Социальная мимикрия

The morning light is turning blue, the feeling is bizarre (bizarre) The night is almost over, I still don't know where you are The shadows, yeah, they keep me pretty like a movie star Daylight makes me feel like Dracula… tame impala — dracula Зал «Невермора», обычно служивший местом для скучных ассамблей и вынужденных собраний, преобразился до неузнаваемости, словно гигантский готический собор, подготовившийся к черной мессе. Гигантские люстры-паутины, сотканные из серебряных нитей и хрустальных росинок, источали призрачное свечение, отбрасывая дрожащие, словно живые, тени на стены, украшенные гирляндами из чёрных орхидей и серебристого папоротника. Между колоннами висели гобелены с вытканными сценами из древних пророчеств, а с высоких сводов лилась мрачная, гипнотизирующая музыка, напоминающая заупокойную мессу, поставленную на странный, танцевальный ритм. Казалось, сам воздух был наполнен магией и предчувствием. Студенты толпились у входа, представляя собой пёстрое, волнующееся море из бархата, шёлка, кожи и странных, под стать заведению, нарядов. Здесь можно было увидеть и платья с кринолинами, словно сошедшие с портретов викторианской эпохи, и современные кожаные корсеты с шипами, и даже несколько костюмов, вдохновленных древними ритуалами. Среди этого великолепного безумия появление Уэнсдэй Аддамс вызвало волну почтительного, леденящего молчания, будто перед толпой появилось само воплощение ночи. Она стояла на пороге, позволяя всем рассмотреть себя, как полководец, оценивающий поле будущей битвы. Платье было именно таким — не просто нарядом, а готическим шедевром из чёрного бархата и струящегося, как дым, шифона. Высокий воротник-стойка, огороженный мелкими воланами, обрамлял её бледное, бесстрастное лицо, словно оправа для драгоценного, ядовитого камня. Приталенный лиф, украшенный сложной кокеткой и рядами мелких черных пуговиц, подчёркивал её хрупкую, но отточенную фигуру, а пышная юбка, состоящая из нескольких ярусов воланов, ниспадала тяжёлыми складками, скрывая ноги и создавая впечатление, что она парит над полом. Объёмные рукава, похожие на крылья летучей мыши, добавляли образу и без того неземной, отстранённой завершённости. На её тонкой талии был туго застёгнут ремешок с серебристой пряжкой в виде скорпиона, чье жало было направлено прямо к её сердцу. Она была воплощением ночи. Холодной, безжалостной и невероятно прекрасной в своём мрачном великолепии. И её взгляд, тяжёлый и целенаправленный, уже нашёл свою единственную цель в этой разнопёрой толпе. Конечно, сначала Энид хотела, чтобы они пришли в одно время вместе, но уже вскоре была украдена своими подругами для совместной подготовки к балу. Уэнсдей благоразумно не стала ничему мешать. Энид замерла у края танцпола, и у неё перехватило дыхание. Она сама в своём серебристо-голубом платье, струящемся и переливающемся, словно лунная дорожка на черной воде, чувствовала себя рядом с этим чёрным величием внезапно маленькой, яркой молью, притянутой к всепоглощающему пламени. Но страха не было. Был восторг. Дерзкий, пьянящий восторг и гордость, что именно она стоит рядом с этим совершенством. Уэнсдэй медленно, с королевским равнодушием к расступающимся перед ней студентам, пересекла зал. Её каблуки отбивали чёткий, неумолимый ритм на каменном полу, словно отсчитывая секунды до начала некоего ритуала. Она остановилась перед Энид, не произнося ни слова, лишь окинув её с ног до головы оценивающим, аналитическим взглядом, будто проверяя соответствие заранее утвержденному плану. — Ты всё-таки выбрала серебристое, — констатировала она своим ровным, бесстрастным голосом, в котором, однако, внимательное ухо могло уловить легчайшее одобрение. — А ты — чёрное, — выдохнула Энид, не в силах отвести взгляд от этого зрелища. — Ты выглядишь… потрясающе. Как королева подземного царства. — Констатация очевидного не требует озвучивания, — парировала Уэнсдэй, но её пальцы, лежащие на складках юбки, слегка пошевелились, выдавая легкое напряжение. — Ты… Приемлема. Лунный свет вполне гармонирует с абсолютной тьмой. Энид кивнула и улыбнувшись обернулась чтобы что-то сказать Йоко, но осознала что подруги тактично ретировались как только Уэнсдей приблизилась. Что ж, аура Аддамс во всей красе. И вот, когда студентов накопилось в зале достаточно много музыка сменилась на более медленную, томную мелодию, в которой скрипки плакали, а виолончель стонала. Пары начали выходить на танцпол, их движения были полны смущенной нежности. Первый танец, ежегодная традиция. — Ну что? — Энид сделала небольшой, нервный шаг вперёд, её сердце бешено колотилось. — Начинаем наше «полевое испытание»? Проверку на прочность твоего знаменитого самообладания? Вместо ответа Уэнсдэй протянула руку. Не для нежного объятия, а с тем же видом холодного права собственности, с каким когда-то взяла её стакан с квасом. Длинные, бледные пальцы обхватили пальцы Энид, и та почувствовала знакомый разряд тока, пробежавший по коже и ударивший прямо в сердце. — Не разочаруй меня, Синклер, — тихо, почти интимно произнесла Уэнсдэй, ведя её в центр зала, словно на эшафот. — И не заставляй пожалеть о моём решении снизойти до этого публичного ритуала. — Я всегда разочаровываю твои самые мрачные ожидания, Уэнсдэй, — прошептала в ответ Энид, позволяя ей занять позицию, рука легла на плечо Уэнсдэй, ощущая под бархатом удивительную хрупкость костей. — Освещаю их своим назойливым светом. Их танец не был похож на другие. Не было нежных улыбок, воркующих взглядов. Уэнсдэй вела её с отточенной, почти механической точностью, её движения были лишены какой-либо показной чувственности, лишь чистая, безжалостная геометрия. Но в этом и заключалась его разрушительная магия. Каждое прикосновение её руки к талии Энид, каждый движение их сплетённых пальцев было выверено, как удар клинка, и от этого — в десятки раз интенсивнее, чем любая страсть. Это была не близость, а тщательно инсценированная дистанция, которая жгла сильнее любого объятия. Энид, следуя за ней, пыталась поймать её взгляд, но Уэнсдэй смотрела куда-то поверх её головы, будто изучая архитектуру сводов или узор серебра в люстрах. Однако Энид чувствовала. Чувствовала лёгкую, едва уловимую дрожь в её обычно твёрдой, как сталь, хватке. Видела, как напряглись мышцы идеально очерченных, бледных губ. Слышала, как её собственное сердце колотится в унисон с сбившимся, пусть и бесшумным, дыханием. — Все смотрят на нас, — тихо прошептала Энид, совершая под её руководством плавный поворот, серебристая юбка закружилась, соприкоснувшись с черными воланами Уэнсдэй. — Кажется, мы затмили даже люстры-паутины. — Естественно, — так же тихо, не глядя на неё, ответила Уэнсдэй. Голос был ровным, но предназначенным только для неё, — Их примитивные умы пытаются постичь парадокс. Свет, добровольно танцующий с тьмой. Хаос, пытающийся подчиниться порядку. Их мозг не в состоянии обработать это противоречие. — А что это на самом деле? — рискнула спросить Энид, пальцы слегка сжали пальцы Уэнсдэй, — Для нас? Уэнсдэй наконец опустила на неё взгляд. В чёрных, бездонных глазах отразились блики люстр, словно далёкие, одинокие звёзды в кромешной тьме зрачков. — Это неизбежность, — произнесла она, и в её голосе впервые за весь вечер прозвучала не сталь, а нечто иное, тяжёлое и обречённое, как приговор. — Которая, судя по всему, наступает быстрее расчётного времени. А я ненавижу неточности. Она внезапно, нарушая ритм, притянула Энид чуть ближе, сократив и без того минимальную дистанцию между их телами. Не в порыве страсти, а как бы проверяя на прочность свои же собственные, выстроенные годами границы. Воздух вокруг них снова загустел, как в библиотеке, как в комнате, наполнившись невысказанными словами и обещаниями, которые никто из них не решался произнести. И в этот момент Энид с абсолютной ясностью поняла. Бал — не финал. Это лишь первый, публичный акт их личной драмы. И главное действие, самый страшный и желанный поступок, ещё впереди. Музыка вилась змеей, томной и коварной. Ритм был не для веселья, а для погружения, для исповеди под покровом приличий. Уэнсдэй вела их танец с пугающей отточенностью, каждый шаг, каждый поворот — часть безмолвного ритуала подчинения и сопротивления. Её правая рука, лежащая на талии Энид, была холодной точкой, прожигающей тонкую ткань платья, а левая, сжимающая её пальцы, — стальным капканом, из которого не хотелось вырываться. — Они всё ещё смотрят, — снова прошептала Энид, чувствуя, как сотни глаз впиваются в них, словно иголки. Шёпот, шипящий по краям зала, был почти слышен. — Кажется, Бьянка вот-вот уронит свою корону от зависти. — Пусть смотрят, — голос Уэнсдэй был низким, вибрирующим в пространстве между их лицами, — Пусть видят. Ты так хотела спектакль? Они его получат. Полную, нецензурированную версию. Без купюр и моих привычных фильтров. С этими словами она резко, почти грубо, изменила положение их рук, закрутив Энид в стремительном, неожиданном движении, которое не было предусмотрено никаким танцевальным каноном. Юбка-колокол серебристого платья взметнулась, на мгновение обнажив щиколотки, а чёрные воланы Уэнсдэй закружились тёмным, почти зловещим вихрем. Это было уже не просто танцевальное па. Это была демонстрация силы. Власти. И того, что эта власть может быть опасной. Энид, захваченная врасплох, на мгновение потеряла равновесие. Её рука инстинктивно вцепилась в плечо Уэнсдэй, пальцы впились в жёсткую ткань бархата, ощущая под ней напряженные мышцы. И вместо того чтобы оттолкнуть или сделать замечание, Уэнсдэй лишь сильнее, почти болезненно прижала её к себе, позволив на долю секунды всем весом опереться на себя. Их тела соприкоснулись по всей длине — от бёдер до груди. Воздух вырвался из лёгких Энид с тихим, сдавленным стоном, который потонул в музыке. — Неужели… это всё ещё часть шоу? — выдохнула она, её губы оказались в сантиметре от алеющего, как единственная капля крови на снегу, разреза губ Уэнсдэй. — Или мы уже вышли за рамки сценария? Тёмные глаза сузились. В них не было ответа. Был лишь вопрос, висящий на острие бритвы. Был вызов, брошенный ей самой себе и ей, Энид. — А что, по-твоему, реально, Энид? — её шёпот был обжигающим, как поцелуй и рана одновременно. — Договор, который мы обе растоптали в пылу этого… эксперимента? Или это… — она едва заметно, но ощутимо провела большим пальцем по её обнажённой спине поверх ткани платья, заставив Энид вздрогнуть, — …биологический импульс, примитивная химия, которую ты так яростно, так наивно пытаешься выдать за нечто большее? За чувства? — Я не пытаюсь… — начала Энид, но слова застряли в горле, потому что её губы уже почти касались кожи. Потому что Уэнсдэй наклонилась. Не для поцелуя. Нет. Она приблизила свои губы к её виску, к месту, где пульсировала жилка, выдавая бешеный ритм сердца Энид. Её дыхание, прохладное и пахнущее мятой и холодным металлом, обожгло кожу, оставив невидимый след. — Перестань лгать, — прошипела она так тихо, что звук почти потонул в музыке, но для Энид он прозвучал громче любого оркестра. — Себе. И мне. Ты хочешь, чтобы я потеряла контроль. Здесь. При всех. Чтобы я доказала тебе и всему этому жалкому, лицемерному собранию, что твоя «тьма» — не абстракция. Что она реальна. Что она может поглотить тебя с потрохами, не оставив и следа от твоего милого, радужного мира. Она отстранилась, её взгляд снова стал ледяным и отстранённым, будто ничего не произошло, будто она не только что произнесла самый откровенный монолог в своей жизни. Но её рука на талии Энид дрожала. Словно от колоссального, титанического напряжения, от усилия удержать ту бурю, что она сама же и подняла. Энид, дрожащая и сбитая с толку, попыталась вернуться к шагам, но её ноги не слушались. Весь её мир сузился до этого взгляда, до прикосновения, до тихого, ядовитого шёпота, который звенел в ушах громче любой музыки. И она поняла, что Уэнсдэй не просто играет с ней. Она играла с огнём, поднося его к собственному пороховому погребу. И наблюдала, хватит ли у Энид смелости поднести фитиль. Или страха — отступить. Это была самая честная и самая жестокая игра, в которую они когда-либо играли. Танец продолжался, но для них обоих он уже закончился. Началось нечто иное. Немое, опасное и неотвратимое, как падение лезвия гильотины, которое ты сам же и привел в движение. Последние, затухающие ноты виолончели растворились в запылённом воздухе зала, словно призраки, исполнившие свою печальную обязанность. Медленный танец окончился, и наступила неловкая пауза, будто все присутствующие одновременно вынырнули из-под воды и судорожно глотали воздух, пытаясь понять, что только что видели. Пары расходились, бормоча что-то невнятное, их лица выражали смесь облегчения и смутного, неосознанного разочарования, как у зрителей, ставших свидетелями слишком личной сцены. Уэнсдэй разжала пальцы, выпуская руку Энид, с той же стремительной резкостью, с какой и взяла её. Лицо вновь стало непроницаемой маской из бледного фарфора, но на щеках, под слоем белизны, горел едва заметный, предательский румянец — единственная улика пережитого напряжения, маленькая победа Энид, которую та даже не сразу осознала. — Фух, наконец-то! — громко, нарочито нарушая натянутую тишину, воскликнул кто-то из толпы, вероятно, из стаи «Когтя». — Давайте что-то повеселее, а то спать захотелось! И словно по волшебству, из колонок, искусно спрятанных среди каменных химер и горгулий, полились первые, настойчивые, залихватские аккорды популярной мелодии. Несколько учеников с гитарами и скрипками у сцены тут же подхватили ритм, и зал мгновенно преобразился. Напряжение лопнуло, сменившись оживлённым, почти истерическим гомоном. Танцпол быстро заполнился двигающимися в такт резвой, неумной музыке телами, словно стараясь затопить, забить собой ту интенсивность, что царила здесь секунду назад. Директор Уимс, наблюдающая за происходящим с небольшого возвышения у главного входа, позволила себе лёгкую, усталую, но понимающую улыбку. Она подошла к микрофону, и её голос, ровный и спокойный, на мгновение перекрыл нарастающий шум. — Благодарю всех за… изысканные манеры во время первого танца, — её проницательный взгляд скользнул по Уэнсдэй и Энид, задержавшись на долю секунды дольше, чем на остальных, будто ставя мысленную галочку напротив их имен. — А теперь, дорогие ученики, наслаждайтесь вечером. Помните о достоинстве, приличествующем студентам «Невермора», но не забывайте и о молодости. Она, как известно, дается лишь однажды. Эти слова прозвучали как формальное, но долгожданное разрешение на безудержное, шумное веселье. Энергия в зале закипела с новой, удвоенной силой. Казалось, все только и ждали этого момента, чтобы сбросить с себя оковы церемониала. Энид, всё ещё чувствуя на своей талии жгучий, как клеймо, отпечаток пальцев Уэнсдэй, отступила на шаг, пытаясь перевести дух и поймать равновесие в этом внезапно изменившемся мире. Её сердце колотилось где-то в горле, а в ушах стоял звон. — Я… я пойду потанцую с девчонками, — пробормотала она, больше для себя, чем для Уэнсдэй, нуждаясь в привычном, безопасном хаосе. Та не ответила. Она уже отвернулась, её чёрный, величественный силуэт растворялся в толпе, беззвучно и плавно, как тень, направляясь к самому тёмному, уединенному углу зала, откуда открывался стратегический обзор на все происходящее. Её миссия на этот вечер, судя по всему, была завершена. Данные собраны. Эксперимент проведен. Энид, почувствовав внезапную, ледяную пустоту на месте её присутствия, с усилием пробилась к своей небольшой, но шумной группе подруг. Они встретили её восторженными возгласами, засыпая вопросами и комплиментами насчёт платья и её «отчаянной» смелости танцевать с самой Аддамс. — Боги, Энид, ты выглядела так, будто танцуешь на краю пропасти! — воскликнула одна из них, Юри, её глаза блестели от возбуждения. — А она? Она будто вела тебя прямиком в нее, — добавила Йоко и усмехнулась. — Это было… жутко. И чертовски притягательно. Энид попыталась улыбнуться, закивать, сделать вид, что она такая же веселая и беззаботная, как и они. Она растворилась в знакомом шуме, в ритме, в движении, пытаясь сбросить с себя остатки странного оцепенения, в которое её погрузил тот танец. Резвые гитарные риффы и настойчивый бит утягивали за собой, и через пару минут она уже по-настоящему смеялась, танцуя вместе со всеми, позволяя музыке унести прочь сложные мысли. Именно в этот момент, когда защита была временно снижена, к их группе подошли двое парней из стаи «Когтя» — не Лукас, к счастью, но его ближайшие приятели, чьи имена она всегда путала. Один из них, рослый, дородный блондин с самоуверенной, наглой ухмылкой, ловко встроился в танец рядом с Энид, бесцеремонно оттеснив одну из её подруг. — Ну что, Синклер, освободилась от своего готического якоря? — прокричал он ей прямо в ухо, пытаясь перекрыть музыку, его дыхание пахло мятными леденцами, не способными перебить запах спеси. — Давай, покажи, как умеют танцевать настоящие, не закомплексованные оборотни! Без всех этих дурацких театральных пауз. Его рука легла на её талию, грубо и бесцеремонно, пытаясь задать свой, агрессивный, навязчивый ритм. Его прикосновение было тяжелым, владетельным, совершенно не таким, как у Уэнсдэй. Оно не жгло, а давило. Запах его дешёвого, сладковатого одеколона ударил в нос, вызывая тошноту. Энид попыталась отстраниться, вежливо, но твердо улыбнувшись. — Я в порядке, спасибо, Дирк, — крикнула она в ответ, стараясь, чтобы в голосе не дрогнула сталь. — Я просто танцую с подругами. — Не скромничай! — он фальшиво рассмеялся, его пальцы впились в бок, притягивая ближе, игнорируя её сопротивление. — Все видели, как ты с ней в обнимку. Наверное, наскучили уже все эти вздохи и трагические взгляды. Теперь надо смыть с себя весь этот мрак и пыль столетий. Давай веселиться по-настоящему! Его дыхание, с примесью чего-то крепкого и сладкого, обдало её лицо. Энид почувствовала, как по спине пробежали мурашки, а внутри все сжалось в тугой, злой комок. Это было не то прикосновение. Не та близость, которой она жаждала и которой боялась. Это было удушающее, неприятное, примитивное вторжение. Её взгляд инстинктивно, словно ища защиты или просто точки опоры, метнулся к тому тёмному углу, где исчезла Уэнсдэй. Она никого не увидела. Лишь глубокую, неподвижную тень, затаившуюся между колонной и тяжелой портьерой. И почему-то от этого осознания, что за ней наблюдают эти холодные, всевидящие глаза, стало не спокойнее, а еще страшнее и… стыднее. Стыдно было за эту ситуацию, за свою неспособность быстро её разрешить, за то, что она, возможно, выглядит слабой в её глазах. Прежде чем Энид успела собраться с мыслями и дать достойный отпор, высокая, изящная фигура Йоко Танаки бесшумно вклинилась между ней и навязчивым оборотнем. Её движение было плавным, как у змеи, но не оставляющим ни малейшего сомнения в своих намерениях. Она не толкала его, просто заняла пространство, сделав его присутствие рядом с Энид физически неудобным. — Проблема, Энид? — голос Йоко прозвучал ледяной, отточенной сталью, хотя её лицо сохраняло вежливую, отстранённую, почти скучающую улыбку. Её тёмные, раскосые глаза, скрытые за чёлкой цвета воронова крыла, были прикованы к парню, словно скальпель, готовый к вскрытию. Тот на мгновение опешил, отступив на шаг, но его приятель тут же подошёл ближе, пытаясь сохранить напускную, дешёвую браваду. — Эй, Ящерка, мы просто танцуем. Не мешай девочкам веселиться. Или тебе тоже скучно стало в вашем вампирском уголке? Энид, почувствовав поддержку и одновременно закипая от собственного раздражения и накопленной ярости, резко, с силой дернула руку, высвобождая её из грубой, потной хватки парня. — Я сказала, «спасибо, нет», — голос, обычно звонкий и мягкий, внезапно приобрёл низкие, рычащие, по-настоящему звериные нотки. В её синих, как летнее небо, глазах вспыхнули золотые, горящие искры — явный предвестник трансформации, которую она с трудом, но с огромным желанием сдерживала. Её когти сами собой удлинились, впиваясь в ладони. — Мое веселье не включает в себя незваные руки и дешевые советы. Убрал свою лапу. Сейчас же. Парень по имени Дирк отступил на шаг, его глупая ухмылка сползла с лица, сменившись искренним удивлением и лёгкой, животной опаской. Он привык, что Энид — это милая, болтливая, немного взбалмошная девчонка, а не эта… ощетинившаяся, разъярённая волчица с горящими золотым огнем глазами и когтями, готовыми разорвать его на куски. — Ладно, ладно, не кипятись, дикая кошка, — пробормотал он, поднимая руки в умиротворяющем жесте, но в его глазах мелькнула обида. — Просто хотел потанцевать. Не знал, что ты такая… нервная. — Танцуй с кем-нибудь, кто этого хочет, — парировала Йоко, всё ещё стоя между ними, как живой, непроницаемый щит. Её поза, расслабленная и собранная одновременно, говорила о готовности к любым, самым неприятным развитиям событий. — Или я могу предложить тебе свой вариант проведения времени. Он тебе вряд ли понравится. Парни, обменявшись быстрыми, понимающими взглядами, нехотя, с показным безразличием отступили, растворившись в толпе. Напряжение спало, сменившись легкой дрожью в коленях у Энид. — Спасибо, Йоко, — выдохнула она, чувствуя, как дрожь уходит из ног, сменяясь странной, холодной, очищающей яростью. Не на парней. В большей степени на саму себя. За то, что позволила ситуации зайти так далеко, что потребовалась помощь, что выглядела уязвимой. — Я бы сама справилась, просто… — Пустяки, — Йоко повернулась к ней, её взгляд стал чуть мягче, в уголках глаз обозначились лучики морщинок. — Я знаю. Но иногда проще и быстрее, когда вмешивается третья сторона. Интересно, — её взгляд скользнул к темному углу, — а твоя готическая половинка не собиралась вмешиваться? Или наблюдала за представлением? Энид горько усмехнулась, проводя рукой по лицу. — Ты не представляешь, насколько ей все это… неинтересно. Или наоборот. С ней никогда не угадаешь. Но, кажется, с Аддамс, как ни парадоксально, проще, чем с некоторыми «настоящими оборотнями». Она, по крайней мере, всегда четко знает, где проходит линия, и никогда не переступает её без… приглашения. — О, — Йоко подняла бровь, и на губе заиграла загадочная улыбка. — Значит, ты считаешь, что было приглашение? Интригующе. Энид не ответила. Она бросила еще один взгляд в тот темный угол. Тень по-прежнему была там. Неподвижная. Наблюдающая. И Энид внезапно с абсолютной, кристальной ясностью осознала, что Уэнсдэй не вмешалась не потому, что ей было всё равно. А потому, что знала — Энид справится сама. И, возможно, даже ждала этого. Ждала, чтобы увидеть, как та защищает свои границы, как в ней просыпается сила. Эта мысль была одновременно пугающей и придающей невероятной уверенности. Она выпрямила плечи, смахнула с шелковистого платья несуществующую пыль, словно сбрасывая с себя остатки неприятного инцидента, и снова повернулась к подругам, лицо озарила новая, уверенная улыбка. — Ладно, хватит на сегодня драмы и непрошенных кавалеров, — заявила она, и в её голосе снова зазвенели привычные, жизнерадостные нотки, но теперь в них была и стальная твердость. — Кто хочет научиться моему фирменному движению «Обжигающая луна»? Предупреждаю, это не для слабых духом! Она снова погрузилась в танец, в оглушительную музыку, в шум и гам вечеринки. Но теперь её движения были наполнены новой, только что обретённой, внутренней силой. Она больше не была просто яркой, милой, немного легкомысленной девочкой. Она была сильной. Она была опасной. И кто-то в этом зале, прячущийся в тени, наконец-то это увидел и, возможно, даже оценил. Конечно, вечеринка набирала обороты, стремясь к своему закономерному, шумному финалу. Музыка гремела, сливаясь в оглушительный, почти физически ощутимый гул, под который гитарные риффы учеников уже почти не различались. Воздух в зале стал густым, спёртым и тяжелым, пахнущим потом, дорогими духами, пудрой и чем-то ещё, сладковатым, запретным и пьянящим. Кто-то из старшеклассников, пользуясь снисходительностью и отвлеченностью охраны, явно пронёс на бал что-то покрепче фруктового лимонада. Группа Энид и её подруг, всё ещё возбужденная недавним инцидентом, смеялась над чем-то у стола с напитками, опираясь друг на друга. Одна из девушек, хитрая, рыжая бестия по имени Мэйбл, с лукавой ухмылкой на лице, достала из складок своего пышного платья небольшую, изящную серебряную фляжку. — Чтобы прогнать прочь всю дурную энергию и глупых мальчишек, — с подмигиванием прошептала она, наливая из припрятанного сосуда немного прозрачной, сильно пахнущей жидкости в несколько стаканчиков с фруктовым пуншем. — На, Энид, пропусти стаканчик за свою победу. Чтобы расслабиться после всей этой… готической напряженности. Энид, ещё не до конца остывшая от стычки и все еще находящаяся под действием адреналина и странного, щемящего чувства от того танца, с благодарностью взяла стакан. Ей нужно было заглушить этот внутренний трепет, эту смесь гнева, гордости и непонятной тоски. Сладкий, но обжигающий глоток ударил в горло, разливаясь по телу тёплой, размягчающей, обманчиво успокаивающей волной. Она поморщилась от резкого вкуса, но сделала ещё один, больший глоток. Напряжение начало медленно отступать, сменяясь размытой, приятной, легкой невесомостью. Еще один стакан. Потом ещё, уже налитый кем-то другим. Смех стал громче и немного истеричнее, движения — более размашистыми и менее координированными, а тёмный угол, где пряталась Уэнсдэй, окончательно перестал казаться таким важным и пугающим. Всё стало проще. И гораздо незначительнее. За час до официального окончания бала, когда веселье достигло своего истерического, шумного пика, Уэнсдэй Аддамс бесшумно, как тень, поднялась с своего наблюдательного поста в углу. Её работа, как она сама для себя ее определила, была сделана — социальный эксперимент завершён, данные собраны, образцы поведения зафиксированы. Она бросила последний, беглый, ничего не выражающий взгляд на танцпол, где Энид, растрёпанная, сияющая искусственным румянцем и с стеклянным блеском в глазах, теперь громко смеялась, почти повиснув на плече у спокойной Йоко. Её прекрасное серебристо-голубое платье было слегка помято, на одном из рукавов красовалось небольшое пятно от пролитого пунша, а взгляд был мутным и потерянным. Типичные признаки потери контроля, которые Уэнсдэй презирала в людях, не способных к дисциплине. С ничего не выражающим, холодным взглядом Уэнсдэй развернулась и вышла из зала, и чёрное платье растворилось в полумраке коридора, не привлекая ничьего внимания. Долг выполнен. Договор исчерпан. Все возвращалось на круги своя. Эта мысль должна была приносить удовлетворение. Почему же тогда в груди было так пусто и холодно? Бал закончился под оглушительные, нестройные аплодисменты и усталые, хриплые возгласы. Гости повалили из зала, шумные, возбужденные, уставшие и пьяные. Энид, поймавшая за вечер изрядную дозу и алкоголя, и адреналина, и непереваренных эмоций, болталась в общем потоке, поддерживаемая с двух сторон подругами. — Всё было так клаааааасно! — протянула она, её слова слегка заплетались, а голова кружилась. — А Уэнсдэй… где Уэнсдэй? Она ушла? — Ушла, наверное, как всегда, первая, — ответила Юри, пытаясь удержать её в вертикальном положении. — Не переживай, Эни. Ты сегодня была королевой бала, даже без своей принцессы тьмы. Но Энид вдруг стало нестерпимо, до слез, нужно её найти. Объяснить что-то. Высказать. Или просто увидеть спокойное, бледное лицо, чтобы убедиться, что все это — тот танец, тот шепот, та дрожь в руках — не было пьяным бредом. Она что-то невнятно пробормотала подругам о том, что ей нужно в комнату, что она устала, и, отшатнувшись от их заботливых, но удерживающих рук, поплелась по знакомому, плывущему перед глазами коридору, держась за холодные, неустойчивые стены. Путь до комнаты 221 показался бесконечным, похожим на странствие по лабиринту минотавра. Каменные стены плыли и наклонялись, а в ушах стоял оглушительный, назойливый звон, заглушающий все мысли. Она с трудом нашла в крошечной сумочке свою карту-пропуск, с третьей попытки приложила её к считывателю, и, толкнув тяжелую дубовую дверь, ввалилась внутрь, едва не упав на пороге. Комната была погружена в привычный, благословенный полумрак и гробовую, давящую тишину. И в этой тишине, на своей половине, за строгим письменным столом, под холодным, сконцентрированным светом настольной лампы, сидела Уэнсдэй. Она уже сменила великолепное бальное платье на простую чёрно-белую толстовку в полоску с чёрными брюками, и с ледяной, абсолютной концентрацией вносила какие-то заметки в свой кожаный дневник. Ритмичный, отрывистый щелчок её пера о бумагу был единственным звуком, нарушающим абсолютную, безжизненную тишину, звуком, который резал слух и душу. Дверь с грохотом захлопнулась, эхом разнесясь по комнате. Уэнсдэй не подняла головы, не дрогнула. Лишь перо на мгновение замерло, прежде чем продолжить выводить ровные строчки. — Привет… — голос Энид прозвучал хрипло, неестественно громко и грубо в этой хрупкой тишине. Она сделала несколько неуверенных, спотыкающихся шагов вглубь комнаты, пошатнулась и едва не рухнула на собственную, заваленную вещами кровать, успев схватиться за спинку. — Ты… ты ушла. Так и не попрощалась. Это… невежливо. Уэнсдэй наконец медленно, с преувеличенной театральностью, перевела на неё взгляд. Её чёрные глаза, холодные, ясные и пронзительные, без малейшего труда прочитали всю печальную историю ее вечера на раскрасневшемся, осунувшемся лице Энид, в её мутном, стеклянном взгляде, в нетвёрдой, пошатывающейся позе. В этом взгляде не было ни осуждения, ни гнева. Лишь чистое, безразличное, научное наблюдение. — Прощание предполагает наличие отношений, требующих определенной церемонии, — ровным, режущим, как осколок стекла, голосом констатировала она, возвращаясь к своим записям. — Наш деловой альянс, как ты сама любишь его называть, официально и окончательно завершился в момент окончания бала. Церемоний не предусмотрено. Контракт расторгнут. — Альянс… — Энид горько, неуверенно усмехнулась, с трудом фокусируя на ней расплывающийся взгляд. — Да, конечно. Просто альянс. Просто договрп. А тот танец? А то… что ты говорила мне? А то, что было в библиотеке? Это тоже было частью нашего чертового «альянса»? Пункт номер пять: «создать видимость страсти»? Она попыталась встать, чтобы подойти ближе, чтобы заставить увидеть, но её ноги предательски подкосились, и она грузно, с глухим стуком опустилась на пол, прислонившись спиной к своей кровати. Комната закружилась в вихре, а в висках застучало. — Всё это было прямым следствием твоих настойчивых, непрофессиональных провокаций и моих… временных просчётов в оценке твоего воздействия, — безжалостно ровным тоном ответила Уэнсдэй, не отрываясь от своего дневника, будто записывая туда и эти слова. — Я уже проанализировала оба инцидента. Выводы, должна признать, неутешительны для общей картины, но они сделаны. Тема закрыта. Архивирована. — Для тебя закрыта! — выкрикнула Энид, и её голос внезапно сорвался, в нём послышались слёзы, горечь и беспомощная ярость. — А для меня нет! Потому что я… я… Она не смогла договорить. Волна тошноты и головокружения накатила на неё с новой силой, заставив схватиться за голову руками. Комната поплыла, поплыли и её мысли. Она чувствовала себя жалкой, грязной, пьяной и абсолютно разбитой, уничтоженной. И самым ужасным, самым невыносимым в этом всем был этот спокойный, аналитический, безучастный взгляд, которым Уэнсдэй наблюдала за её падением, как энтомолог наблюдает за агонией бабочки, наколотой на булавку. — Тебе следует принять адсорбент и лечь спать, — безразлично, как констатацию погоды за окном, посоветовала Уэнсдэй, снова утыкаясь в свои бумаги, отгораживаясь от нее стеной из текста. — Твоё текущее физиологическое и эмоциональное состояние лишь подтверждает всю порочность и недальновидность подобных химических вмешательств в работу сознания. Это слабость, Энид. А слабость всегда наказывается. Энид закрыла глаза, чувствуя, как по её горячим, пылающим щекам катятся крупные, солёные, беспомощные капли. Она проиграла. Проиграла вчистую. Её маленькая, сиюминутная победа над теми парнями, пьяная, показная храбрость — всё рассыпалось в прах, в пыль перед этим ледяным, неумолимым, абсолютным безразличием. Договор действительно был мёртв. Расторгнут. И, похоже, вместе с ним умерло и что-то ещё, какая-то хрупкая, едва успевшая зародиться надежда, которой она так отчаянно, так глупо пыталась дать жизнь в своем сердце. Теперь в нём была только пустота, боль и горький привкус дешевого алкоголя.