Социальная мимикрия

Тишина в комнате 221 после инцидента с шортами перестала быть просто отсутствием звука. Она кристаллизовалась, стала осязаемой, как туго натянутая струна, готовая взорваться диссонансом от малейшей вибрации. Воздух был густым коктейлем из памяти о прикосновении черного шелка, невысказанных слов и того обжигающего, задержавшегося на секунду дольше положенного взгляда на полоске обнаженной кожи у линии таза. Энид, вооруженная новым, острым знанием, объявила Уенсдей настоящую холодную войну. Но её атаки были не грубыми и прямолинейными, а изощрёнными, точечными, бьющими точно в щели ледяной брони, которую она теперь с уверенностью считала мишурой. Началось с малого. Она перестала спешно отводить взгляд, встречая черные глаза Уэнсдэй через комнату. Напротив, её синий, открытый взгляд теперь держался на секунду дольше необходимого, мягкий, но непоколебимый, будто безмолвно говорил: «Я вижу тебя. Я вижу, что там происходит. И я не боюсь». Затем последовал тактильный пролог. Проходя мимо Уэнсдэй, погруженной в чтение на своей кровати, Энид «случайно» задевала её свисающую с матраса руку тыльной стороной ладони. Мимолетное прикосновение, длящееся меньше вздоха, но оставляющее на бледной, почти фарфоровой коже Уэнсдэй жгучую, невидимую полоску. Та не дергалась, не отстранялась. Она замирала, превращаясь в статую, лишь пальцы, сжимающие книжный переплет, белели от напряжения, выдавая внутреннюю бурю. Однажды вечером, вернувшись с тренировки, Энид, готовясь ко сну, разделась до топа и тех самых пижамных шорт прямо посреди комнаты, на нейтральной территории. Не с вызывающим вызовом, а с демонстративной, бытовой небрежностью, как если бы она была одна. Она потянулась, выгибая спину тонким, упругим луком, мышцы её плеч и спины играли под мягким светом настольной лампы. Уэнсдэй, сидевшая за столом перед печатной машинкой, застыла и палец её зажал одну из букв. Дыхание спёрлось, а в горле встал ком. Она чувствовала на себе этот спокойный, изучающий взгляд, видела периферией плавные, сильные линии тела Энид. — Сквозняк, — хрипло, срывающимся голосом бросила Уэнсдэй, вставая так резко, что стул отъехал с пронзительным скрипом, режущим тишину. — Невыносимо. Она вышла из комнаты, оставив дверь распахнутой, будто спасаясь от угарного газа. Энид, оставшись одна, позволила себе легкую, почти невесомую, но безмерно уверенную улыбку. Она прислушалась к внутренним ощущениям. Да, лед трещал. Она это слышала. Кульминация этой тихой осады наступила в сердце академического спокойствия — библиотеке. Уэнсдэй искала уединения среди запаха старой бумаги и тлена, пытаясь загнать обратно в клетку вырвавшегося на свободу демона — демона по имени Желание. Но демон в лице Энид Синклер последовал за ней по пятам, подкравшись бесшумно, как тень на охоте. — Нашла что-то новое о своём расследовании? — её шепот прозвучал прямо у самого уха, теплое дыхание коснулось чувствительной мочки, заставив Уэнсдэй вздрогнуть всем телом, как от удара током. Прежде чем она успела отстраниться, обернуться, обрушить на неё шквал сарказма, длинные, сильные пальцы Энид легли на её запястья, прижимая их к прохладной поверхности дубовой столешницы. Не грубо, но с неоспоримой твердостью. Пальцы Энид были обжигающе теплыми на её всегда холодной коже. — Что ты делаешь? — голос Уэнсдэй прозвучал чужим, низким, наэлектризованным шёпотом. Она попыталась вырваться, инстинктивно, но хватка лишь усилилась, не причиняя боли, но и не оставляя шансов на отступление. — Показываю тебе, что значит «минимально необходимый для убедительности объем тактильного контакта», — также шепотом, губами в полумиллиметре от кожи, парировала Энид, прижимаясь к её спине всем телом. Её грудь давила на лопатки Уэнсдей через тонкие слои ткани их униформ. — Ты же сама научила меня создавать напряжение, наблюдать и использовать слабости. Я просто учусь у лучшей. Волна ярости, похоти и абсолютной, животной потери контроля накатила на Уэнсдэй, смывая все доводы, все протоколы, все логические цепочки. Её рациональный ум на мгновение отключился, уступив место чему-то тёмному, первобытному, тому, что так долго держали в цепях. С оглушительным для благоговейной тишины библиотеки грохотом она перевернула ситуацию. Резким, отточенным движением Уенсдей вырвалась, развернулась и, вцепившись в воротник пиджака униформы Энид, с силой прижала её к ближайшим стеллажам. Древние книги затрещали корешками, угрожая рухнуть подобно карточному дому. — Ты играешь с огнем, Синклер, — прошипела она, её лицо было всего в сантиметре от испуганно-восхищенного лица Энид. Глаза горели уже не холодным огнем отрешенности, а адским пламенем затопленной печи, готовой взорваться. — И я устала от твоих детских, наивных игр. Ты не представляешь, с чем шутишь. Она не поцеловала её. Это было укусом. Жестоким, требовательным, почти болезненным столкновением губ, зубов и немой ярости. Ее рука впилась в бедро Энид, сжимая его с такой силой, что та почувствовала, как наутро проступят синяки-отпечатки пальцев. Энид ответила не сопротивлением, а сдавленным, задыхающимся стоном и ещё более плотным прижатием, пальцы впились в черные, как смоль, пряди Уэнсдэй, притягивая её ближе, глубже, в самый эпицентр бури, которую они вместе и породили. Они не слышали приближающихся шагов по ковровой дорожке. Не видели ничего, кроме смущения и желания в широких глазах друг друга, в этом водовороте взаимного уничтожения и попытки слиться в одно целое. — Юные леди! Голос Ларисы Уимс, холодный и острый, как скальпель, разрезал порочный круг, в котором они оказались. Обе замерли, словно две грешницы, застигнутые на месте преступления с руками в крови. Энид ахнула, инстинктивно попыталась отпрянуть, но Уэнсдэй, не отпуская своей хватки на бедре, медленно, с демонстративной, почти оскорбительной неспешностью, повернула голову. Её губы были влажными, запекшаяся капля крови алела в уголке рта, как знак победы или поражения. Дыхание сбилось. Но в её глазах, поднятых на директора, не было ни паники, ни стыда. Лишь тяжелое, безразличное, почти ленивое презрение ко всему этому миру, осмелившемуся прервать их в самый неподходящий момент. Директор Уимс стояла в нескольких шагах, её лицо было невозмутимой маской профессионального педагога, но в глубине глаз бушевала целая буря — шок, ледяное неодобрение, и… странная, глубокая усталость, как у человека, который видел уже слишком много. — Мой кабинет. Сию же минуту, — произнесла она, и каждый звук падал, как капля ледяной воды на раскаленную плиту. Уэнсдэй медленно, с преувеличенной учтивостью, разжала пальцы на бедре Энид, затем и на форме. Она не потупила взгляд. Напротив, её черные, бездонные глаза встретились с взглядом директора в немом, вызывающем поединке, из которого не собиралась выходить проигравшей. — Как вам будет угодно, мисс Уимс, — голос был хриплым от недавнего порыва, но абсолютно ровным. Она провела тыльной стороной ладони по губам, стирая каплю крови — свидетельство их схватки, и, отступив от дрожащей, как осиновый лист, Энид, пошла к выходу, не оборачиваясь, с высоко поднятой головой, будто это она поймала директора на непристойности, а не наоборот. Воздух в библиотеке сгустился, пропитанный скандалом, невысказанными вопросами и горьким, пьянящим послевкусием греха, который, наконец, свершился, вырвавшись на свободу. Глухие, отмеренные шаги по каменным коридорам, ведущим к кабинету директора, казались похоронным маршем по их репутациям. Энид шла, опустив голову, щеки пылали огнем стыда и возбуждения. Каждый нерв звенел от осознания произошедшего и от леденящего, абсолютного спокойствия Уэнсдэй, шедшей рядом. Та не выглядела ни раскаивающейся, ни смущенной. Её профиль был высечен из льда, поза — вызовом всему миру и его уставшим правилам. Лариса Уимс заняла свое кресло за массивным дубовым столом, сложив пальцы перед собой. Взгляд, тяжелый и усталый, скользнул с перепуганной, раскрасневшейся Энид на бесстрастную, бледную Уэнсдэй. — Объяснитесь, — голос был тихим, но от этого не менее весомым, заполняющим весь кабинет. — Библиотека «Невермора» — не место для… подобных вольностей. Здесь существуют правила приличия, как бы некоторые ни старались их игнорировать в погоне за дешевыми острыми ощущениями. Энид открыла рот, чтобы что-то сказать, запинаясь и подбирая слова, но Уэнсдэй была быстрее, как всегда. — Приличия — субъективная и крайне изменчивая категория, мисс Уимс, — парировала она, не моргнув глазом. — Мы не нарушали букву устава академии. Не было акта вандализма или публичного непотребства в его юридическом определении. Свидетелей, если вы не считаете таковыми безмолвные тома юридических трактатов на полке позади нас, не было. Уимс глубоко вздохнула, потирая переносицу, будто пытаясь прогнать надвигающуюся мигрень. — Уэнсдэй, хватит семантических игр. Речь не о юридических тонкостях. Речь о репутации. Мою канцелярию уже третью неделю заваливают тревожными письмами от миссис Синклер. Она в ярости от слухов о ваших… неестественных отношениях. А теперь это. — Она сделала паузу, давая словам повиснуть в воздухе, как приговор. — Вы понимаете, какое давление оказывается на школу? На меня? — Давление, вызванное чужой предвзятостью, нетерпимостью и избытком свободного времени, — безразлично констатировала Уэнсдэй. — Мы не видим здесь нашей проблемы или вины. — Это становится проблемой для всех! — голос Уимс впервые зазвенел сталью, и в её глазах вспыхнул огонек настоящего гнева. — И, как я вижу, вы не собираетесь идти на компромиссы или проявлять элементарное благоразумие. Энид, набравшись смелости, тихо проговорила: — Мисс Уимс, мы… мы просто репетировали. Для бала. Слишком увлеклись… — Я не требую оправданий, мисс Синклер, — Уимс перевела на нее взгляд, смягчившись на градус, но оставаясь непреклонной. — Я требую благоразумия. Бал Лунного Цветка через несколько дней. На вас будет смотреть вся академия, попечительский совет, ваши родители. Подумайте, что будет, если подобная… сцена повторится на глазах у других учеников. Уэнсдэй медленно повернула голову, черные глаза, как два обсидиановых лезвия, уставились на директора с бездонной, холодной глубиной. — А кто заставит её повторяться? — спросила она, и в голосе послышались опасные, шелестящие нотки, похожие на шипение змеи. — Вы ведь не собираетесь включать этот незначительный инцидент в официальный отчёт для попечителей? Не станете пересказывать его в красках встревоженной миссис Синклер? Уверена, детали будут ей очень… интересны. Воздух в кабинете застыл. Энид замерла, не веря своим ушам. Уимс пристально, в упор смотрела на Уэнсдэй, оценивая этот дерзкий, почти шантажный ход, этот прыжок через пропасть. — Вы предлагаете мне скрыть факт непристойного поведения учениц моей школы? — уточнила директор, и в уголках её губ дрогнула тень чего-то, что можно было принять за уважение к беспрецедентной наглости. — Я предлагаю не раздувать из мухи слона, — поправила Уэнсдэй с ледяным спокойствием. — Ради спокойствия всех вовлеченных сторон. Вашего, в первую очередь. В конце концов, вещественных доказательств нет. Лишь ваше слово против нашего. А мы, — её взгляд скользнул по бледному, застывшему лицу Энид, — можем дать совсем другую, вполне невинную трактовку событий. Скажем, я помогала мисс Синклер извлечь глубоко засевшую занозу из ладони. Со стороны, уверяю вас, это выглядело бы весьма… неоднозначно. Она не улыбалась. Не угрожала открыто. А просто констатировала факт, блефуя с холодной, почти апатичной уверенностью карточного шулера, поставившего всё на кон. Лариса Уимс откинулась на спинку кресла, её взгляд стал отстраненным, аналитическим. Она смотрела на них — на испуганную, но не сломленную Энид и на непробиваемую, ядовитую Уэнсдэй — и видела не просто двух строптивых учениц. Она видела бурю, которую не остановить выговором или угрозами отчисления. Она видела силу, которую можно было только перенаправить или… использовать. — Хорошо, — наконец произнесла она, и в ее голосе слышалась безмерная, вселенская усталость. — Официально этого разговора не было. Как и инцидента в библиотеке. Но учтите, девочки, моё терпение и мои возможности не безграничны. Бал… будьте осторожны и готовы к последствиям, которые обрушатся на ваши же головы. На этом всё. Можете идти. Они вышли из кабинета в гробовую тишину коридора. Энид, едва дверь закрылась с тихим щелчком, прислонилась к холодной каменной стене, пытаясь перевести дух и прочувствовать, что земля всё ещё под ногами. — Ты… ты только что шантажировала директора всей академии, — прошептала она, глядя на Уэнсдэй с смесью животного ужаса и неподдельного, почти благоговейного восхищения. Уэнсдэй поправила идеальные складки на своем черном платье, движения были отточенными и выверенными, будто она только что не ставила на кон свою академическую карьеру и будущее в «Неверморе». — Я использовала логику и знание человеческой природы. Уимс — прагматик до мозга костей. Ещё один публичный скандал с участием дочери семьи Аддамс ей не нужен. А нам — тем более. Это была не угроза, а констатация взаимной выгоды. Она повернулась, чтобы уйти, отрезать себя от этой ситуации, но Энид схватила её за руку. На этот раз нежно, почти робко, но с непоколебимой настойчивостью. — Уэнсдэй… — голос дрогнул. — То, что было в библиотеке… это был не просто сбой в твоей программе? Не просто «тактическая необходимость»? Уэнсдэй замерла. Не глядя на неё, уставившись в пустоту темного коридора, она тихо, так, что слова едва долетели до Энид, подобно падающему перу, произнесла: — Бал — это не финал, Синклер. Это только начало разминки. Готовься. Она высвободила свою руку из хватки и ушла, её темный силуэт быстро растворился в полумраке, поглощенный тенью. Энид осталась стоять у стены, прижимая к груди ладони, в которых все еще пылало воспоминание о прикосновениях, о силе её хватки. Стыд и страх отступали, сменяясь странным, твердым, как сталь, спокойствием. Ледяная крепость не просто дала трещину. Из неё наконец показалось нечто настоящее, пугающее, опасное и безумно, до головокружения желанное. Война была далека от завершения, но правила игры наконец-то изменились. И Энид чувствовала, что у неё на руках оказался козырь. *** На следующий день, пытаясь привести в порядок хаос в голове, Энид нашла спасение в компании своих подруг. Они устроились в уютном уголке студенческого кафе, пахнущем корицей и свежесваренным кофе. За столиком напротив неё сидели Йоко, с обычной невозмутимой элегантностью, и Юри, её девушка, чьи фиолетовые глаза светились мягким, понимающим светом. — Ты выглядишь так, будто сражалась с призраком и… победила? Или проиграла? Сложно сказать, — с легкой ухмылкой заметила Йоко, отпивая из своей кружки с черным кофе. — Хуже, — вздохнула Энид, сжимая в руках свой стакан с капучино. — Я сражаюсь с Уэнсдэй Аддамс. Или… флиртую с ней. Или мы обе сошли с ума. Я уже и сама не знаю. Юри мягко улыбнулась, положив свою руку поверх руки Йоко. — Мы кое-что слышали. Слухи ходят самые… яркие. — О, поверьте, реальность, кажется, ещё ярче, — Энид сгорбилась, опустив подбородок на грудь. — Вчера в библиотеке… мы чуть не съели друг друга живьем. А потом нас чуть не выгнала из библиотеки Уимс. А Уэнсдэй, кажется, чуть не пригрозила директору, и та… сдалась. Йоко подняла бровь, явно заинтересовавшись. — Аддамс пошла на открытый конфликт с Уимс? Ради тебя? Вот это поворот. Я думала, она только книги и трупы интересуют. — В том-то и дело! — воскликнула Энид, ее глаза загорелись. — Она говорит, что это логика и тактика. Что скандал никому не нужен. Но, девочки, вы бы видели её глаза! Это была не логика. Это было… первобытное. Как у зверя, защищающего свою добычу. — Или свою пару, — тихо, но уверенно добавила Юри. Энид покраснела, глядя на сплетенные руки подруг. — Вы думаете? — Я думаю, что Уэнсдэй Аддамс — существо крайне сложное и закрытое, — сказала Йоко, отставляя кружку. — Но даже у самых закрытых существ есть инстинкты. И если она готова бросать вызов директору, рисковать своим положением здесь… это о многом говорит. Возможно, она и сама еще не готова в этом признаться. — Но что мне делать? — почти простонала Энид. — Бал уже послезавтра. А мы… мы снова в этой ледяной тишине. Она снова отгородилась, как будто ничего не было. — А ты сама чего хочешь, Энид? — спросила Юри, её голос был мягким, как плед. — Ты играешь, чтобы её раскусить? Или твои чувства настоящие? Энид замолчала, разглядывая узор из пены в своей кружке. Вспомнила холодные губы, ставшие горячими. Её ярость, в которой была боль. Её пальцы, впивающиеся в бедро, будто пытаясь удержать единственную опору в рушащемся мире. — Я не знаю, когда это стало настоящим, — тихо призналась она. — Но теперь я не могу представить, чтобы это было иначе. Я хочу её. Всю. Со всем ядом, тьмой и безумием. Это страшно, но… я не хочу отступать. Йоко и Юри обменялись понимающими взглядами. — Тогда, возможно, тебе стоит перестать играть по её правилам, — предложила Йоко с хитрой улыбкой. — Она ждет логики? Дай ей эмоции. Ждет тактики? Дай ей искренность. Сломай её шаблоны. На балу… будь собой. Яркой, шумной, настоящей. Посмотри, выдержит ли её лед солнечный свет. Энид задумалась над этими словами. Может быть, Йоко права. Может быть, пора перейти от осады к открытому наступлению. Но не тому, что было в библиотеке — жестокому и отчаянному. А чему-то другому. Более мягкому. Более опасному. *** Накануне бала «Невермор» погрузился в лихорадочное, почти истерическое оживление. Сквозь готические арки и мрачные коридоры витал не только привычный запах старого камня и застоявшейся магии, но и едкий аромат лака для волос, нервного пота и подавленной истерии. Повсюду сновали ученики с кистями платьев и футлярами для фамильных украшений, а воздух гудел от перешёптываний и сплетен, словно от разворошённого улья. В комнате 221 царила своя, частная, напряженная буря. На стороне Энид царил контролируемый хаос — на кровати, стуле и значительной части пола громоздились ткани невообразимых пастельных и кислотных оттенков, ленты, блёстки и какие-то блестящие аксессуары, похожие на орудия пыток для хорошего настроения. Она металась между зеркалом в полный рост и грудой одежды, её обычная жизнерадостность сменилась сосредоточенной, почти боевой решимостью. Уэнсдэй наблюдала за этим красочным апокалипсисом, сидя на своей идеально заправленной кровати с книгой о ядовитых алкалоидах в руках. Но страницы не перелистывались уже больше часа. Её внимание, как прикованное невидимой нитью, было направлено на радужный вихрь напротив. Она изучала каждое движение Энид, каждый озабоченный вздох, каждое едва уловимое изменение в биополе комнаты, которое теперь ощущалось кожей острее, чем любая научная аппаратура. Она чувствовала возбуждение, её нервозность, её надежду — и все это отзывалось внутри неё глухим, нарастающим гулом. — Не могу поверить, что завтра это наконец случится, — проговорила вслух Энид, ловя ее взгляд в отражении зеркала. Она держала в руках два платья — одно взрывного, ядовито-розового цвета с рюшами и оборками, другое — более сдержанное, струящееся, серебристо-голубое, переливающееся, как чешуя русалки. — Что надеть? Взрыв радуги в эпицентре или лунную фею, спустившуюся с небес? — Надела бы мешок из-под картошки. Эффект был бы одинаково ошеломляющим для зрителей, — отрезала Уэнсдэй, не отрываясь от книги, которую на самом деле не видела, её взгляд был прикован к отражению Энид в тёмном окне. — Очень смешно, — фыркнула Энид, но в голосе не было обиды. Было странное, наэлектризованное ожидание, как перед грозой. Она повернулась к Уэнсдэй, отбросив платья на кровать. — А твое платье? Ты его уже принесла? Покажешь? — Нет. — Почему? — настаивала Энид, делая шаг через невидимую, но ощутимую границу, разделявшую их половины комнаты. — Потому что оно выполняет свою основную, утилитарную функцию — одевать тело. Его эстетическая составляющая не предназначена для предварительной публичной демонстрации до момента икс. Это лишает событие элемента внезапности. — Уэнсдэй, это же наша ночь! — воскликнула Энид, делая еще один шаг, сокращая дистанцию до минимума. — Наш первый бал. Пусть и начавшийся как фиктивный. Но все равно! Разве тебе не интересно? Хотя бы чуть-чуть? Уэнсдэй медленно, с подчеркнутой театральностью, закрыла книгу. Громкий щелчок прозвучал громоподобно в напряженной тишине комнаты. — Ничего в первоначальной договорённости не было «нашего», Синклер, — её голос был ровным и безжизненным, как эпитафия. — Были тактические цели и условия их достижения. Не питай иллюзий и не проецируй на меня свои сентиментальные фантазии. — После библиотеки ты все еще можешь это говорить? — Энид подошла вплотную, остановившись так, что их колени почти соприкасались. Она смотрела на неё сверху вниз, и в синих глазах плясали озорные, опасные огоньки неповиновения. — Ты, которая чуть не разорвала меня на части посреди древних фолиантов? Ты, которая смотрела на директора, как на назойливую муху? Это была не «тактика». Это была ты. Уэнсдэй подняла на неё взгляд. В чёрных зрачках, как в глубине омута, вспыхнула знакомая, тлеющая ярость, смешанная с чем-то ещё, более тёмным и вязким. — Это был инцидент. Следствие накопленного стресса, гормонального дисбаланса и твоего раздражающего, навязчивого, как плесень, поведения. — Лжешь, — тихо, но с непоколебимой уверенностью парировала Энид. — Ты хочешь меня. Так же сильно, как я хочу тебя. Может быть, даже сильнее. Потому что ты борешься с этим. И завтра, на том балу, при всех этих людях, ты не сможешь этого скрыть. Твое железное самообладание даст трещину. Она наклонилась ниже, разноцветные пряди, пахнущие клубникой и бергамотом, коснулись плеча Уэнсдэй. Та не отстранилась, не отпрянула. Она замерла, лишь пальцы впились в собственную одежду так, что костяшки побелели, выдавая чудовищное напряжение. — И что ты собираешься делать? — прошипела Уэнсдэй, голос стал низким и опасным. — Устроить сцену? Публично продемонстрировать всем собравшимся, как далеко зашла наша «мимикрия»? Использовать их как публику для своего маленького триумфа? — Может быть, — улыбнулась Энид, губы были в сантиметре от её уха, теплое дыхание снова обжигало кожу. — А может, я просто буду танцевать с тобой. Смотреть на тебя так, как будто ты единственная в зале. Прикасаться к тебе так, как положено притворной, но очень влюбленной паре. И мы посмотрим, как долго выдержит твой знаменитый, железный контроль. Проверим его на прочность. Она выпрямилась, взгляд скользнул по неподвижному, как маска, лицу Уэнсдэй, по сжатым в тонкую ниточку губам, по пульсирующей жилке на виске. — Выбери серебристое, — неожиданно для себя самой, сквозь стиснутые зубы, словно вырывая слова против собственной воли, произнесла Уэнсдэй. — Розовое — вопиюще безвкусно и крикливо. Оно тебя поглотит. Серебристое… оно будет контрастировать. Энид застыла на мгновение, переваривая эти слова, этот неожиданный совет, эту кроху участия. А затем на лице расцвела медленная, торжествующая, понимающая улыбка. Это была не её обычная, сияющая, как солнце, улыбка. Это было нечто хищное, осознающее свою силу. — Серебристо-голубое, — кивнула она, голос стал тихим и уверенным. — Как твое любимое колье-удавка. Как отражение луны в воде. Спасибо, Уэнсдей. Она отошла назад, к своей половине, погруженной в хаос выбора, оставив Уэнсдэй сидеть в одиночестве посреди нарастающей бури. Бури снаружи, в предвкушении бала, и бури внутри, в разломе собственной, такой выверенной, реальности. Уэнсдэй снова открыла книгу, но буквы расплывались перед глазами, превращаясь в абстрактные узоры, похожие на сплетенные тела. Она проигрывала в уме сценарий завтрашнего вечера. Каждое движение, каждый взгляд, каждую возможную провокацию со стороны Энид. Она строила линии обороны, готовила контрмеры, просчитывала риски, как генерал перед решающей битвой. Но один образ упорно всплывал в сознании, ломая все логические цепочки и тактические схемы. Образ Энид в серебристом, струящемся платье, танцующей с ней в центре зала, под пристальными взглядами сотен глаз. Её теплые руки на своей талии, её доверчивый, но полный вызова взгляд, её губы, которые она уже не могла считать просто частью тактического плана или объектом для удовлетворения физиологического импульса. Она с силой захлопнула книгу, звук эхом отозвался в тишине. Предварительные расчёты были катастрофическими. Её безупречный контроль, главный щит и оружие, давал сбой по всем фронтам. И самое ужасное, самое невыносимое заключалось в том, что часть её, та самая темная, хаотичная и долго подавляемая часть, с нетерпением, со сладким ужасом ждала этого неминуемого, огненного провала. Завтрашний бал уже не был просто финальной точкой в их договоре. Он становился полем битвы, где сойдутся не притворство и реальность, а две враждующие, но неразрывно связанные части одной целой, но еще не осознавшей себя сущности. И канонада перед этой битвой уже гремела в оглушительной тишине их комнаты, отзываясь низким, тревожным гулом в учащенно бьющихся сердцах.