Социальная мимикрия

Рассвет заглянул в комнату Йоко бледными, безразличными лучами, которые не столько освещали, сколько подчёркивали унылую серость предрассветных теней. Энид не спала уже вторую ночь подряд. Голова была тяжёлой, налитой свинцом усталости, но мысли оставались ясными и острыми, как осколки стекла, вонзающиеся в сознание при каждой попытке забыться. Она отчётливо слышала, как Юри приглушённо, стараясь не шуметь, поднялась с постели и вышла на утреннюю практику. Позже до неё донёсся горький, соблазнительный аромат кофе, который Йоко варила на маленькой электроплитке — запах, обычно сулящий уют и начало нового дня, но сейчас казавшийся Энид издевательством. Ей не хотелось ни есть, ни пить. Единственным жгучим, невыносимым желанием было раствориться, исчезнуть, перестать существовать в этом мире, где каждое воспоминание причиняло физическую боль. — Тебе нужно забрать свои вещи из комнаты, — констатировала Йоко, тихо подойдя к кровати. Её голос был лишён как осуждения, так и сочувствия — лишь констатация неудобного, но неизбежного факта. Энид лишь покачала головой, не поднимая глаз от замысловатого узора на одеяле, который она уже час разглядывала в мельчайших деталях. — Не сейчас. Не сегодня. Я не могу… я не вынесу, если увижу её. — Я понимаю. Я могу сходить с тобой для поддержки, — мягко предложила Йоко. — Или сходить вместо тебя, если ты не готова. — Нет. — Энид наконец оторвала взгляд от одеяла и посмотрела на подругу. В её синих, обычно таких ярких глазах не было и намёка на слезы, лишь усталая, каменная решимость, выстраданная за бессонную ночь. — Я не хочу, чтобы она думала, что я боюсь. Или что мне требуется помощь, чтобы справиться с последствиями её поступков. Я просто… не желаю больше переступать тот порог. Никогда. Она прекрасно понимала всю утопичность этого желания. Рано или поздно столкновение стало бы неизбежным в стенах одной академии. Но она могла оттянуть этот момент. До последней возможности. До того самого предела, когда силы окончательно иссякнут. *** В комнате 221 Уэнсдэй встретила утро в той же скованной, неестественной позе, в какой встретила ночь — сидя за своим массивным дубовым столом, с тонким пером в неподвижных пальцах. Однако бумага перед ней оставалась девственно чистой. Все её тщательно выверенные планы, все протоколы и стратегии, ещё вчера казавшиеся гениальными, теперь представлялись жалкими, наивными каракулями. Бессмысленными. Она уловила ухом привычные звуки утренней жизни коридора: мимо прошла Юри, торопливой походкой направляясь на тренировку. Затем — другие ученики, их приглушённые голоса и шаги. Но одних, конкретных шагов — быстрых, лёгких, с характерным цокотом каблучков — она не услышала. Час медленно перетек во второй. Энид не вернулась. Первоначальное, ледяное удовлетворение от восстановленного полного контроля над своим пространством и эмоциями начало трещать по швам, обнажая зияющую пустоту. И её место постепенно, но неумолимо занимало нечто иное. Тягучее. Беспокойное. Пустота в комнате становилась осязаемой, она давила на барабанные перепонки, нависала физической тяжестью на плечах. Эта тишина была не её союзником, как бывало прежде. Это была тишина поражения, оглушительная и унизительная. Она резко встала и короткими, отрывистыми шагами подошла к половине Энид. Её безжизненный взгляд скользнул по разбросанным в милом, неорганизованном хаосе вещам. Задержался на розовом свитере, небрежно наброшенном на спинку стула. Перешёл на яркие флакончики косметики, выстроившиеся на туалетном столике. Выделил одинокий пёстрый носок, выглядывавший из-под кровати. Каждая из этих вещей громко, настойчиво кричала о присутствии своей владелицы. Её физическое отсутствие оглушало ещё сильнее. Она не вернётся. Потому что Энид Синклер, при всей своей кажущейся мягкости и уступчивости, обладала волей, выкованной из закалённой стали. И когда её перегибали до предела, она не гнулась — она ломалась и уходила. Без предупреждения. Мысль о том, что Энид может никогда больше не переступить порог их общей комнаты, пронзила Уэнсдэй острее и глубже любого клинка. Это была не просто потеря «тактического партнёра» или привычного «источника раздражения». Это была ампутация. Болезненное, кровавое отсечение живой, светящейся, шумной части её собственного существа, к которой она, сама того не осознавая и не желая, успела привыкнуть. Которая стала… необходимой. Она не будет извиняться. Не станет унижаться и умолять. Подобные действия были бы откровенной ложью и демонстрацией слабости, которую Энид распознала бы мгновенно. Но она также не могла просто позволить ей уйти. Смириться с этой потерей. Уэнсдэй повернулась и медленным, но абсолютно целенаправленным шагом направилась обратно к своему столу. Она убрала в сторону чистый, насмехающийся своей белизной лист. Взяла тот, на котором осталась единственная чернильная клякса, поставленная в порыве редкого, неконтролируемого раздражения. Она смотрела на это тёмное пятно, похожее на паука, несколько долгих секунд, затаив дыхание, а затем обмакнула перо в массивную чернильницу. Она писала не план. Не протокол примирения. Она писала приманку. Единственную приманку, которая могла сработать на Энид Синклер. Не извинения. Не пространные объяснения. А загадку. Безмолвный вызов, брошенный прямо в сердце.

***

Энид провела весь день, бесцельно бродя по самым отдалённым, безлюдным уголкам академии «Невермор», инстинктивно стараясь стать невидимой, раствориться в полумраке коридоров. Она пряталась в самых дальних, пыльных стеллажах библиотеки, где пахло старой бумагой и забвением. Сидела на последней парте в пустом классе, глядя на загадочные символы на доске. Просто стояла и смотрела в запотевшее окно пустой оранжереи, за которым буйствовала невидимая жизнь. Она тщательно избегала столовой, общих гостиных, дворика, любых мест, где существовала хоть малейшая вероятность столкнуться с ней. Под вечер, когда душевные и физические силы были на исходе, она, обессиленная, всё же решилась вернуться в комнату Йоко. Она кралась по длинному, тёмному коридору, словно преступник, возвращающийся на место преступления, затаив дыхание и иррационально надеясь, что массивная деревянная дверь комнаты 221 будет надёжно закрыта. Дверь действительно была закрыта. Но кое-что сразу привлекло её внимание, вонзившись в сознание, как шип. Конверт. Простой, глянцевый, чёрный, без единой надписи или опознавательного знака. Он был с поразительной точностью прикреплен к центру двери её комнаты тонким, отточенным до бритвенной остроты лезвием стилета. Клинок вонзился в твёрдое дерево по самую рукоятку, демонстрируя как нечеловеческую силу, так и леденящее душу намерение. Сердце Энид пропустило удар, замерло, а затем забилось с бешеной скоростью. Она инстинктивно оглянулась по сторонам — в пустынном коридоре не было ни души. Медленно, почти против собственной воли, будто ведомая невидимой нитью, она подошла ближе. Лёгким, осторожным движением (лезвие сидело в дереве плотно, но не намертво) она извлекла холодный стилет и сняла тяжёлый конверт. Он был неожиданно весомым в руке. Внутри лежал не сложенный лист бумаги, а страница, явно вырванная из толстого, потрёпанного дневника Уэнсдэй. Тот самый лист с той самой чернильной кляксой, напоминавшей раненого паука. Но это было не всё. Рядом с кляксой, тем же острым, безошибочно узнаваемым, как отпечаток пальца, почерком, было выведено всего три слова. Не объяснение. Не просьба. А лаконичная констатация, обращённая, казалось, в пустоту: Ты была права. А под ними, ещё ниже, вторя её собственному, вырвавшемуся в пылу ссоры отчаянному обвинению: В склепе слишком тихо. Энид замерла с листом в дрожащих пальцах, ощущая, как по спине бегут мурашки. Это не было покаянием. Это не была мольба о прощении. Это было… холодными, скупыми словами, абсолютно в стиле Уэнсдэй, но всё же — признание. Признание в том, что та ледяная пустота, тот самый склеп, который она так яростно защищала и считала своей крепостью, стал для неё пыткой. Одиночество перестало быть комфортным. И одновременно это было испытанием. Утончённой приманкой, брошенной на крючке её собственного неистребимого любопытства и той странной, болезненной заботы, которую она, к собственному ужасу, всё ещё чувствовала к этой невыносимой, сложной, глубоко раненной девушке. Энид сжала листок так, что бумага смялась на краях. После всего она уже смертельно устала. Её душу растоптали. Она больше ничего не хотела от этих игр. Но она также знала Уэнсдэй Аддамс. Знала как саму себя. И отдавала себе отчёт, что эти три скупых слова стоили для неё больше, чем тысяча пафосных извинений от любого другого человека на свете. Энид не пойдёт к ней. Не сразу. Не сегодня. Она не даст ей этого удовлетворения. Но вот этот стилет, вот эта вырванная страница с признанием, которое пахло не победой, а безоговорочной капитуляцией, молчаливо, но окончательно изменили правила их извращённой игры. И Энид, как бы ни была она измотана и ранена, всё ещё оставалась азартным игроком в глубине души. Она резко развернулась и скрылась в комнате Йоко, крепко сжимая в руке чёрный, обжигающий пальцы листок. Война, возможно, подошла к концу. Но начиналась новая, куда более сложная и опасная партия. И на этот раз инициатива, пусть и хрупкая, была в её руках. День медленно перетек в следующий. Чёрный конверт с вырванной страницей лежал в ящике стола Энид в комнате Йоко, как неразорвавшаяся бомба, тикающая в тишине. Она перечитывала эти три слова снова и снова, вглядываясь в каждый завиток почерка. «Ты была права. В склепе слишком тихо.» Сначала они вызвали в ней горькое, ядовитое удовлетворение. Потом — щемящую, ноющую боль где-то под сердцем. А теперь — холодную, расчётливую ярость, медленно закипающую в жилах. Это было так типично для Уэнсдэй. Дать лишь кроху, намёк, бросить камень в стоячую воду её эмоций и ждать, когда круги дойдут до неё самой. Вернуть контроль над ситуацией, не потеряв при этом лица, не опустившись до откровенности. «Нет, — пронеслось в голове Энид, глядя на своё отражение в зеркале. Щёки впали, под глазами залегли тёмные, почти фиолетовые тени, но в синих глазах, некогда таких беззаботных, горел новый, стальной огонь. — На этот раз у тебя не выйдет. Я не стану твоей марионеткой». Она не собиралась приходить с повинной. Не собиралась затевать тягостных разговоров. Она была не предметом переговоров, не тактической единицей, а живым человеком, чьи чувства использовали как разменную монету в её больной игре. Но и просто уйти, оставив всё как есть, смирившись с поражением, она тоже не могла. Слишком много сил, надежд и эмоций было вложено в эти странные, болезненные отношения. Слишком сильно и глубоко ранило. И тогда, в горниле этой боли и ярости, у неё родился план. Жестокий. Рискованный до безрассудства. Идеальный в своём коварстве. Если Уэнсдэй считала, что всё в этом мире, включая человеческие отношения, можно свести к холодной логике и тотальному контролю, то Энид заставит её столкнуться лицом к лицу с самой нелогичной, примитивной и неконтролируемой силой — с ревностью. Она заставит её воочию увидеть, как то, что она так добровольно и высокомерно оттолкнула, может быть обращено на кого-то другого. Или, по крайней мере, будет казаться таковым. Она открыла свой телефон, и яркий экран осветил её решительное лицо в темноте комнаты. Пальцы пролистали список контактов и замерли на одном имени. Кент Джаггер. Оборотень из другой, не «Когтя», стаи. Спокойный, неглупый парень, и, что самое главное, он открыто и безобидно симпатизировал ей ещё до всей этой истории с Уэнсдэй. И, что ещё важнее, он не испытывал к Уэнсдэй Аддамс того животного страха, который был у большинства обитателей «Невермора». Ну, почти не испытывал. Она набрала короткое сообщение, тщательно подбирая каждое слово. Не слишком настойчиво, чтобы не выглядеть отчаянной. Не слишком лично, чтобы не давать ложных надежд. Просто... легко, по-дружески. «Привет, Кент. Как ты? Не занят? Мне нужен совет по тому проекту по истории древних оборотней. Никак не могу разобраться с одним моментом. Можешь помочь? Буду через полчаса в библиотеке, если ты свободен». Она знала, что Уэнсдэй в это время суток почти наверняка находилась в библиотеке. Это было предсказуемо, как восход солнца. Как и то, что она выберет свой привычный стол в дальнем углу, с которого открывался стратегический, тотальный вид на весь зал, позволявший ей наблюдать за всеми, оставаясь практически невидимой.

***

Уэнсдэй сидела в библиотеке, уставившись в одну точку на пожелтевшей странице древнего фолианта, посвящённого экзотическим ядам. Слова расплывались перед глазами, не доходя до сознания. Всё её существо, каждый нерв, было напряжено и настроено на один-единственный канал — на массивную дубовую дверь входа. Она ждала. Её расчёт, выстроенный с математической точностью, был прост: признание брошено. Приманка, тонкая и безмолвная, оставлена. Железная логика подсказывала, что врождённое любопытство Энид и остаточные, невытравленные чувства рано или поздно заставят её явиться. Сначала — из любопытства, потом — для разговора. Но Энид не появлялась. Час ожидания растянулся в вечность. Вместо этого, примерно через полтора часа после открытия библиотеки, дверь наконец отворилась, и внутрь вошла она. Уэнсдэй почувствовала, как все её мышцы мгновенно напряглись, а фокус зрения обострился до предела, выхватывая каждую деталь. Но что-то было не так. С самого начала. Энид вошла не одна. Рядом с ней, склонив голову в заинтересованном разговоре, был тот самый высокий оборотень, Кент Джаггер. Он что-то говорил, а она улыбалась в ответ. Не своей прежней, сияющей, солнечной улыбкой, заражающей всех вокруг, а чем-то более мягким, сдержанным, даже интимным. Но улыбалась. И это было невыносимо. Они прошли через весь зал к одному из столов в самом центре, устроившись так, будто были на всеобщем обозрении. Энид достала из сумки конспекты, что-то оживлённо показывая ему, водя пальцем по строчкам. Он наклонился ближе, чтобы разглядеть, их плечи почти соприкоснулись. Уэнсдэй замерла, превратившись в статую. Её длинные, бледные пальцы с такой силой сжали край пергамента, что старинная бумага затрещала, грозя разорваться. Это не входило ни в один из её расчётов. Не было частью тактики. Это было... вульгарное, наглое вторжение. Грубейшее нарушение естественного, установленного ею порядка вещей. Энид была её тактической помехой. Её вирусом, проникшим в защищённую систему. Её... досадной, но единственной ошибкой, допущенной по невнимательности. А теперь эта «ошибка» сидела в центре зала и улыбалась какому-то ничтожному Джаггеру. Холодная, тяжёлая волна чего-то острого, едкого и абсолютно чуждого поднялась из самых тёмных глубин её существа. Это не была знакомая, управляемая ярость. Ярость была инструментом. Это было нечто иное. Горячее. Безобразное. Иррациональное. Оно сжимало горло мертвой хваткой, затуманивало зрение красноватой пеленой. Она видела, как Кент что-то сказал тихо, и Энид в ответ тихо рассмеялась, откинув голову назад. Её разноцветные пряди колыхнулись, переливаясь под тусклым светом люстры. Этот смех, который раньше резал ей слух своей бессмысленной жизнерадостностью, теперь резал её на части изнутри, причиняя почти физическую боль. Потому что он был направлен не на неё. Он принадлежал кому-то другому. Уэнсдей должна была встать и с ледяным достоинством удалиться. Продемонстрировать полное, абсолютное безразличие. Это был бы единственно логичный, правильный ход в данной партии. Но её тело, обычно такое послушное, не слушалось приказов разума. Она сидела, пригвождённая к месту, не в силах оторвать одержимый, ревнивый взгляд от этой отвратительной, разворачивающейся перед ней сцены. Она изучала каждый их жест, каждую мимолётную улыбку, каждый наклон головы, как если бы это были улики в деле величайшей, экзистенциальной важности. И с каждым новым мгновением та холодная, едкая волна внутри поднималась всё выше, угрожая сорвать все её внутренние защитные затворы и смыть остатки самообладания. Энид чувствовала её взгляд на себе. Она ощущала его, как физическое прикосновение — тяжёлое, ледяное, полное той самой неконтролируемой, дикой энергии, на которую она и надеялась. Она сознательно не смотрела в ту сторону, продолжая смеяться и говорить с Кентом, но всё её существо было напряжено, как струна, готовая лопнуть. Каждый нерв звенел, каждая пора была открыта. Она играла с огнём. С самым опасным, непредсказуемым огнём в «Неверморе». Но впервые за эти долгие, мучительные дни она чувствовала не всепоглощающую боль и унижение, а странную, опьяняющую силу. Силу от того, что она, наконец, дёргает за ниточки той, кто всегда считала себя единственным и непревзойдённым кукловодом. Уэнсдэй наблюдала, как Кент в шутку, коротким движением ткнул Энид в плечо, и та ответила ему тем же, с улыбкой слегка оттолкнув его. Её собственные пальцы с такой силой впились в деревянную столешницу, что острые ногти оставили в старом, полированном дубе глубокие, безвозвратные царапины. Логика кричала в её сознании, как сигнал тревоги: «Уходи! Это примитивная, очевидная ловушка.» Но что-то другое, тёмное, иррациональное и всепоглощающее, шептало на языке инстинктов, который она начала с ужасом понимать только сейчас, глядя на эту невыносимую картину: «Она твоя. Верни её.» И впервые за всю свою сознательную жизнь Уэнсдэй Аддамс не знала, как это сделать. Потому что против её безупречной логики и выверенной тактики Энид выставила грубое, примитивное, но безотказно действующее оружие, против которого у неё не было никакой защиты. Ледяная волна внутри Уэнсдэй достигла критической точки. Она больше не была просто холодной и едкой, а закипала, превращаясь в бурлящую лаву. Глухой, яростный рёв, похожий на рык загнанного в угол зверя, наполнял её изнутри, заглушая последние остатки здравого смысла. Она видела, как рука Кента лежит на столе в считанных сантиметрах от руки Энид. Видела, как он смотрит на неё — не с опаской или насмешкой, как смотрели другие, а с открытым, простым, мужским интересом. Это было выше её сил. Невыносимо. Она встала. Движение было резким, почти судорожным, нарушившим благоговейную, почти церковную тишину библиотеки. Стул с громким скрежетом отъехал назад. Несколько учеников на ближайших столах подняли на неё взгляды, но тут же испуганно отвели, столкнувшись с выражением её лица. Оно было бледным, как мраморное надгробие, а в тёмных, бездонных глазах бушевала слепая буря, не сулящая ничего, кроме тотального разрушения. Она не пошла прямо к их столу. Это было бы слишком прямо, слишком очевидно, слишком по-человечески. Вместо этого она резко развернулась и направилась к ближайшим высоким стеллажам с фолиантами, делая вид, что ищет конкретную книгу. Однако её маршрут был выстроен с хищной, математической точностью — он был проложен так, чтобы она прошла в опасной близости, почти вплотную, прямо мимо их стола. Энид почувствовала её приближение ещё до того, как увидела краем глаза. Воздух вокруг внезапно сгустился, зарядился статикой предчувствия и невысказанной угрозы. Она продолжила говорить с Кентом, но её голос инстинктивно стал чуть громче, а улыбка — чуть более натянутой, искусственной. Она играла свою роль с безупречностью отчаявшейся актрисы, ставящей всё на кон. Уэнсдэй поравнялась с их столом. Она упорно не смотрела на них, уставившись на корешки книг перед собой, но всё её тело было направлено на них, как оружие. Её плечо, острое и твёрдое под тонкой чёрной тканью, на мгновение, будто случайно, с силой задело плечо Кента, когда она проходила. Это не было простым толчком. Это было безмолвным, но кричащим напоминанием. Вспышкой контакта, быстрой и беззвучной, но несущей в себе сконцентрированный весь вес её ярости, боли и презрения. Кент вздрогнул всем телом и инстинктивно отшатнулся, как от внезапного удара током. Его глупая, довольная улыбка мгновенно сползла с лица, сменяясь полным замешательством и первобытным, животным страхом. Он растерянно посмотрел на удаляющуюся, абсолютно прямую спину Уэнсдэй, затем перевёл испуганный взгляд на Энид. — Проклятие, Аддамс... — сдавленно пробормотал он, потирая онемевшее плечо. — Словно сама смерть прошла мимо и дотронулась. Энид ничего не ответила. Она сидела, уставившись на уходящую вглубь библиотеки фигуру в чёрном, и странное, горькое, триумфальное чувство смешалось в её душе с новой, свежей порцией боли. Она добилась своего. Она всколыхнула гробовую тишину в её склепе. Но цена... цена оказалась в том, чтобы видеть эту неподдельную боль, эту слепую ярость, и с горечью понимать, что вызвана она не любовью и не раскаянием, а примитивным, собственническим инстинктом. «Она твоя. Верни её.» Не «я скучаю по тебе», не «мне больно без тебя», а безличное, требовательное «верни». Уэнсдэй, отойдя на несколько шагов, остановилась у высокой полки. Она не видела ни названий, ни авторов — перед её глазами стояло, как запечатлённое на фотоплёнке, испуганное, дрожащее лицо Кента. И — совершенно спокойное, почти отстранённое, маска-лицо Энид. Она не испугалась. Не обратила на неё никакого внимания. Она позволила этому случиться и использовала его, этого мальчишку, как инструмент. И в этот миг Уэнсдэй с пугающей ясностью осознала. Прямые атаки и угрозы не работают. Запугивание возможных «кавалеров» — детская, бесперспективная игра. Энид прошла через её самый лютый гнев, её леденящую холодность, её убийственную отстранённость. Она выстояла. И теперь, видя её слабость, она подняла ставки, переведя игру на совершенно новый, опасный уровень. Она медленно, очень медленно повернулась на каблуках. Её взгляд, тяжёлый, бездонный и полный неподдельной, незнакомой ей самой агонии, встретился с взглядом Энид через всё пространство зала, мимо столов, стеллажей и испуганных лиц других учеников. Это не был взгляд чистой ненависти. Не взгляд холодного анализа. Это был взгляд молчаливого, выстраданного признания. Признания в том, что правила игры изменились безвозвратно. Что её, Уэнсдэй Аддамс, саму загнали в угол, и сделали это её же собственные, вышедшие из-под контроля, незнакомые и пугающие чувства. Она не произнесла ни единого слова. Не сделала ни одного жеста угрозы или примирения. Она просто стояла и смотрела. Вкладывая в этот безмолвный взгляд всё, что никогда не смогла бы выразить словами — всю накопленную ярость, всю глубину боли, полную растерянность и тот самый, чёрный, всепоглощающий голод по её присутствию, который Энид когда-то, в моменты редкой проницательности, угадывала в её глазах. Затем её бледные, всегда так плотно сжатые губы, дрогнули. Не в улыбку. В нечто иное, едва уловимое, почти невидимое со стороны. В лёгкую, искажённую тень того самого выражения, что было на старой фотографии из Джерико, которую она находила в своих вещах. Выражения, которое без слов говорило: «Ты выиграла этот раунд. Поздравляю. Но игра ещё далеко не окончена». И, резко развернувшись, она бесшумно, как призрак, вышла из библиотеки, оставив за собой гробовую, звенящую тишину и Энид с бешено колотящимся, готовым выпрыгнуть из груди сердцем. Кент выдохнул, будто только что всплыл с огромной глубины. — Что это, в имени всех лун, было, Энид? Вы с ней... у вас всё ещё... — Нет, — тихо, но чётко ответила Энид, всё ещё не отрывая взгляда от пустого дверного проёма, в котором только что растворился чёрный силуэт. Её пальцы нервно, безостановочно теребили и скручивали уголок конспекта. — Ничего. Между нами абсолютно ничего нет. Но она лгала. И знала это лучше кого бы то ни было. Потому что только что между ними состоялся самый откровенный, самый насыщенный и самый страшный разговор за всё время их знакомства. И он прошёл без единого произнесённого слова. И он был в тысячу раз страшнее любого крика, любой ссоры. Потому что в нём Уэнсдэй, наконец, на мгновение, показала своё истинное, незащищённое, искажённое болью и страстью лицо. И это зрелище было одновременно пугающим до оцепенения и пьяняще прекрасным. Энид медленно поднялась с места, её ноги немного дрожали. — Извини, Кент. Я... мне нужно уйти. Спасибо за помощь. Она собрала свои вещи и вышла из библиотеки, оставив растерянного оборотня одного. Она шла по коридору, не видя ничего вокруг. Внутри всё горело. Триумф смешался с ужасом, гордость за свою маленькую победу — с леденящим душу предчувствием. Она задела раненого зверя в его логове. И теперь ей оставалось только ждать, какой будет его ответ. Потому что Уэнсдэй Аддамс никогда, ни при каких обстоятельствах, не оставляла вызов без ответа. И Энид, как ни парадоксально, почти с нетерпением ждала его. Потому что это означало, что они всё ещё в игре. И что эта игра, какой бы болезненной она ни была, всё ещё продолжалась.

***

Следующие несколько дней в «Неверморе» прошли под знаком странного, натянутого перемирия, напоминавшего зыбкое равновесие между двумя державами, готовыми в любой момент возобновить боевые действия. Словно два хищника, пометивших границы своих владений, Уэнсдэй и Энид избегали прямого столкновения, но их раздельное присутствие в пространстве академии ощущалось с новой, тревожной остротой. Воздух, казалось, вибрировал от невысказанных слов и нерешённых конфликтов. Энид продолжала жить у Йоко, в комнате, которая пахла чужими духами и была заставлена не её вещами. Она не появлялась в столовой в часы пик, предпочитая брать еду с собой и есть в одиночестве на одной из пустых скамеек в дальнем углу оранжереи. Но она больше не пряталась, как затравленный зверёк. Она ходила на все занятия, отвечала на вопросы преподавателей, даже иногда смеялась с подругами в коридорах. Однако её смех стал тише, приглушённее, а взгляд часто становился отсутствующим, будто она постоянно прислушивалась к какому-то далёкому, одному ей слышному эху — эху, исходящему из комнаты 221. Именно тогда она начала замечать перемены. Маленькие, почти невидимые глазу постороннего, но для неё кричаще очевидные знаки. Они появлялись с пугающей регулярностью, словно кто-то вёл тщательно спланированную, молчаливую кампанию по осаде её обороны. На уроке истории она обнаружила на своей парте, аккуратно положенный под учебник, как закладка, высушенный и помещённый в прозрачный пакетик чёрный лепесток орхидеи. Той самой, редкой и ядовитой, что росла в заброшенном углу оранжереи, том самом месте, где они когда-то, в другую, почти забытую жизнь, неловко столкнулись и упали в мягкий, влажный мох. Ни записки, ни объяснений. Просто факт. Напоминание, вонзившееся в сердце, как шип. В другой раз, возвращаясь из спортзала усталая и вспотевшая, она нашла у двери комнаты Йоко свою любимую заколку в виде единорога, украшенную стразами. Эту заколку она считала потерянной навсегда после того злополучного бала, который всё и начал. Она лежала на идеально чистом, отглаженном чёрном шёлковом носовом платке, свёрнутая в аккуратную пирамидку. Это не были попытки заговорить, написанные словами, а сигналы, передаваемые на языке вещей и воспоминаний. Молчаливые, но настойчивые. «Я вижу тебя. Я помню каждую мелочь. Я всё ещё здесь и никуда не ушла». Уэнсдэй, в свою очередь, внешне вела себя с ледяной, почти механической корректностью. Она не смотрела на Энид при случайных встречах в коридорах, не пыталась приблизиться или нарушить неписаные границы. Но её присутствие в жизни Энид стало... призрачным, разлитым в самом воздухе. Энид всё чаще ловила на себе её тяжёлый, изучающий взгляд в библиотеке, когда та сидела за своим столом — это был не взгляд аналитика, разбирающего объект на составные части, а скорее... отслеживающий. Будто она была самой важной и сложной переменной в уравнении, которое Уэнсдэй безостановочно решала в глубинах своего сознания. Как-то раз Энид засиделась в пустом классе после занятий, пытаясь в одиночку разобрать сложное задание для предстоящего экзамена. Солнце уже село, за окном сгущались синие сумерки. Когда она, наконец, собрала свои вещи, чтобы уйти, её взгляд упал на подоконник. Там стоял высокий стеклянный стакан, запотевший от холода, наполненный тёмно-багровой жидкостью. Это был тот самый отвратительный скандинавский ягодный квас, горький и терпкий, который она так любила и который когда-то попробовала у неё Уэнсдэй на виду у всех. Рядом лежала крошечная, свёрнутая в трубочку записка. На ней всего одно слово было выведено знакомым острым, как клинок, почерком: «Напоминание». Энид медленно подошла и взяла стакан. Стекло было ледяным, почти обжигающим пальцы. Она не стала пить, просто поднесла его к носу, вдыхая кисло-сладкий, вызывающий целый шквал воспоминаний запах. И всё поняла. Это был не жест примирения или просьбы о прощении. Это был ультиматум, замаскированный под подарок. Молчаливый вопрос: «Напоминание о том, какой вкус и запах имеет мой мир, та реальность, в которую ты однажды решилась войти. Решишься ли ты сделать это снова? Хватит ли у тебя смелости?» Она поставила стакан обратно на подоконник, оставив его там, как улику нераскрытого преступления, и вышла из класса. Но образ этого запотевшего стакана, этого «напоминания», преследовал её весь вечер, не давая покоя. Ситуация достигла своего пика ровно через три дня. Энид, набравшись смелости и загнав вглубь всю свою гордость, всё же решила зайти в их старую комнату за парой действительно необходимых вещей — тёплым свитером и парой книг, без которых она не могла подготовиться к семинару. Она тщательно подгадала время, когда Уэнсдэй по расписанию должна была быть на факультативе по продвинутой криминалистике. Комната 221 встретила её гробовой, давящей тишиной, которая показалась ещё гуще и тяжелее, чем прежде. Её половина, та самая, что всегда была оазисом хаоса и цвета, оставалась совершенно нетронутой — ни одна из её вещей не была сдвинута с места, будто Уэнсдэй сохраняла этот жизнерадостный хаос как музейный экспонат, как доказательство того, что нечто яркое когда-то существовало в этих стенах. Энид быстро, почти торопливо, стала складывать нужное в сумку, чувствуя, как сердце болезненно и ноюще сжимается от каждого знакомого предмета, от каждой пылинки, напоминающей о прошлом. И именно тогда, в полумраке комнаты, её взгляд упал на прикроватную тумбочку. На тумбочке, поверх тонкого, но заметного слоя пыли от её же лака для волос и осыпавшихся блёсток, лежала ещё одна вещь. Но не её. Это была старая, потрёпанная книга в потершем кожаном переплёте без какого-либо названия или опознавательных знаков. От неё пахло столетиями, пылью и чем-то ещё — горьковатым запахом высушенных трав и металла. Энид, замерев на мгновение, осторожно, почти с благоговением, открыла её. Страницы были испещрены причудливыми шифрами, схемами и заметками, сделанными на полях выцветшими чернилами. Это был дневник. Не Уэнсдэй, а какой-то неизвестной студентки «Невермора» прошлого столетия, одержимой поисками забытых знаний. И заложена книга была на той самой странице, где подробнейшим образом, с иллюстрациями, описывался забытый, полумифический обряд «Лунного Плетения» — древний, опасный ритуал, по легенде, способный создать нерушимую, прочную связь между двумя душами, но требовавший от каждой из сторон абсолютной, добровольной уязвимости и безусловного доверия. Никакой сопроводительной записки. Никаких пометок на полях. Просто книга, открытая на нужной странице, оставленная там, где она не могла не найти, как ключ, брошенный к её ногам. Энид медленно, с дрожью в руках, закрыла тяжёлый фолиант. Пальцы онемели. Это был уже не просто сигнал или намёк. Это было предложение. Не навязчивое «вернись», а куда более сложное и глубокое «пойми». Пойми, на какую глубину отчаяния я готова опуститься, чтобы вернуть тебя. Какую сокровенную тайну, какой священный для меня инструмент — знание — я готова раскрыть. Какую немыслимую уязвимость — согласие на магическую зависимость — я готова показать. Она стояла посреди комнаты, сжимая в руках старую кожаную обложку, и с ужасом понимала, что проиграла. Не Уэнсдэй. А самой себе. Своему неистребимому любопытству. Своей глубокой, болезненной привязанности. Своей странной, извращённой надежде на то, что за всеми этими шифрами, ритуалами и ледяными масками скрывается что-то настоящее, живое и ценное. Энид стояла, не в силах пошевелиться, сжимая в дрожащих пальцах потрёпанный дневник. Кожа переплёта казалась обжигающе холодной, будто вобравшей в себя вековой холод склепа. Это была не просто книга, а ключ. Тот самый от той самой двери в глубины души Уэнсдэй, которую та всегда держала наглухо запертой на все замки. И она просто... оставила его для неё. Бросила к её ногам, как вызов, как последнюю ставку в их опасной игре. Но Энид не сделает её последней. Вся ярость, копившаяся дни и недели, смешалась с обидой, болью и этой дурацкой, непобедимой надеждой, которую она не могла в себе задавить. Она не выдержит этого напряжения. Не сможет просто уйти, унести это с собой. Ей нужны были ответы. Прямо сейчас. Сию секунду. Она не могла больше жить в этом подвешенном состоянии. Она с силой швырнула свою наполовину собранную сумку на старую, застеленную розовым одеялом кровать и резко развернулась, чтобы выбежать из комнаты, чтобы остыть, чтобы наконец подумать в одиночестве. Но дверь распахнулась раньше, чем она успела сделать и шага. На пороге, застыв в дверном проёме, стояла Уэнсдэй. В её бледных, длинных пальцах была небольшая, но плотно набитая картонная коробка. Их взгляды встретились, и воздух в комнате мгновенно стал густым, тяжёлым и колючим, как перед ударом молнии. Уэнсдэй замерла, увидев раскрытый дневник в руках Энид. Что-то мелькнуло в её тёмных, бездонных глазах — не торжество победителя, а скорее... глухое, сдержанное облегчение, будто она прошла половину опасного пути. — Ты здесь, — произнесла она, и её голос прозвучал глухо, без привычных металлических ноток. — Я ухожу, — парировала Энид, но её ноги словно вросли в пол, отказываясь слушаться. Она стояла на месте, вся дрожа от сдерживаемого напряжения, как струна. — Что это, Уэнсдэй? Что всё это, в конце концов, значит? Цветы? Заколки? Этот... этот квас? Эта книга? Это какая-то новая, изощрённая тактика? Новая, более сложная игра, в которую ты решила со мной играть? — Это не игра, — тихо, но очень чётко ответила Уэнсдэй, переступая порог и ставя коробку на свой стол с отточенным, почти церемониальным движением. Энид мельком увидела, что внутри лежат странные компоненты — свёртки с засушенными травами, маленький мешочек с чем-то чёрным и блестящим, похожим на вулканический песок, несколько тонких свечей необычной, спиралевидной формы. Ингредиенты для того самого ритуала, что был описан в книге. — Тогда что?! — голос Энид внезапно сорвался, в нём зазвенели давно копившиеся слёзы и вся выстраданная ярость. — Чего ты, в конце концов, добиваешься? Скажи прямо, без этих твоих шифров и намёков! Ты хочешь, чтобы я просто вернулась в эту комнату? Чтобы мы снова притворялись, будто между нами всё в порядке? Чтобы я снова стала твоей... тактической помехой? Твоей досадной, но привычной ошибкой? Уэнсдэй смотрела на неё не отрываясь, и её каменная, непроницаемая маска наконец дала глубокую трещину. В чёрных глазах бушевала самая настоящая, неконтролируемая буря. Она сделала один, решительный шаг вперёд, сокращая и без того маленькую дистанцию между ними. — Я не хочу, чтобы ты притворялась, — выдохнула она, и слова, казалось, давались ей с нечеловеческим трудом, рванясь изнутри. — Я хочу... чтобы ты осталась. Здесь. Со мной. Энид фыркнула, горько и неверяще. — Осталась? Для чего? Чтобы ты снова могла смотреть на меня как на надоедливое насекомое, когда я в очередной раз стану для тебя неудобной? Чтобы ты в любой момент, когда тебе станет страшно, могла всё «архивировать» и сделать вид, что ничего не было? Нет, спасибо. Я уже проходила через это. Я обожглась, Уэнсдэй, обожглась дотла. И больше не хочу. — Это будет по-другому, — настаивала Уэнсдэй, и её голос приобрёл странную, несвойственную ей до сих пор, почти отчаянную настойчивость. Она сделала ещё один шаг, и теперь их разделяли считанные сантиметры. — Я... я изучу этот ритуал до мелочей. Мы выполним его. Вместе. Он создаст связь. Настоящую. Неразрывную. Энид смотрела на неё, на эту коробку с колдовскими атрибутами, на её серьёзное, бледное, как у монашки, лицо, и ей одновременно хотелось и разрыдаться, и зайтись в истерическом, горьком смехе. Это было самое прямое, самое откровенное предложение, какое она только могла от неё услышать. И при этом — самое пустое, самое безнадёжное. — Связь? — прошептала она, и её голос дрогнул, предательски выдавая всю её боль. — Ты предлагаешь мне магию, Уэнсдэй? Заклинания и ритуалы? Вместо того чтобы просто... просто почувствовать? Ты готова пойти на древний, опасный обряд, но не готова просто сказать, что ты... что ты ко мне... — она не смогла договорить, ком подкатил к горлу. — Что я чувствую? — закончила за неё Уэнсдэй, и её слова прозвучали как приговор. Они стояли так близко, что их дыхание смешивалось, образуя в холодном воздухе комнаты одно облачко. — Эти... чувства. Они неконтролируемы. Хаотичны. Они не вписываются ни в одну логическую схему. Но они... существуют. И они... требуют, чтобы ты была здесь. Чтобы ты не уходила. Энид покачала головой, и по её щекам, вопреки всем её усилиям, покатились предательские, обжигающие слёзы. — Я не могу, Уэнсдэй. Я не могу поверить в это. Не сейчас. Потому что я знаю — в тот самый момент, когда это станет слишком реальным, слишком сложным, слишком человеческим, ты снова отступишь. Ты снова спрячешься за своими протоколами, своими анализами и своими стенами. А я... я больше не вынесу этого. Я не хочу быть твоим очередным экспериментом, Уэнсдэй, пусть даже и самым опасным и интересным в твоей жизни. Она посмотрела на неё в последний, прощальный раз, вкладывая в этот взгляд всю свою накопленную боль, всю свою смертельную усталость и всю ту несбывшуюся, разбитую надежду, что когда-нибудь между ними возможно что-то настоящее. — Добудь меня, если ты действительно этого хочешь. Но не заклинаниями. Не тактиками. Не играми. Чем-то настоящим. А иначе... иначе просто оставь меня в покое. Пожалуйста. С этими словами она резко развернулась, взяла свои вещи с постели и вышла из комнаты, на этот раз по-настоящему, не оглядываясь. Дверь закрылась за ней не с оглушительным грохотом, а с тихим, но окончательным, как щелчок замка в склепе, щелчком. Уэнсдэй осталась стоять одна посреди внезапно опустевшей, оглушительно тихой комнаты. Снова. Она смотрела в пустое пространство, где только что была Энид, где ещё витал её запах — сладких духов и чего-то неуловимого, чисто её. Слова Энид отдавались в ней глухим, болезненным эхом, безжалостным и беспощадным. «Добудь меня... чем-то настоящим». Её взгляд медленно, почти против воли, переполз на коробку с ингредиентами для ритуала. Всю свою сознательную жизнь она искала ответы и решения в книгах, в древних манускриптах, в безупречной логике, в тотальном контроле. И сейчас, столкнувшись с самой сложной задачей в жизни, её первым, инстинктивным порывом было найти решение именно там — в магии, в другом, более сложном виде системы, в другом наборе правил. Даже её собственный дар видений был бессилен когда дело касалось Энид. И Энид, как всегда, оказалась права. Это был бы очередной побег. Ещё одна, пусть и самая изощрённая, стена, чтобы спрятаться от простой, но ужасающей человеческой правды. Она медленно, будто во сне, подошла к столу и провела длинными пальцами по шершавому краю картонной коробки. Затем, с решимостью, которой совершенно не чувствовала внутри, с почти физическим усилием отодвинула её в самый тёмный угол стола. Ритуал был не нужен. Планы были не нужны. Шифры и тактики оказались бессильны. Нужно было что-то другое. Что-то, чего она боялась больше, чем физической боли, больше, чем провала, больше, чем самой смерти. Что-то абсолютно, унизительно, сокрушительно неконтролируемое и настоящее. И теперь она, Уэнсдэй Аддамс, должна была найти в себе смелость, чтобы это совершить. Совершить прыжок в неизвестность без страховки и логических расчётов. Или потерять Энид Синклер навсегда, оставшись в своём склепе с одной лишь тишиной, которая отныне будет звучать оглушительнее любого взрыва.