Социальная мимикрия

Это не был поцелуй в том смысле, какой вкладывают в это слово сентиментальные романы или поэмы. Скорее это нападение, целенаправленное и безжалостное. Акт тотальной капитуляции, разрушающий каждую из тех неприступных крепостных стен, что Уэнсдэй Аддамс годами, день за днем, выстраивала вокруг самого понятия своей сущности. Её губы, холодные и твёрдые, обрушились на Энид с неумолимостью падающего лезвия. В этом движении не было ни капли нежности, лишь оголённый нерв, переданный через прикосновение, шоковая волна от столкновения двух противоположных миров. Это было испытание на прочность, вызов, брошенный самой природе их отношений, призванный испугать, оттолкнуть, доказать всю порочность и безнадёжность этой затеи. Но Энид не отступила. Не оттолкнула. Вместо этого её пальцы, сильные и решительные, впились в рукава чёрного платья Уэнсдэй, притягивая её ближе, отвечая нежной, но абсолютно непоколебимой податливостью на эту мрачную агрессию. Она не пыталась смягчить удар, не пыталась превратить его во что-то иное — она приняла его целиком. Всю его тьму, всю его ядовитую, отчаянную искренность, всю ту бурю, что бушевала внутри её спутницы. И тогда Уэнсдэй почувствовала, как нечто щёлкает глубоко в её грудной клетке, словно последний замок на самой защищённой двери её души, сломался с окончательным, не подлежащим починке треском. Её руки, всё ещё сжимавшие лицо Энид, внезапно задрожали, предательски выдав внутреннее смятение. Вся её собранная, ядовитая агрессия начала утекать, как вода в сухую почву, оставляя после себя лишь оголённую, неприкрытую и до ужаса уязвимую пустыню. Она оторвалась, чтобы судорожно глотнуть воздух, и её чёрные глаза, неестественно широко распахнутые, смотрели на Энид с немым, животным ужасом, будто она только что увидела в ней собственное отражение, которого так боялась. — Видишь? — её голос прозвучал хрипло, почти неслышно, словно его разрывали изнутри. — Видишь, что ты со мной делаешь? — Я вижу, — прошептала Энид, и её губы, влажные и покрасневшие, тронула улыбка, полная не высохших ещё слёз и чего-то безмерно сильного, непоколебимого. — И мне нравится. Мне нравится то, что я вижу. Именно она инициировала следующий поцелуй. Он был полной противоположностью первому — мягкий, тёплый, настойчивый и бесконечно исследовательский. Это было похоже на солнечное затмение, где её свет, яркий и живой, мягко обволакивал чёрный диск Уэнсдэй, не пытаясь его уничтожить или осветить, но позволяя ему существовать в своей собственной, ужасающей и величественной красоте. Уэнсдэй застыла, парализованная этим новым ощущением. Её разум, всегда такой острый, ясный и аналитический, был абсолютно пуст. Не было привычных схем, никакого анализа, никаких внутренних саркастичных комментариев, которыми она обычно отгораживалась от мира. Был только оглушительный шум крови в ушах и сокрушительное ощущение, будто с неё живьём содрали кожу, оставив каждую нервную окончательность открытой для всех ветров и этого одного, невыносимого, всепоглощающего тепла. Она позволила этому случиться. Позволила Энид вести, позволила её мягким губам размягчить её собственные, холодные и твёрдые, позволила её языку осторожно, почти с благоговением, исследовать очертания её рта. Это была не победа, а скорее временная капитуляция. Когда они снова разомкнулись, чтобы перевести дух, Уэнсдэй отшатнулась, словно получив ожог. Она споткнулась о часть ковра и рухнула на край своей кровати, пружины жалобно взвизгнули под её весом. Она села уставившись в щели между половицами, её плечи были неестественно напряжены и выпрямлены будто к её спине привязали доски, а дыхание срывалось с губ тяжёлыми, прерывистыми рывками, будто она только что пробежала марафон по самому краю пропасти. Энид очень видела её настолько растерянной, поэтому медленно, не делая резких движений, опустилась перед ней на колени, сознательно не прикасаясь, давая то пространство, которое было ей так необходимо в этот момент. — Уэнсдэй? — её голос был тихим, как шёпот листвы в безветренную ночь. — Уходи, — выдавила Уэнсдэй, но в её голосе не было ни силы, ни привычной стальной повелительности. Это была просьба, почти мольба загнанного в угол зверя, который отчаянно ищет путь к отступлению, но уже не знает, куда бежать. — Нет, — мягко, но с той самой непреклонностью, что порой сквозила в её солнечном характере, ответила Энид. — Я.. – она сделала долгую паузу, будто язык запутался в узел и не давал ей говорить. Будто сами мысли о том, что Уэнсдей может сказать причинял ей физическую боль. — У меня нет чувств для этого. — Для чего, Уэнсдэй? — так же тихо, настаивая, спросила Энид. — Для этого желания. Потребности, — слова давались ей с трудом, будто она выплёвывала яд. — Эта… химическая реакция в крови. Она невыносима. Она похожа на самую острую боль, но… я с ужасом понимаю, что не хочу, чтобы она прекращалась. Энид медленно подняла руку и, дав Уэнсдэй время отклониться, отпрянуть, коснулась её щеки. Уэнсдэй зажмурилась, резко дёрнув головой, как дикое животное, впервые познавшее ласку, но не отстранилась. Наоборот, её лицо, вопреки её воле, бессознательно потянулось к этому прикосновению, ища в нём опору. — Может быть, тебе не нужны чувства.. ну в том привычном понимании, — предложила Энид, проводя большим пальцем по её резко очерченной, высокой скуле, ощущая под кожей лёгкую дрожь. — Может быть, тебе просто нужно быть.. собой? Мне не нужны ну.. знаешь, признания и вся эта муть. — Я не создана для этого, — прошептала Уэнсдэй, и её голос почти сорвался, выдав ту хрупкость, что она так яростно скрывала. — Я создана для тишины. Для одиночества. Для тьмы. — А кто сказал, что в твоей тьме не может быть кого-то ещё? — Энид наклонилась вперёд, пока их лбы не соприкоснулись, создавая новую, невероятную точку контакта. — Я не боюсь твоей тьмы, Уэнсдэй. Я хочу быть в ней. Чтобы ты не была одна. Никогда. Уэнсдэй вздрогнула всем телом. Эти простые, тихие слова пронзили её глубже, чем любой, даже самый страстный поцелуй. Одиночество было её кредо, её крепостью, её древним проклятием. И вот кто-то, этот яркий, шумный, невыносимо живой человек, предлагал разделить его. Не осветить, не развеять, не изменить, а просто… быть рядом в этой вечной, холодной ночи. Она подняла дрожащую, почти не слушавшуюся её руку и накрыла ею руку Энид, всё ещё прижатую к её щеке. Её длинные, тонкие пальцы сомкнулись вокруг тёплых, сильных костяшек подруги, цепко, почти отчаянно, будто это был единственный якорь в внезапно перевернувшемся мире. — Это ужасная идея, — прошептала Уэнсдэй, наконец открывая глаза. В них бушевала настоящая буря — страх, ярость, паника, и первая, робкая, едва зародившаяся искра чего-то, что с огромным трудом можно было бы назвать надеждой. — Мы разрушим друг друга до основанья. — Тогда мы будем разрушены вместе, — без тени сомнения или страха ответила Энид. — Но я думаю, из обломков мы сможем построить что-то новое. Что-то наше. Уэнсдэй смотрела на неё, на это сияющее, упрямое существо, которое отказалось бояться её, отказалось отступать перед её демонами. И впервые в своей долгой, сумрачной жизни Уэнсдэй Аддамс позволила кому-то увидеть не просто свою тьму, не просто свои крепостные стены, а тончайшую, только что образовавшуюся трещину в них. Но через неё не пробивался и лучик света… такого в ней не было. Она не поцеловала Энид снова, а просто сидела, держась за руку, как утопающий за последнюю, хрупкую соломинку, и позволяла тишине снова опуститься на них, заполнить комнату. Держала крепко, почти до ломоты. Но на этот раз это была не тяжёлая, гнетущая тишина невысказанного, а мирная, пусть и хрупкая. Тишина после долгой битвы, в которой не было победителей. Но воздух между ними всё ещё вибрировал, густой и тяжёлый, наполненный эхом их смешанного дыхания и тысячей невысказанных слов, что повисли на губах. На губах, что только что были соприкасались так, что это грозилось сжечь дотла все её защитные механизмы, все её логические построения. И именно этот контакт, эта порочная, сладкая слабость, стали для Уэнсдэй тем самым шоком, что с жестокой силой вернул к реальности. К её реальности, к её правилам, к её одиночеству, которое было и щитом, и оружием. Она отпрянула так резко, будто прикоснулась к раскалённому докрасна металлу. Её спина выпрямилась в тугую струну окончательно, чёрные глаза, секунду назад полные смятения и детской растерянности, в мгновение ока снова стали бездонными и холодными, как воды лесного озера в самый лютый декабрьский мороз. В них не осталось и следа той оголённой уязвимости — лишь знакомый, привычный лёд и острейшая сталь. — Это было ошибкой, — её голос прозвучал чётко, металлически, разрезая напряжённую тишину, как лезвие гильотины. В нём не было ни капли сожаления. Была лишь констатация факта. Факта критического, непростительного сбоя в системе. Энид, всё ещё стоявшая на коленях перед ней, отшатнулась, словно от невидимого удара. Её сияющее, полное надежды выражение померкло, сменившись волной боли и полного непонимания. —Уэнсдэй… — Не надо, — Уэнсдэй поднялась с кровати, её движения вновь обрели ту змеиную грацию и отстранённость, что были её визитной карточкой. — Эмоциональный компромисс ведёт к структурной слабости. Я позволила эксперименту зайти слишком далеко, что является вопиющей небрежностью. — Это не эксперимент! — вырвалось у Энид, и её голос впервые за вечер дрогнул от обиды. — Это было реально. Я знаю, что это было реально и для тебя. Я чувствовала! Уэнсдэй повернулась к ней, и её взгляд был безжалостен в своей аналитической холодности. —Ты основываешь свои выводы на субъективных ощущениях, вызванных биохимическими процессами — выбросом дофамина, окситоцина и адреналина в результате тактильной стимуляции. Я же анализирую чистые данные, а именно те что неумолимо указывают на неприемлемо высокий уровень риска. Ты становишься уязвимостью, Синклер. А я не могу себе этого позволить сейчас. Не когда в этом городе орудует маньяк, а любое отвлечение чревато фатальными последствиями. Она использовала своё расследование как щит. Как последний, непреодолимый бастион, за стенами которого можно было укрыться от нахлынувших чувств. И это сработало. Энид замолчала, её плечи бессильно опустились. Было ли это правдой? Или просто удобным, отточенным как бритва предлогом, чтобы отступить обратно в привычную, безопасную тьму? — Так что же, мы просто… делаем вид, что ничего не было? — прошептала она, с трудом поднимаясь с пола. Её радужный ареал, обычно такой яркий, казался потускневшим, померкшим. — Мы делаем то, что диктует логика и первоначальные условия нашего соглашения, — поправила её Уэнсдэй, уже стоя у своего стола. Её пальцы легли на верхний край свой пишущей машинки на столе, будто ища в ней спасения, подтверждения своей правоты. — Мы исполняем договор и идём на бал, танцуем. А после… мы выполняем пункт о прекращении его действия. Чисто и эффективно. Она говорила это, глядя не на Энид, а в тёмное окно, в ночь, свою старую, верную и ни к чему не обязывающую союзницу. Её профиль на фоне стекла был резким, неприступным и до боли одиноким. — Понятно, — голос Энид стал тихим и плоским, безжизненным. В нём не было ни злости, ни слёз, лишь ледяное, опустошённое принятие. Она медленно повернулась и пошла к своей кровати, отворачиваясь к стене, скрывая своё лицо. — Спокойной ночи, Уэнсдэй. Уэнсдэй не ответила. Она стояла недвижимо, как изваяние, слушая, как Энид ложится, как одеяло тихо шелестит, укрывая её. Комната снова погрузилась в тишину. Но это была уже не та тишина, что была до их «репетиции». Это была тишина склепа. Тишина после битвы, в которой не было победителей, а только два глубоко раненых зверя, зализывающих раны по разные стороны невидимого, но от этого не менее прочного барьера. Уэнссдэй сжала пальцы так, что костяшки побелели, выступая острыми буграми под бледной кожей. Её разум, её холодный, безупречный аналитический центр, уже с бешеной скоростью составлял новый протокол. Протокол дистанцирования. Протокол системного забывания. Но глубоко внутри, в самых потаённых, тёмных глубинах её существа, где таились лишь тени, шевелилось, подавая признаки жизни, нечто тёплое, живое и упрямое, что она отчаянно, с яростью пыталась задавить. Это «нечто» пахло бергамотом и спелой клубникой, солнечным светом на шерстью волка. И оно, к её ужасу, упрямо отказывалось умирать.

***

На следующий день стена между ними выросла не просто до потолка — она стала звуконепроницаемой, бронированной и усыпанной по гребню битым стеклом. Уэнсдэй не просто отдалилась. Она стала настоящим призраком, бесшумно исчезающим в тёмных коридорах «Невермора» всякий раз, когда Энид появлялась в поле зрения. Их комната превратилась в место для последовательного, но никогда не одновременного пребывания, в странный график, где они по очереди занимали это пространство, словно боялись случайного соприкосновения. Энид чувствовала эту стену каждой клеточкой своего существа. Это было даже хуже, чем после их ссоры в оранжерее. Тогда была буря, было напряжение, были невысказанные слова, витавшие в воздухе. Теперь же — лишь полярная, леденящая тишина. Уэнсдэй смотрела сквозь неё, если их взгляды всё-таки пересекались, её взгляд был пустым и направленным в никуда, будто Энид стала просто частью стены, безликой мебелью, неодушевлённым объектом, не заслуживающим даже мимолётного внимания. Сначала она пыталась злиться. Потом — горевать, тихо плача в подушку, когда в комнате никого не было. Но вскоре на смену этим чувствам пришло леденящее, апатичное онемение. Уэнсдэй возвела свои укрепления, и Энид не имела ни сил, ни, что было страшнее, желания снова штурмовать эту крепость. Слишком больно и унизительно. Именно в этом состоянии уязвимости и внутренней опустошённости её и подкараулил Лукас. Произошло всё поздно вечером, когда она возвращалась из библиотеки через самый пустынный и плохо освещённый внутренний двор. Он вышел из-под тёмной аркады, крупный, самоуверенный, с той же противной, собственнической ухмылкой, что была на его лице до их «соглашения». — Ну что, Синклер? Наигралась в тёмную и мрачную? — он преградил ей путь, широко расставив ноги. — Пора возвращаться к нормальным, адекватным парням. Кончились твои эксперименты. — Отстань, Лукас, — безразлично, устало бросила она, пытаясь обойти его, не встречаясь взглядом. Но он был быстрее. Его рука схватила её за руку выше локтя, его пальцы впились в её плоть с такой силой, что на следующий день останутся синяки. Его хватка была твёрдой, почти болезненной, не оставляющей сомнений в его намерениях. —Слышала, ваша «сладкая парочка» на взводе. Все шепчутся. Значит, дверь снова открыта, да? — Отпусти меня, — сказала она уже с дрожью в голосе, пытаясь высвободиться, но он был сильнее. Отвратительно, подавляюще сильнее. — А что такого? — он наклонился ближе, его дыхание пахло мятным драже, которое не могло перебить запах спеси и агрессии. — Один только поцелуй. Чтобы ты вспомнила, каково это — быть с настоящим парнем. Не с этой готической куклой, которая, я слышал, тебя уже бросила. Она пыталась вырваться, оттолкнуть его, но его хватка была как стальные тиски. Он притянул её к себе, грубо, почти с жестокостью, и его губы, жёсткие и требовательные, с силой прижались к её губам. Это было не прикосновение, а насилие. И совсем не похоже, на то с каким натиском её касалась Уэнсдей. Там она сама желала этого, а здесь всё отвратительно и унизительно. Энид застыла, парализованная шоком, унижением и беспомощностью, чувствуя, как по её щекам катятся горячие, солёные слёзы бессильной ярости. И вдруг хватка ослабла. Вернее, Лукаса буквально оторвали от неё с такой нечеловеческой силой, что он отлетел на пару шагов и с глухим стуком рухнул на холодную каменную плиту. Перед ней, словно материализовавшись из самой тени, стояла Уэнсдэй. Она появилась бесшумно, как воплощённая месть ночи и лицо было бледным, как мраморное надгробие, абсолютно, леденяще спокойным, но глаза… её чёрные глаза горели холодным, безжалостным пламенем абсолютной, первобытной и беспощадной ярости. Это не было даже похоже на эмоций, а скорее на нечто более глубокое и опасное. — Ты, — произнесла она тихим, шипящим голосом, от которого кровь стыла в жилах, а по коже бежали мурашки, — только что подписал себе смертный приговор. Лукас, потирая ушибленный локоть, с трудом поднялся на ноги, пытаясь сохранить остатки своего наглого достоинства. — Аддамс, это не твоё дело… Задолбала уже, психопатка… Он не успел договорить. Уэнсдэй двинулась с такой скоростью, что глаз не успел зафиксировать движение. Лишь мелькнула тень, и раздался глухой, влажный удар. Её каблук, острый как стилет, со всей силы вонзился ему в плечо, прижимая его тело к земле с недвусмысленной жестокостью. Лукас закричал — не столько от боли, сколько от унижения и шока. Уэнсдэй наклонилась над ним, её чёрные волосы, как занавес, упали вперёд, скрывая её лицо от Энид, но не от самого Лукаса. И то, что он увидел в её глазах, заставило его кровь превратиться в лёд. — Ты думаешь, это больно? — её шёпот был слаще самого изощрённого яда и холоднее арктического льда. — Это всего лишь прелюдия. Если ты когда-нибудь посмотришь на неё, подойдёшь к ней ближе чем на десять футов, или даже подумаешь о ней с тем же выражением тупого, животного желания, что было на твоём лице секунду назад… я найду тебя. Я вырву твой язык у самого корня, чтобы он больше никогда не осквернял её имя. Я выколю тебе глаза, чтобы ты никогда больше не мог на неё смотреть. И я сделаю это не с помощью когтей или чужой силы. Я сделаю это своими, собственными руками. Лукас, бледный как саван, смотрел на неё с животным, первобытным ужасом, не смея даже пошевелиться. Он лишь судорожно кивнул, не в силах издать ни звука, его бравада растворилась в паническом страхе. Уэнсдэй убрала ногу, словно отступая от чего-то грязного и оскверняющего. — Исчезни. Прежде чем я передумаю и решу, что прелюдии уже достаточно. Он вскочил на ноги, не говоря ни слова, и пустился наутёк, не оглядываясь, его силуэт быстро растворился в темноте. Уэнсдэй медленно выпрямилась и так же медленно повернулась к Энид, которая всё ещё стояла, прижавшись спиной к шершавой, холодной стене, дрожа как осиновый лист. Слёзы непрерывным потоком текли по её лицу, смешиваясь с отвратительным, липким ощущением прикосновения Лукаса. Их взгляды встретились. Ярость в глазах Уэнсдэй ещё не утихла, она всё ещё клокотала где-то на дне, но теперь в них читалось нечто иное. Что-то тяжёлое, сложное и невыносимое для них обеих. — Ты… ты последовала за мной? — прошептала Энид, её голос был сорванным и слабым. — Я следила за ним, — поправила её Уэнсдэй, её голос снова стал ровным, безжизненным, но в нём, если прислушаться, слышалось глухое напряжение, будто она с огромным трудом сдерживала бурю внутри. — Его намерения в последние дни были более чем очевидны. Это был логичный, превентивный шаг. Она сделала шаг ближе и пронзительный взгляд скользнул по запястью Энид, где уже проступали красные, отчётливые следы от пальцев Лукаса. Затем переместился на её губы, всё ещё влажные, покрасневшие и опухшие от того грубого, насильственного поцелуя. — Ты плачешь, — констатировала Уэнсдэй, и в её голосе не было ни капли сочувствия, лишь констатация ещё одного факта. — Он… он… — Я знаю, что он сделал, — холодно оборвала она. — И он больше никогда этого не сделает. Ни с тобой, ни с кем-либо ещё. Уэнсдэй достала из кармана своего платья небольшой платок — чёрный, из тончайшего шёлка, с вышитым в углу серебристым, изящным пауком. Она протянула его Энид, не как утешение, а скорее как инструмент для устранения неопрятности. — Вот. Энид взяла платок дрожащими, холодными пальцами. Этот кусок чёрного шёлка в её руке в этот момент значил для неё больше, чем любые слова, объятия или ложные утешения. — Почему? — выдохнула она, сжимая платок в руке, впитывая его прохладу. — Почему ты это сделала? Если я… всего лишь уязвимость? Если всё, что было между нами — ошибка? Уэнсдэй смотрела на неё, и в её глазах бушевала настоящая война. Холодный, безжалостный расчёт сражался с тёмным, первобытным инстинктом, который только что проявил себя с такой жестокой и бескомпромиссной силой. — Даже структурные слабости и потенциальные ошибки системы требуют защиты от внешних, неконтролируемых угроз, — наконец, с усилием, проговорила она, и каждое слово давалось ей с видимым трудом, будто она вытаскивала его из самой глубины своей души. — Это не отменяет и не опровергает предыдущих выводов. Это — отдельно. С этими словами она резко развернулась и ушла, её чёрный силуэт быстро растворился в темноте аркады, оставив Энид одну посреди пустынного двора, с опухшими губами, трясущимися руками и чёрным шёлковым платком, зажатым в её ладони, как трофей или как символ чего-то невысказанного. Энид смотрела ей вслед, и наконец всё поняла. Стена не рухнула. Она не дала даже трещины. Наоборот, она стала ещё толще, ещё прочнее и неприступнее. Следующие несколько дней прошли в хрупком, натянутом как струна перемирии. Словно два снайпера, затаившиеся на противоположных концах поля боя, Уэнсдэй и Энид соблюдали строжайший нейтралитет, но каждая знала, что другая — постоянно на прицеле. Они больше не исчезали друг для друга полностью, но их взаимодействие свелось к необходимому, сухому минимуму: короткие, дежурные фразы о расписании, о заблокированной раковине, о необходимости купить зубную пасту. Однако мир «Невермора» не терпел вакуума, особенно такого зрелищного. Слухи об их «ссоре» достигли своего пика. Бьянка бросила Энид многозначительный, полный любопытства взгляд на уроке зловещих предзнаменований. Ксавьер, с плохо скрытым, едва ли не злорадным удовлетворением, поинтересовался у Уэнсдэй, не хочет ли она теперь пойти на бал с кем-то «менее эмоционально нестабильным и более подходящим». Даже директор Уимс, проходя мимо них в коридоре, бросила на них оценивающий, обеспокоенный взгляд, задержавшись на секунду дольше обычного. Бал Лунного Цветка витал в воздухе, его приближение ощущалось во всём, и их раскол ставил под удар не только их личный, хрупкий покой, но и первоначальную цель их договора — избавить себя от нежелательного внимания. Теперь внимание было приковано к ним втройне, они снова оказались в центре всеобщего интереса, но уже по совершенно противоположной причине. Именно Энид, чьё социальное чутьё и понимание законов стаи были неизмеримо острее, первая осознала всю неизбежность сложившейся ситуации. Вечером, разглядывая в зеркале едва заметный, но всё же видный жёлто-зелёный синяк на запястье — последний подарок Лукаса, — она нарушила молчание, царившее в их комнате. — На нас смотрят, — произнесла она вслух, её голос прозвучал непривычно громко в тишине. Уэнсдэй, сидевшая за своим столом с огромным фолиантом, внешне не отреагировала. Но Энид знала — она слушает. Всё всегда слушает. — Если мы появимся на балу как два враждующих призрака, игнорирующие друг друга, это вызовет гораздо больше вопросов и сплетен, чем если бы мы просто пришли вместе как… ну, как мы были раньше, — продолжила Энид, всё ещё глядя на своё отражение, на этот синяк, который стал для неё не только напоминанием о нападении, но и о той ярости, что скрывалась за каменной маской её соседки. Она повернулась, чтобы посмотреть на Уэнсдэй, на её идеально прямую, напряжённую спину. — Наш договор всё ещё в силе, Уэнсдэй. До самого конца бала. Мы обе дали слово. И Аддамсы, насколько я знаю, своё слово держат. Уэнсдэй медленно, очень медленно, закрыла книгу. Звук переплёта, смыкающегося с мягким, но финальным стуком, прозвучал в комнате как выстрел. — Ты права, — произнесла она наконец, всё ещё не поворачиваясь. — Договор есть договор. Его условия должны быть соблюдены до последней буквы. Любая невыполненная часть аннулирует всю предыдущую выполненную работу и ставит под сомнение его исходную цель. Она поднялась со стула и повернулась к Энид. Её лицо было всё таким же невозмутимым, но в нём появилась решимость солдата, идущего на последнее, решающее сражение, исход которого предрешён, но которое всё равно необходимо выиграть. — Мы доведём эту операцию до конца. Ради чистоты эксперимента и во избежание дальнейших, ещё более раздражающих, внешних помех. Энид кивнула, чувствуя, как в её груди что-то сжимается, превращаясь в маленький, холодный и очень твёрдый камень. Ведь это не было примирение, а скорее продолжение войны, просто на другом, более изощрённом поле боя. Но лучше, чем ничего. Лучше, чем ледяная, оглушающая тишина. — Хорошо, — просто сказала она. — Тогда… готовь своё платье. Я слышала, Идит уже всех достала с рассказами о своём. Уэнсдэй кивнула, один раз, коротко и чётко. Её взгляд скользнул по синяку на запястье Энид, задержавшись на нём на долю секунды дольше, чем требовала простая вежливость. В её глазах на мгновение снова промелькнула та самая, холодная, первобытная ярость, что Энид видела во дворе. Но тут же погасла, снова спрятавшись за непроницаемой маской. — Я буду готова, — сказала Уэнсдэй и снова повернулась к своему столу, заканчивая разговор. Энид вздохнула и отвернулась к своему гардеробу, где висела её форма школы, она погладила мягкую ткань и пальцы наткнулись на что-то твёрдое в кармане. Она достала тот самый чёрный шёлковый платок, который так и не отдала обратно. И Уэнсдэй так и не попросила. Энид сжала его в ладони. Шёлк был прохладным и гладким как кожа змеи и прикосновение самой Уэнсдэй. Холодным, опасным, но в этой опасности была своя, невыразимая, тёмная правда. Бал приближался. И они обе знали — это будет не танец. Это будет дуэль. Дуэль, в которой они снова станут и противниками, и партнёрами, и актёрами, и зрителями друг для друга. И исход этой дуэли был неизвестен никому.

***

Всё началось с невинного, казалось бы, кошмара. За несколько дней до бала Энид решила перебрать свой гардероб. Весь её угол комнаты быстро превратился в бурлящий вулкан из ткани, пастельных свитеров и ярких платьев, из недр которого она периодически появлялась, замеряя на себе очередной наряд и требовательно спрашивая: «Ну как?» Уэнсдэй, пытавшаяся сконцентрироваться на анализе состава яда, найденного на когтях Хайда, чувствовала, как её терпение тает с каждой новой демонстрацией. Это был её личный ад, усугубляемый радужными тонами и безудержной энергией, исходившей от соседки. — Не отвечать считается за молчаливое одобрение! — объявила Энид, появляясь из-за импровизированной ширмы из подвешенных на спинку стула блузок. Уэнсдэй не подняла глаз от окуляра микроскопа, где застыли кристаллы потенциального нейротоксина. — Молчаливое одобрение — это наиболее вежливый способ сообщить о своей полной и безраздельной незаинтересованности. Ты выглядишь достаточно одушевлённо и ярко, чтобы привлечь внимание стаи голодных, неразборчивых в эстетике ворон. Ты довольна этим вердиктом? — Очень мило, — фыркнула Энид, исчезая обратно в своём текстильном царстве хаоса. Уэнсдэй сделала глубокий вдох, пытаясь вернуть ход мыслей на научные рельсы. Колючка аконита, микроскопические следы белладонны... Её пальцы, привычные к точности, механически регулировали фокус. Она погружалась в знакомый, упорядоченный мир формул, где всё подчинялось логике. И вдруг её мир, выстроенный с такой тщательностью, сузился до одной единственной, невыносимо яркой точки. Энид снова вышла из-за завесы из одежды. На этот раз на ней было не платье. Это был короткий, нагло облегающий топ цвета фуксии и… пижамные шорты. Обычные, мягкие, серые шорты, сидевшие на её бёдрах так низко, что обнажали плавный, соблазнительный изгиб таза и полоску гладкой, загорелой кожи живота. Она потянулась к верхней полке, чтобы достать очередную вещь, и ткань топа приподнялась, обнажив ещё на сантиметр плоский, упругий живот с едва заметным рельефом мышц. Уэнсдэй застыла. Тонкая игла для взятия проб выпала у неё из онемевших пальцев и с лёгким, звенящим в тишине стуком покатилась по столу. Она даже не смотрела на этот вызывающий, яркий топ. Взгляд, всегда такой острый и аналитический, был прикован, как загипнотизированный, к той полоске обнажённой кожи между краем шорт и низом топа. К тому, как мышцы на животе Энид плавно напряглись и растянулись при движении, демонстрируя скрытую силу. К мягкой, соблазнительной тени, что терялась под тканью шорт, намекая на нечто сокрытое. Это зрелище было отвратительно в своей простоте. Оно было… гипнотизирующе. В её сознании, обычно заполненном сложными формулами, тактиками и схемами действия ядов, возникла совершенно чуждая, примитивная, почти варварская мысль: провести кончиком пальца по этой линии. Ощутить её текстуру. Её тепло. Узнать, какая она на ощупь — такая живая и уязвимая. Она сглотнула. Горло было сухим, как пепел. — Нашла! — торжествующе воскликнула Энид, доставая с полки нечто струящееся и серебряное, вероятно, платье для бала. Она повернулась, и её взгляд, сияющий и полный жизни, упал на застывшую фигуру Уэнсдэй. — Ты в порядке? Ты похожа на… ну, на саму себя, только ещё бледнее, если это вообще возможно. Ты не дышишь? Уэнсдэй медленно, будто против своей воли, подняла на неё глаза. Внутри её всё кипело и сходило с ума. Гнев? Нет, нечто гораздо более порочное и опасное. Желание. Чистое, животное, нефильтрованное желание заставить этот раздражающий, яркий, невыносимо живой источник тепла, света и запаха бергамота замолчать. Но не словом. Не угрозой. А тем самым способом, который она так яростно отрицала и изгоняла из своей жизни. Прикосновением. Укусом. Полным, тотальным уничтожением дистанции, которую она сама же и установила. — Твоя… одежда, — с трудом выдавила она, и её собственный голос прозвучал хрипло, чужим, — неприемлема. Энид нахмурилась, оглядывая себя с искренним недоумением. — Что? Эти старые шорты? В них не жарко, а в комнате душно. К тому же, мы же одни. — Именно поэтому это и является неприемлемым, — Уэнсдэй встала. Её движения были скованными, неестественными, будто её конечности внезапно налились свинцом. Она сделала несколько шагов по направлению к Энид, нарушая все неписаные правила их хрупкого сосуществования. Её взгляд был тяжёлым, тёмным, полным невысказанной угрозы и чего-то ещё, чего Энид не могла сразу распознать. — Ты нарушаешь… базовые принципы гигиены личного пространства. — Гигиены? — Энид фыркнула, пытаясь сохранить лёгкость, но под этим пристальным, горящим взглядом её уверенность начала таять. Она инстинктивно отступила на шаг назад, наткнувшись на мягкую, бесформенную кучу одежды. — О чём ты вообще, Уэнсдэй? Ты говоришь так, будто я разносчик заразы. Уэнсдэй остановилась в сантиметре от неё, вторгаясь в её личное пространство с пугающей прямотой. Она не смотрела ей в глаза. Её взгляд скользил по её шее, по изящным ключицам, снова опускался к тому проклятому, магическому участку кожи на животе, который, казалось, излучал собственное, тёплое свечение. — Ты отвлекаешь меня, — прошипела она, и это прозвучало не как констатация факта, а как тяжёлое, выстраданное обвинение. — Своим… навязчивым, раздражающим существованием. Своей витальностью, которая лезет из всех щелей. Это невыносимо. Я не могу думать. Энид замерла, наконец-то понимая, что происходит. Это была не просто очередная вспышка её обычного, циничного раздражения. Воздух вокруг Уэнсдэй буквально вибрировал от сдержанной, опасной энергии. И в этой энергии не было ничего холодного. Это был жар. Жар раскалённой докрасна печи, готовой поглотить всё на своём пути. — Я… я просто перебирала вещи, — тихо сказала она, чувствуя, как у неё учащённо забилось сердце. И это было не от страха. От чего-то иного, тёплого и трепещущего. — Я же не знала, что это так… побеспокоит тебя. — Нет, — Уэнсдэй резко покачала головой, её чёрные, как смоль, волосы колыхнулись. Её глаза, наконец, поднялись и впились в Энид с такой силой, что та почувствовала это как физический толчок. В них пылал тот самый огонь, который мог спалить дотла все её защиты. — Ты никогда не делаешь что-то «просто». Ты всё делаешь с максимальной интенсивностью, с этим твоим… жизненным шумом. Даже когда просто дышишь. Даже когда просто стоишь здесь, в этих… — её взгляд снова, против её воли, скользнул вниз, задерживаясь на шортах, — в этих ничего не значащих шортах. Она произнесла последнее слово с таким ледяным презрением и… с таким скрытым, подавленным напряжением, что Энид почувствовала прилив горячей крови к своим щекам. — Что ты хочешь, чтобы я сделала? — выдохнула Энид, и её голос дрогнул, выдав её собственное смятение. — Переоделась? Прямо сейчас? Уэнсдэй замерла, будто этот простой, логичный вариант не приходил ей в голову, застрявшей в водовороте противоречивых чувств. — Да, — резко, почти отрывисто выдохнула она. — Немедленно. И, резко развернувшись на каблуках, она быстрыми шагами направилась в ванную комнату и громко, с оглушительным треском захлопнула за собой дверь. Не для того, чтобы принять душ. Просто чтобы оказаться за другой, более прочной и надёжной дверью, которая могла бы стать барьером между ней и этим невыносимым искушением. Энид осталась стоять посреди хаоса из своей одежды, прижимая ладони к своим пылающим щекам. Она слышала, как из-за двери ванной донёсся ровный, нарочито громкий звук льющейся воды. Уэнсдэй, вероятно, просто открыла кран на полную мощность, чтобы заглушить любой возможный звук извне и, возможно, бурю внутри себя. Но Энид уже всё поняла. Она опустила взгляд на свои простые серые шорты, на полоску обнажённой кожи на животе. И впервые за эти долгие, тяжёлые дни полного отчуждения по её лицу расплылась медленная, осознанная, безмятежная и по-настоящему счастливая улыбка. Она не спровоцировала её намеренно. Но в этот момент она поняла нечто очень, очень важное, то, что давало ей надежду. Ледяная крепость Уэнсдэй Аддамс всё ещё стояла, неприступная и гордая. Но в её самых глубоких, самых потаённых подвалах бушевал настоящий, неугасимый пожар. И Энид, сама того не желая, только что случайно подбросила в его ненасытную топку ещё одно полено.