Солнце садится за западные холмы

      Получив это обещание, но не сумев выудить из Градоначальника подробности, Фан Синь был вынужден согласиться. Он все еще был занят подготовкой города к зиме, а теперь должен был еще и следить за ходом ночной охоты: даже если бы у магистрата чудесным образом появились лишние пары рук и ног, едва ли он смог бы везде успеть. В иное время сердце Фан Синя неприязненно сжималось от мысли о том, чтобы попросить кого-то о помощи, однако Хуа Чэн взялся за Люйлю-вэня и Таохун-по так естественно и ловко, что магистрат попросту упустил шанс ему возразить. «К тому же, — думал он. — Хуа Чэн может почувствовать себя неловко или насторожиться, если я буду отстранять его от всех дел. Нет ничего плохого… верно?»       Фан Синь едва поборол желание размять точку меж бровей. Иногда ему казалось, что заботы Дунгуаня столь обширны, что за всю свою прошлую жизнь магистрату не приходилось трудиться усерднее. В глубине души он уничижительно улыбался своим мыслям: быть может в том, что он так и не смог занять место на вершине этого мира, была истинная воля Неба.       Хуа Чэн все еще поигрывал со своей косицей, иногда бросая на Фан Синя короткие взгляды. Едва важные дела были решены, как голову Градоначальника тут же заполонили бесстыдные мысли и он радовался тому, что румянец волнения не виден на его бледных щеках.       Фан Синь наконец сказал:       — Раз все текущие дела…       — Нет, на самом деле есть еще кое-что, — неожиданно сказал Хуа Чэн. Вид у него был сосредоточенный и даже суровый, потому Фан Синь не посмел быть небрежным. Градоначальник осмотрел кабинет, а после сказал: — Только место для этого неподходящее.       Вначале Фан Синь удивился, а после осознал: Хуа Чэн, должно быть, боится, что их подслушают. И в самом деле, кабинет магистрата не был защищен от подобного, и если бы кто-то с дурными намерениями решил притаиться снаружи… Фан Синь немного подумал, а после сказал:       — Здесь даже у стен есть уши. Если господин Хуа не против, я мог бы показать ему место за пределами города.       Хуа Чэн улыбнулся и тень напряжения, что было сковала черты его красивого лица, отступила. В расслабленном выражении особенно явственно становилось заметно, как молод и привлекателен главарь разбойников.       — Это будет весьма кстати.       Фан Синь не стал никого предупреждать о своем уходе. Вместе с Хуа Чэном они покинули кабинет магистрата через заднюю дверь, осторожно пересекли территорию ямэня, скрываясь от служащих за зданиями и выбирая наиболее безлюдные тропинки, а после вышли на узкую улочку, заканчивающуюся тупиком. Фан Синь хотел показать дорогу, но прежде всего Хуа Чэн сказал, что ему нужно посетить одно место, и магистрат, заинтригованный, не стал с ним спорить.       Все так же выбирая те пути, где людей было меньше всего, двое человек неспешно отправились к окраине города. К удивлению Фан Синя место, которое хотел посетить Хуа Чэн, было небольшим крестьянским домом, каких вокруг было неисчислимое количество. Краска на воротах этого дома облупилась, а из-за стены слышался при приближении чужаков заливистый собачий лай. Фан Синь припомнил, что этот дом купил несколько лет назад местный житель, вернувшийся из столицы после неудачной попытки сдать императорские экзамены. Его родители были мертвы, а жены он так и не завел, потому жил уединенно и тихо, лишь иногда за небольшую плату помогая соседям писать прошения и письма или обучая грамоте детей.       Теперь неожиданно оказалось, что этот человек подчиненный Градоначальника. Стоило Хуа Чэну несколько раз небрежно постучать в ворота его дома, как они распахнулись, и мужчина, вежливо кланяясь и поглядывая на Фан Синя с долей неловкости, передал Градоначальнику небольшой деревянный короб. Сказав ему несколько слов, Хуа Чэн развернулся и ушел, и магистрату не осталось ничего кроме, как последовать за ним. Он испытывал смешанные чувства: и долю разочарования от того, что в Дунгуань есть шпионы разных партий и сил — ведь кто знает, сколько таких же «мирных жителей» послали сюда другие разбойничьи группировки или заклинательские кланы? — и долю смущения. Хуа Чэн раскрыл своего человека так легко и непринужденно, словно ни мгновения не сомневался в Фан Сине. Он и прежде ни о чем не спрашивал магистрата, не интересовался его мотивами и не сомневался в намерениях, что было весьма приятно, но так же и весьма необычно…       Но прежде, чем Фан Синь хорошенько обдумал это, он спросил о другом:       — Господин Хуа, пусть этот чиновник служит в Дунгуань не так давно, он знает, что Чан Е родился и вырос тут, и уезжал только на несколько лет, на императорские экзамены… Как так вышло, что он связался с горными разбойниками?       — По случайности, — улыбнулся Хуа Чэн. Фан Синь беспокоился, что он предпочтет не раскрывать своих связей с разными людьми, но Градоначальник рассказал с чарующей легкостью, словно это было пустяковым делом: — После провала экзаменов ему было слишком стыдно возвращаться домой, потому он вступил в армию. Когда война только началась, всюду царил беспорядок — так мы и встретились. Когда решили осесть на хребте Майгу, Чан Е признался, что родом из этих мест, и ваш подчиненный решил оставить его в городе, чтобы он следил за обстановкой и поддерживал нас при необходимости.       — В других городах округи у вас тоже есть свои люди?       — Да, — поглядев на Фан Синя, Хуа Чэн прищурился, словно хотел пошутить. — Но их места не так удачны и свою полезность они едва ли доказали.       — Вот как… — протянул магистрат, задумавшись. Это естественно, что, являясь горным разбойником, Хуа Чэну следует быть очень осторожным и знать обо всем, что происходит под горой — но его подготовка и осведомленность по-настоящему поражали Фан Синя. За год в Дунгуане магистрату казалось, что сам он добился куда меньшего.       Улочки города петляли и вскоре вывели Фан Синя и Хуа Чэна к западным городским воротам. Часть гарнизона была занята магистратом на работах в городе, а еще часть несла караул на стенах: у ворот остался лишь один солдат, привалившийся к стене и сладко дремлющий. Через западные ворота ходило мало людей, потому, несмотря на гудящий шум города, ничто не тревожило сон мужчины. В иное время Фан Синь разбудил бы его, но теперь беззаботность солдата была даже на пользу. Незамеченными Фан Синь и Хуа Чэн покинули город.       Теперь магистрат Фан указывал путь. Немного пройдя по широкой дороге, ведущей к городу, он свернул в сторону и вместе с Градоначальником принялся подниматься на пологий холм, на верхушке которого росло несколько кленовых деревьев. Опавшие листья под их стволами уже побурели, а голые ветви словно руки страждущих тянулись к серому небу, но вид неожиданно был весьма умиротворяющим. Сторона холма, с которой зашли мужчины, была пологой, но противоположный край заканчивался крутым каменный обрывом. Чуть в стороне от него стоял покосившийся павильон для отдыха, и открывался вид на дремлющий в низине город.       Место это было уединенным, но не слишком живописным: сразу за Дунгуанем начинались склоны хребта Майгу, потому на их фоне этот безымянный холм выглядел нелепо. Однако его нелепость была в этот раз Фан Синю лишь на руку: сюда редко кто-то забредал, а пришедшего можно было увидеть издали — отличное место, чтобы тайно поговорить. Хуа Чэн им, кажется, тоже был весьма доволен, и, осмотревшись, сел в павильоне, небрежно сметя с деревянных лавок и установленного здесь столика палые листья.       По его приглашению Фан Синь сел рядом, ощущая себя немного взволнованным. О чем Градоначальник хотел поговорить? Неужели случилось что-то, о чем магистрат не знает, но что может повлиять на расстановку сил возле хребта Майгу?.. Но начинать разговор первым он не решился.       Вместо того Фан Синь издали спросил то, о чем думал уже какое-то время:       — Господин Хуа познакомился с Чан Е, когда тот прибыл в столицу… Выходит, вы выросли там?       — Да, — ответил Хуа Чэн.       — Вы оказались далеко от дома…       — Разве о господине Фане нельзя сказать того же? — приподнял Градоначальник бровь. Он поставил короб Чан Е на стол и, открыв его, неожиданно начал извлекать разные простые блюда. Тушеная курица, вегетарианские рулетики «Восемь сокровищ», жа- реная печень с зеленым луком и большая порция жареных капустных сердцевин. Что-то Фан Синь тут же признал, как купленное у местных торговцев, а что-то явно было приготовлено самостоятельно.       Магистрат спросил:       — Откуда вы знаете, что я из столицы?       Руки Хуа Чэн, ловко управляющиеся в тарелками, дрогнули, а после он улыбнулся:       — Догадался. Господин Фан выглядит достойно и праведно, потому предположить легко.       Фан Синь понял, что Хуа Чэн шутит над ним и усмехнулся в ответ. Чтобы стать чиновником магистрату нужно было пройти обучение в академии Ханьлинь и сдать императорские экзамены: легко предположить, что, справившись с подобным в своем юном возрасте, Фан Синь происходит не из простой семьи и вырос недалеко от дворца. Угадать было в самом деле не трудно, потому магистрат не стал задумываться об этом, лишь убедившись, что Градоначальник при внешней беззаботности весьма проницателен.       Хуа Чэн расставил блюда на столе и двумя руками передал Фан Синю палочки. Он сказал:       — Иногда ваш подчиненный вспоминает о блюдах из столицы. Здесь еда тоже вполне сносная, но, как по мне, слишком уж пресная. Неплохо было бы добавить остроты или сладости.       — Да, наверное, — неуверенно кивнул Фан Синь. Подцепив палочками кусочек маринованного овоща, он отправил его в рот и задумчиво переживал, не чувствуя вкуса. — Однако жизнь здесь тяжелее, в холодные зимы местные жители едва могут заработать себе на миску простой каши. В столице… — в черных глазах магистрата искрами фейерверков блеснули воспоминания о золотых крышах дворцов и бессчетных нефритовых украшениях. — …все по-другому, — тут же, стряхнув с себя момент оцепенения, Фан Синь спросил: — А в Тигриной пасти хватает припасов?       От его вопроса в улыбке Хуа Чэна появился оттенок бессилия — но очень быстро Градоначальник взял свои чувства под контроль и обстоятельно ответил:        — Отвечая Вашему Превосходительству: кое-чего действительно не хватает.       — Да? Чего же?       Глаза Хуа Чэна хитро прищурились:       — Сладостей, — и, словно в его словах не было ничего удивительного, Градоначальник продолжил. — Ваш подчиненный хотел бы попробовать «Бороду дракона».       Несколько мгновений Фан Синь удивленно смотрел на Хуа Чэна, а после прыснул. Тот совершенно не хотел вести серьезные разговоры! Магистрат искренне переживал о благосостоянии жителей Тигриной пасти, а Градоначальник, пользуясь его благосклонностью бесстыдничал: что, впрочем, означало, что поводов для беспокойства у Хуа Чэна нет. Фан Синь и сам поддался чужому легкомыслию и вдруг вспомнил:       — В столице у восточных ворот был торговец «Бородой дракона», весьма уважаемый. У него она выходила сладкой, но не приторной, разных цветов и тонкая, словно паутинка… Господин Хуа, если однажды вернется в столицу, непременно должен попробовать.       — Хорошо, — ответил Хуа Чэн, и вдруг сказал: — Раз уж мы земляки, нет нужды в лишней вежливости. Могу я обращаться к тебе неформально?       — А, эм… — растерялся Фан Синь на краткое мгновение. Ни солдаты в армии, ни слуги, ни даже родители никогда не позволяли себе в общении с ним переходить грани, и лишь в последний год, по воле судьбы общаясь с разными людьми, магистрат встречался с фамильярностью — которая, впрочем, зачастую была показателем грубости. Однако сейчас он не испытал в своей душе нежелания. Фан Синь смахнул с лица несколько случайно выбившихся прядей и ответил: — Конечно, этот чиновник… я не против. Кхем, тогда я должен обращаться к господину Хуа?..       — Просто Сань Лан, — быстро отозвался Хуа Чэн. На миг от этого прозвища магистрат удивленно округлил глаза, а потом некоторые события сложились в его мыслях в единую картину, и Фан Синь рассмеялся:       — Вот оно что!       От смеха глаза магистрата очаровательно прищурились и даже темные тени под ним стали почти незаметны. Хуа Чэн любовался украдкой, боясь, как бы взволнованное биение его сердца не было слышно на всю округу. От центра груди румянцем к щекам и беспокойной дрожью к пальцам ему, слыша чужой тихий смех, хотелось говорить еще лучше, хотелось сделать еще больше, только бы пряная радость не покидала завораживающей глубины чужих глаз.       Градоначальник попытался усмирить мечущиеся мысли:       — А говоря о лакомствах, гэгэ, еще твой подчиненный хотел бы попробовать холодное желе из черепахи. Когда я был в Цзянани его расхваливал каждый местный, но отведать так и не вышло.       — Я тоже много слышал о нем и как-то даже едва не попробовал, только потом отвлекся на дела и совсем забыл… — в памяти Фан Синя мелькнули давние воспоминания, но почти сразу же он их отринул. Забросив в рот несколько кусочков курицы, он поднял взгляд на город и горные склоны впереди и вдруг указал вперед: — Цвет у желе был необычный: черный, словно уголь. Вот примерно такого, — палочки Фан Синя указали на виднеющееся отсюда вспаханное поле. День был пасмурным, и потому влажная земля на нем выглядела настолько черной, что, казалось, поглощает свет.       Хуа Чэн посмотрел в указанную магистратом сторону и ответил с сомнением:       — Разве не страшно будет класть в рот что-то подобного цвета?       — Наверное, — задумчиво согласился Фан Синь. Некоторое время мужчины смотрели на далекое поле, затем поглядели друг на друга и рассмеялись. Фан Синь не знал, что заставляет его смеяться, но находил этот смех очень приятным. В иное время магистрат чувствовал, что устал настолько, что даже улыбка дается ему с трудом и найти причину для нее — еще один повод ощутить неподъемную усталость. Но у радости рядом с Хуа Чэном не было ни начала, ни причины, и цели у нее никакой не было, потому Фан Синь ощущал себя легко. Он глубоко вздохнул и вместо того, чтобы осесть горечью в глотке, свежий осенний воздух вскружил его голову, вызывая еще один приступ глупого смеха.       Фан Синь и Хуа Чэн обедали и болтали, наблюдая за увядающей, безжизненной природой вокруг. Впервые с момента становления «Фан Синем» магистрат чувствовал, что воспоминания о его жизни в столице, о ее сияющих улицах и улыбчивых людях не доставляют ему боли — и поражался себе. Словно это случилось давным давно, словно ничего не было в жизни Фан Синя, кроме беззаботных прогулок по рынкам и заведениям под чужой личиной, и забавных историй, каждую из которых, оказывается, в своем сердце магистрат бережно хранил. Рядом с Хуа Чэном Фан Синь почувствовал вдруг, что может забыть обо всех своих неудачах, о разочаровании и боли, забыть о раскаянии и вдруг обнаружить, что под их скорлупой все еще жив некто, кого с рождения магистрат считал собой. Это ощущение заполнило душу Фан Синя, ошеломило и обеспокоило его, что магистрат не знал, смеяться ему или плакать.       На щеках Фан Синя появился легкий, словно цвет на кончике сливового лепестка, румянец. Он заплутал в собственных светлых воспоминаниях и бархатистом смехе Хуа Чэна, и лишь вернувшись в ямэнь с наступлением темноты осознал: разве Градоначальник не хотел поговорить о чем-то? Что в итоге у него было за важное, на которое можно было потратить большую часть дня, дело?..       Впрочем, раз Хуа Чэн не стал говорить об этом, вопрос должен был быть не очень важным, или он сделал все, что планировал — в любом случае, Фан Синь не стал много думать об этом. Вернувшись в ямэнь, он до поздней ночи разбирался со скопившимися делами, отправив человека к посланнику из Ланьлин Цзинь, чтобы предупредить: завтра в Цзиньцзяцзе они вернутся вместе. Магистрат все еще не дал однозначного ответа, но готов был отправится в город, поговорить с Цзинь Гуаньяо лично и помочь ему с подготовкой к ночной охоте. Таким новостям посланик не понимал, радоваться или огорчаться.       Однако повлиять на мнение Фан Синя он тоже не мог: решая что-то, магистрат раз за разом проявлял завидное упорство, и заставить его передумать могло разве что стихийное бедствие. Посланнику ничего не осталось, кроме как смириться и следующим утром вместе в Фан Синем в повозке клана Цзинь отправиться в Цзиньцзяцзе.       Магистрат не был тут всего пару дней, но за это время из-за прибывших в город заклинателей он неуловимо изменился. Чайные были наполнены посетителями, отовсюду слышались разговоры и смех, а на главной улице не было конца шумной толпе, словно уже наступил праздник Весны. Можно было различить серые, зеленые, желтые и алые клановые одежды: скопление совершенствующихся представляло собою зрелище весьма пестрое, от которого быстро уставали глаза. Разглядывая заклинателей из повозки, даже Фан Синь, привыкший к разной степени необыкновенным зрелищам, иногда отводил взгляд, чтобы дать глазам немного отдохнуть. До самого Журавлиного гнезда, несмотря на бурлящее в душе любопытство, Фан Синь не покидал повозку: все же многие из собравшихся здесь сейчас людей свободно путешествовали по стране и кто знает, не были ли они в столице и не видели ли его раньше. Магистрат думал, что возможность этого очень мала, но не ничтожна, потому не решался действовать необдуманно. Если кто-то в самом деле окликнет его, разобраться будет трудно.       Совершенствующиеся прибыли сюда с единственной целью — поучаствовать в организованной с поддержкой императорского двора ночной охоте, но едва ли все из них могли в самом деле воплотить это желание. Окончательное решение было за адептами Ланьлин Цзинь и чиновниками округа, к которым относился и Фан Синь. Конечно предполагалось, что ученые не будут вмешиваться и тихо посидят в стороне, позволяя заклинателям разобраться с делами, но эти ожидания Фан Синь не планировал оправдывать. Раньше он и правда позволил бы Цзинь Гуаньяо поступить так, как тот хочет, но теперь магистрат был связан с людьми из Тигриной пасти и не мог позволить заклинателям им навредить.       Фан Синю хотелось размять точку меж бровей. Ему предстояло говорить сегодня осторожно, чтобы не вызвать подозрений, но добиться своего, что от чего уже в душе магистрата появлялась легкая усталость…       Внезапно из-под приоткрытой бамбуковой занавески до него донесся манящий аромат булочек с мясом. Сочный и густой, он наполнял сердце желанием, а во рту сама собой выделялась слюна. Фан Синь поглядел в сторону, где улыбчивый продавец торговал булочками, и вспомнил вдруг, как вчера Хуа Чэн угощал его. Лакомства, которые он принес, были простыми, но очень вкусными. От одного воспоминания об этом настроение Фан Синя улучшилось и он отбросил тревоги. О вещах случившихся нет смысла переживать, а тех, что только могут произойти — и вовсе глупо. Когда повозка наконец прибыла к Журавлиному гнезду, сердце магистрата было спокойно, словно гладь высокогорного озера, а взгляд темных глаз безмятежен.       Выйдя из повозки первым, посланник Ланьлин Цзинь сказал:       — Господин Фан, я немедленно сообщу господину Цзиню…       — Не стоит, — раздалось со стороны и, повернувшись, Фан Синь увидел Цзинь Гуаньяо, приближающегося к нему. Магистрат не был удивлен: должно быть от стражи на городских воротах пришла весть о его прибытии, и заклинатель, желая быстрее переговорить с ним, пришел…       Впрочем, это явно не было единственной его целью. Обычно по поместью за Цзинь Гуаньяо следовали слуги и приближенные, но теперь позади него лениво вышагивал лишь Сюэ Ян. Через плечо его был переброшен небольшой узелок и, увидев это, Фан Синь удивленно приподнял брови.       Он сложил руки у груди:       — Господин Цзинь, молодой господин Сюэ. Этот чиновник рад встрече.       — Оставьте любезности, — улыбнулся Цзинь Гуаньяо весьма искренне. — Спасибо, что прибыли заранее: забот в Журавлином гнезде сейчас так много, что один я почти сбился с ног. Конечно, господин Фан мой гость…       — Если этот чиновник может чем-то помочь, он с радостью приложит все силы, — тут же ответил Фан Синь без доли смущения. Конечно, это было весьма грубо со стороны Цзинь Гуаньяо, сваливать на него часть обязанностей по устроению ночной охоты, но магистрат не возражал. В конце концов лишь благодаря заклинателю он занимал свою должность и мог считаться «его» человеком: так почему бы не помочь «хозяину»?       От собственных мыслей Фан Синь усмехнулся, но Цзинь Гуаньяо не заметил в его выражении или словах чего-то странного. Он выглядел довольным и не стал отказывать от помощи.       — Тогда я попрошу вас о нескольких вещах… Но прежде позвольте проводить моего ученика.       Сюэ Ян выглядел недовольным. Стоя на шаг позади Цзинь Гуаньяо, он раздраженно пинал мелкие камушки на дороге. И прежде его настроение было отвратным, а теперь, увидев Фан Синя, он почувствовал себя еще хуже. Сюэ Ян мог бы позларадствовать тому, что, принимая бесконечных гостей, магистрату Фану придется гнуть спину и прислуживать им, но этого бесхребетного человека это едва ли бы обидело.       Фан Синь спросил:       — Вы отсылаете молодого господина Сюэ?       Сюэ Ян вскинул пылающий взгляд и невольно заскрипел зубами. Вороний рот ненавистного магистрата попал точно в цель! Пусть Цзинь Гуаньяо и говорил, что это «задание за пределами Цзиньцзяцзе», на самом деле он действительно отсылал Сюэ Яна, чтобы не позволить ему создать проблемы при гостях! Хозяин Журавлиного гнезда лучше всех прочих знал жестокий и неуемный нрав своего воспитанника, и не мог позволить ему испортить ночную охоту, потому не придумал ничего лучше, кроме как отослать его подальше. Цзинь Гуаньяо этого совсем не скрывал, но все же щадил чувства Сюэ Яна, не говоря об этом прямо — а теперь Фан Синь заявил подобное прямо юноше в лицо!       Кровь молодого заклинатель вскипела, а глаза его налились алым от едва сдерживаемой ярости. Паршивый магистрат в самом деле прикидывался праведником, но не прочь был и ударить побольнее в момент слабости!       Проглотив подступившую к горлу от гнева кровь, Сюэ Ян криво усмехнулся:       — Этот ученик плох в подхалимстве и служении, потому ничем не сможет помочь здесь господину Цзиню. К счастью, приехал магистрат Фан, потому в Журавлином гнезде не будет нужды в рабах.       — Этот чиновник не заслуживает добрых слов молодого господина Сюэ, — ни одним мускулом на лице не выразив недовольства или возмущения, ответил Фан Синь, склонив голову. Его покорность в принятии оскорблений возмущала Сюэ Яна еще больше! К тому же после он вдруг сказал: — Молодой господин Сюэ, я желаю вам легкой дороги и удачи в делах.       Слова Фан Синя были искренни: пусть он видел неприязнь к себе, но в то же время не мог не переживать о Сюэ Яне: магистрат не знал, куда тот направляется, но понимал, что путь в одиночестве для такого молодого человека не может не вызвать сложностей. Он в самом деле в душе немного укорял Цзинь Гуаньяо, за то что тот не хочет позаботиться о своих подчиненных как следует.       Сюэ Яну показалось, что его сейчас вырвет кровью. Искренняя доброта Фан Синя оскорбляла и раздражала его настолько, что на миг у юноши потемнело в глазах. Он желал наброситься на магистрата, зубами разорвать его глотку и выцарапать добрые, сочувствующие глаза!..       Явственно увидев на лице своего подчиненного убийственное выражение, Цзинь Гуаньяо вздохнул в душе. Сюэ Яну следовало научиться прятать свои чувства, если он планировал оставаться полезным. Однако сейчас для нравоучений было не время, и Цзинь Гуньяо лишь поторопил:       — Тебе пора отправляться. Если выйдешь позже, не успеешь до темноты добраться до почтовой станции, — немного подумав, Цзинь Гуаньяо спросил: — Точно не хочешь взять лошадь?       — Цзинь-гэ смеется, разве умеет простолюдин вроде меня ездить верхом? — криво улыбнулся Сюэ Ян и, махнув рукой, отправился прочь, больше ни на кого не глядя. — Увидимся.       — Позаботься о себе, — отозвался Цзинь Гуаньяо весьма чутко, но после повернулся к Фан Синю — и в глазах его не осталось ни капли тревоги за человека, который ласково звал его «Цзинь-гэ». Магистрат не удивился, но немного расстроился такой перемене. Цзинь Гуаньяо, впрочем, не замечая, а может предпочитая игнорировать его выражение, сказал: — Господин Фан, простите за хлопоты, но у меня в самом деле есть несколько поручений для вас. Пара чиновников уже прибыла, но у меня нет времени позаботиться о них.       — Господин Цзинь может положиться на этого скромного человека.       — Отлично, — с довольством кивнул Цзинь Гуаньяо, увлекая Фан Синя за собой в глубину поместья. — Тогда я еще попрошу вас…       А как магистрат Фан помогал с устроением ночной охоты и как заклинатели спорили из-за его слов, вы узнаете, прочитав следующую главу.