это — системный сбой. Опасный и прогрессирующий. — Почему опасный? — голос Энид дрогнул, но в нём не было страха. Был вызов и жажда понять. — Потому что я начинаю это терпеть, — призналась Уэнсдэй, и это прозвучало как самое ужасное, постыдное признание, вырванное пыткой. — Хуже того. Я начинаю этого желать. Это противоречит всем моим принципам, всем алгоритмам выживания и самосохранения. Сердце Энид ёкнуло и забилось с бешеной, болезненной силой, отдаваясь в висках. Она видела, как напряглись и сжались челюсти Уэнсдэй, как будто каждое произнесённое слово причиняло ей физическую боль, рвало её изнутри. — Может быть… может быть, твою программу стоит не стирать, а… обновить? — осторожно, подбирая слова, предложила она. — Программы не «обновляют», Синклер, — парировала Уэнсдэй, и её взгляд стал пронзительным, почти невыносимым, словно она видела насквозь все её наивные надежды. — Их стирают к чертям и заменяют новыми, чистыми. Ты готова к последствиям? Готова ли ты взять на себя ответственность за то, что будет, если я позволю этому опасному, нестабильному сбою стать моей новой основой? Она сделала шаг вперёд, вынуждая Энид инстинктивно отступить. Теперь они не танцевали. Они стояли в центре комнаты, как два дуэлянта, замершие перед решающим выстрелом. — Я не знаю, что будет, — честно, с предельной откровенностью сказала Энид, поднимая подбородок, встречая её взгляд. — Но я знаю, что хочу это узнать. Что бы это ни было. — Ты не представляешь, о чём говоришь, — голос Уэнсдэй снизился до опасного, змеиного шёпота, полного мрачных пророчеств. — Ты думаешь, это будут нежные прогулки под луной и сентиментальные держания за руки? Это будет тьма. Моя тьма. Она не ласкова. Она не утешает. Она цепка, холодна и всепоглощающа. Она не осветит твой радужный мир. Она поглотит его, не оставив и следа. — Ты — не тьма, Уэнсдэй, — вдруг, с неожиданной силой, заявила Энид, и её собственный голос приобрёл несвойственную ей твёрдость и глубину. — Ты… громоотвод. Ты притягиваешь к себе всю боль, весь мрак, всю тьму этого мира, потому что в глубине души боишься, что она поранит кого-то другого. Более слабого. Но я не боюсь ударов тока. Я не боюсь твоих молний. Уэнсдэй застыла, поражённая до глубины души. Никто — абсолютно никто — никогда не заглядывал так глубоко. Никто не видел в её добровольном мраке не угрозу, не патологию, а молчаливый, исковерканный акт защиты. — Ты беспросветная идиотка, — выдохнула Уэнсдэй, но в её глазах, широко раскрытых, не было и тени привычного презрения. Было нечто, граничащее с шоком, с изумлением. С зарождающимся, невольным уважением. — Возможно, — Энид улыбнулась, и это была не её обычная, сияющая, как солнце, улыбка, а что-то более острое, более взрослое и осознанное. — Но это мой сознательный выбор. Помнишь? «Право выбора — единственное, что имеет значение». Она процитировала её же слова, сказанные с таким ледяным достоинством директору Уимс. Это был удар ниже пояса. Гениальный, точный и безжалостный. Уэнсдэй отступила на шаг, её взгляд метался по лицу Энид, словно пытаясь найти хоть крупицу сомнения, тень страха, слабину. И не находил. Видел только ту самую, декларируемую готовность. — Хорошо, — наконец прошипела она, и в этом слове был слышен скрежет старых, ржавых замков, ломающихся под неудержимым напором. — Хорошо. Ты хочешь играть с огнём, способным выжечь душу? Хочешь увидеть, на что на самом деле способен этот «сбой», эта «ошибка»? Она закрыла расстояние между ними одним стремительным, хищным шагом. Её руки поднялись и вцепились в воротник розового свитера Энид, не чтобы стащить его, а чтобы притянуть её так близко, что их лбы соприкоснулись, а носы почти касались друг друга. — Тогда забудь о договоре, — прошипела Уэнсдэй, и её дыхание, пахнущее мятой и чем-то металлическим, обожгло губы Энид. — Забудь о бале. Забудь о притворстве и этих дурацких репетициях. С этого момента, с этой самой секунды, всё, что будет между нами, будет настолько чудовищно реально, что тебе скоро начнёт казаться, будто ты живёшь внутри моего самого чёрного кошмара. Ты всё ещё готова, Синклер? Энид чувствовала, как дрожат её собственные колени, как подкашиваются ноги, но её голос не дрогнул ни на йоту. Она подняла ладони и накрыла ими холодные, с белыми костяшками, руки Уэнсдэй, всё ещё сжимающие её воротник, как кандалы. — Я была готова, Уэнсдэй Аддамс, с того самого дня, когда ты переступила порог этой комнаты, окинула меня убийственным взглядом и заявила, что мои цвета вызывают у тебя «рвотный рефлекс и желание выколоть себе глаза». Я была готова ещё до того, как поняла это. Их взгляды скрестились в последний раз перед точкой невозврата — бездонная, всепоглощающая ночь и пылающий, безрассудный закат. Два противоположных, несовместимых полюса, которые внезапно отказались отталкиваться и вместо этого ринулись навстречу друг другу. Больше не было нужды в словах. Вызов был принят. Все карты были открыты. Ставки — жизнь, покой, душа — были сделаны. Всё было поставлено на кон в этой одной, безумной игре. Уэнсдэй медленно, почти ритуально, разжала пальцы, скользнув ладонями с воротника на плечи Энид, а затем обхватив её лицо. Движение было не грубым, но неумолимым, полным той самой обещанной тьмы, тяжести и абсолютной, безоговорочной серьёзности. — Тогда помни, ты сама этого хотела, — прошептала она, и в её голосе прозвучали отзвуки тысячи старых трагедий и одной-единственной, новой надежды. И наклонилась вперёд, стирая последнее, ничтожное расстояние между ними, чтобы превратить свой кошмар в их общую реальность.