Солнце садится за западные холмы

      У выхода из сада Изящных слов Фан Синь неожиданно встретил Бао Лици. Он выглядел несколько взволнованным и, торопливо приблизившись к магистрату, без прелюдий сказал:       — Отец в ярости! Он считает, что вы не занимаетесь расследованием, раз еще не назвали преступника, а теперь входите в поместье Бао, как к себе домой из одного лишь праздного интереса! Отец уже послал кого-то в ямэнь, к Янь Шаньцзиню, чтобы отстранить вас…       — Вот как, — ответил Фан Синь и чуть нахмурился. — Значит на обед в ямэнь лучше не возвращаться…       Бао Лици от чужой непосредственности на миг лишился дара речи. Его отец был местным ваном и никто прежде не относился столько беспечно к его гневу: обычно что чиновники, что простые люди спешили сделать все, лишь бы старый господин Бао остался доволен. Бао Лици думал, что магистрат забеспокоится и поспешит наконец признать слугу, которого поймали самым первым, убийцей: он тот лишь обернулся к своим спутникам, сказав:       — Я видел неподалеку лавку с лапшой. Посетителей было много, значит вкус и цены должны быть приемлемыми. Может, перекусим там? Этот чиновник угощает.       — Давно пора, у меня живот уже к хребту прилип, — улыбнулся Безжалостный Цинь, и Хуа Чэн, бросив на него раздраженный взгляд, кивнул тоже:       — Как гэгэ будет угодно.       Фан Синь обернулся к Бао Лици, нервно теребящему край рукава своих богатых одежд.       — Молодой господин, этот чиновник должен поблагодарить вас за предупреждение.       Сказав так, магистрат думал уйти, но Бао Лици вновь остановил его:       — Господин Фан, расследование…       — Конечно же, я продолжу его. Если молодой господин не против, передайте, пожалуйста, старшему господину Бао, что расследование идет своим чередом и нет нужды обвинять невинного.       Бао Лици не нашелся с ответом, и ему осталось лишь смотреть, как магистрат и его диковинные спутники, развернувшись, уходят.       Лавка, которую Фан Синь присмотрел ранее, располагалась прямо в центре широкой улицы: всюду здесь сновали горожане, слышались откуда-то музыка и ругань, а из приветливо распахнутых дверей заведения доносился терпкий, густой аромат костного бульона. Рты всех троих против их воли наполнились вязкой слюной и они не сговариваясь решили отложить расследование на время, достаточное для утоления голода.       Фан Синь не знал, какое мнение о нем за несколько проведенных здесь суматошных дней сложилось у жителей Шэньяна, но хозяйка лапшичной была очень рада магистрату и сама вышла к его столику, чтобы принять заказ. Женщина была радушной и улыбчивой, и даже упомянула было, что не посмеет взять с Фан Синя денег за обед: стоило, впрочем, магистрату один раз ради приличий отказаться, и хозяйка больше не упоминала это.       Лапшу и легкие закуски к ней принесли довольно быстро, но Фан Синь, всегда имевший беспокойный нрав, уже заскучал, и вновь вернулся мыслями к расследованию. Он орудовал палочками быстро, но бездумно, и несколько раз Хуа Чэн, поглядывая на него, намеревался сказать что-то — но неизменно с бессильной улыбкой, прячущейся в глубине черного глаза, отступал. Он еще придирчиво выбирал из наваристого бульона листики свежей кинзы, когда Фан Синь отставил свою плошку и сказал:       — Теперь мы знаем, что Сунь Чжэнь был убит на обратном пути со свидания, но все еще не знаем, почему.       — Гэгэ решил, что он не может быть шпионом? — спросил Хуа Чэн. — Он мог встретиться с Чэнь Яо — а после отправится на встречу с Хунлан и там вызвать чем-то ее недовольство.       — Это верно, но некоторые факты не сходятся. Первое: в вещах Сунь Чжэня, его доме, кабинете и комнате, мы ни нашли ни одной вещи, которая указывала бы на связь управляющего Суня с ойратами. Он явно сам не ожидал своей смерти, а значит не мог успеть спрятать улики: либо же изначально был столь осторожен и подозрителен, что никаких улик не оставлял. Такое возможно, но подобная расчетливость повлияла бы и на остальные сферы жизни Сунь Чжэня. Так зачем он оставался на одной и той же скромной должности десять лет, не завел ни жены, ни друзей?       Хуа Чэн кивнул:       — Это имеет смысл.       — Это лишь мои догадки, — смущенно отмахнулся Фан Синь, но продолжил с воодушевлением: — Второе: если Сунь Чжэнь в самом деле шпион и встречался в саду Изящных слов с Хунлан, почему она убила его так грубо? Заклинателю в Журавлином гнезде она перерезала горло одним движением…       — Падла! — оторвавшись от еды на миг, не упустил шанса обругать своего врага Безжалостный Цинь.       — …а тут кроме того, что не стала использовать меч, так и потом не спрятала труп. Сань Лан помнит следы волочения? Они были такими, словно убийце не хватило сил утащить Сунь Чжэня дальше, пытаясь сдвинуть его он даже вывернул руки несчастному. Хунлан умелая и сильная, ей и убить Сунь Чжэня, и надежно спрятать его не составило бы труда.       — Но это могла быть и не Хунлан, — заметил Хуа Чэн и Фан Синь кивнул:       — Сань Лан прав, мы не знаем наверняка. Но этот чиновник считает, что предполагать иное неразумно. В Дунгуане и Цзиньцзянцзе Хунлан осуществляла все свои планы лично, и не так давно ее видели в Шэньяне. К тому же ее боевых искусств как раз достаточно, чтобы через стражу поместья Бао незамеченной проникнуть внутрь. Независимо от того, являлся ли Сунь Чжэнь шпионом и виновна ли Хунлан в его смерти, этот чиновник склонен думать, что в то утро она была в саду Изящных слов.       Хуа Чэн окончательно отложил палочки: теперь он глядел только на Фан Синя, подперев щеку кулаком, и увлеченно рассуждал:       — Слова гэгэ очень проницательны — но убийство Сунь Чжэня и появление Хунлан в городе не обязательно связаны. Гэгэ казнит, и лишь потом докладывает Императору.       Фан Синь потер кончик носа и возразил:       — Шэньян — небольшой город. Много ли громких дел тут случается за год? Ссоры между соседями, драки супругов, взаимные обвинения враждующих семей — все это для подобных мест обыденность, но настоящее убийство, еще и в богатом, хорошо охраняемом поместье, еще и без явного мотива и подозреваемого… Конечно может случится, что над городом взошла дурная звезда и несчастья сыплются на него одно за одним — но каков на самом деле шанс? Этот чиновник готов спорить, что эти дела связаны.       — Хорошо, — кивнул Хуа Чэн. — Гэгэ развеял мои сомнения.       — Сань Лан не должен… — бессильно начал было Фан Синь, но, почувствовав в этой фразе нечто нежное и просящее, чему не следовало возникать при обсуждении убийства, смутился. К счастью, в этот миг вмешался Безжалостный Цинь.       Закончив в едой, он откинулся на стул и поманил хозяйку снова, чтобы заказать добавки. Пока женщина несла новую порцию лапши для разбойника, он окинул своих спутников взглядом и спросил:       — Так если эта сука виновна в смерти этого, по фамилии Сунь, почему бы не закрыть дело?       — Все не так просто, — ответил Фан Синь. — Этот чиновник склонен думать, что Хунлан виновна лишь отчасти… Прежде всего нужно взглянуть на картину целиком и понять, что мы знаем.       Хуа Чэн немного подумал и рассказал спокойным, но странным образом зачаровывающим голосом:       — Управляющий тканной лавкой семьи Бао, Сунь Чжэнь, был убит в саду поместья Бао в час мао два дня назад. Управляющий Сунь не имел врагов или семьи, его престарелые родители в начале зимы уехали в неизвестном направлении, а в Шэньяне не осталось никого близкого. В сад Изящных слов Сунь Чжэнь пошел на свидание со служанкой семьи Бао, Чэнь Яо. Она подтвердила, что всю ночь мужчина провел с ней и лишь под утро они расстались. За четверть часа с момента расставания с Чэнь Яо Сунь Чжэнь почти дошел до ворот сада, но неожиданно его ударили сзади, попытались оттащить куда-то, но, не справившись, оставили на дорожке сада, где он истек кровью и умер. Еще до рассвета его нашел другой слуга поместья.       — Все верно, — с довольством кивнул Фан Синь. Хуа Чэн говорил уверенно и четко, в зале императорских собраний на такого министра любой Император поменял бы своего самого любимого подданного! — Сунь Чжэнь едва ли может быть шпионом ойратов, потому этот чиновник склоняется к мысли, что его смерть — случайность. В саду Изящных слов тихо и темно, потому там часто встречаются те, кто не хочет быть увиденными: разве это могут быть только влюбленные парочки? Скорее всего в то утро в поместье проникла Хунлан и встретилась со своим человеком. Сунь Чжэнь увидел их и потому был убит.       — И кто же тогда шпион? — спросил Безжалостный Цинь. Удивительным образом он и сноровисто ел, и прислушивался к разговору.       Фан Синь продолжил рассуждать:       — Но мысли об этом возникли у меня не только из-за Сунь Чжэня, но и из-за действий ойратов. Сунь Чжэнь всего лишь управляющий небольшой лавки: его должность может привлечь только младших служанок, вроде Чэнь Яо — Хунлан же для своих планов всегда выбирала личности более любопытные. В ямэне Дунгуаня тетушка Си всегда была вхожа в любые залы и места, — увидев долю непонимания на лицах своих спутников, Фан Синь смущенно пояснил: — Она была не только кухаркой, но и помогала с уборкой: у ямэня не так много денег для жалований двум разным людям… Кхем, не важно. В логове главаря Лю — если он вообще существовал, — Хунлан назвалась его правой рукой; в Цзинцзянцзе была служанкой внутренних покоев и тоже могла следить за большей частью планов заклинателей. Долго лично оставаться в Шэньяне Хунлан не могла, потому должна была доверить дела кому-то, кто обладает влиянием и властью.       — Хитрая сука, — вновь вставил Безжалостный Цинь. Фан Синь посмотрел на него:       — Благодаря тому, что узнал Сяо Цинь на восточном берегу реки Лохэ, мы можем сделать выводы о том, какая информация передается ойратам и с какой сферой связан человек, который ее передал.       Хуа Чэн на миг задумался, а затем лицо его озарилось:       — Вот оно что.       Безжалостный Цинь спросил:       — Что? Что можно понять?       — Вспомните, как последние разы ойраты грабили берег реки Лохэ, — подсказал Фан Синь, но, видя на лице Безжалостного Циня замешательство, не стал допытываться более и объяснил: — Деревни почти не тронуты, тогда как торговый путь этой осенью понес серьезные убытки. Временные пристани, время остановок, состав караванов — ойраты отлично знали это все.       — О-о-о… — неуверенно протянул Безжалостный Цинь и Фан Синь добавил:       — А какая в Шэньяне, близком к реке Лохэ городе, самая влиятельная семья торговцев?       Несколько мгновений разбойник молчал, а после воскликнул:       — Бао! — несколько посетителей за соседними столиками вздрогнули и обернулись к Безжалостному Циню: но, посмотрев на его крепкую фигуру, не решились ничего сказать. Разбойник же продолжал: — Семья Бао промышляет тут всем: даже у нас из десяти ограбленных караванов семь — обязательно с их семейным знаком!       — Об этом кричать не следует, — предостерег Фан Синь, но Безжалостному Циню было все равно на косые взгляды: он радовался открывшемуся ему откровению.       — Эти негодяи по фамилии Бао спутались с ойратами, а когда один из их работников прознал об этом — хладнокровно убили его! — заключил разбойник, все же, к счастью Фан Синя, чуть снизив голос. — Теперь ясно, почему и старший, и младший так стремились закрыть это дело поскорее! Хотели обвинить случайного человека и отвести внимание властей! Ублюдки, предать своего Императора!..       …это действительно было удивительно, с какой праведной злобой и искренностью разбойник осуждал других за неуважение к законам Империи и связь с врагами. Фан Синь почти ощутил в своей душе гордость.       Однако, все же, магистрату пришлось прервать поток брани:       — Этот чиновник не думает, что замешана вся семья — иначе мы вовсе не смогли бы провести расследование. Все же в их силах было скрыть убийство или не пустить чиновников к трупу, — Фан Синь немного подумал, а после сказал: — Чтобы подтвердить или опровергнуть наши заключения, прежде всего нужно выяснить, чем занимались люди поместья в ночь убийства. Члены семьи, управляющие поместьем, старшие служанки… Других расследовать нет смысла, — лицо его приняло обеспокоенное выражение. — Но старый господин Бао уже мною недоволен и вряд ли позволит допрашивать своих жен и наложниц, да и если прямо начать расспрашивать это может спугнуть преступника…       Выражения всех троих стали задумчивы. Для продолжения расследования им нужно было выяснить алиби семьи Бао, но как это сделать, если и прежде, с вопросами куда менее неординарными Бао Цайфу отказывался помогать? Сейчас, после утреннего расследования в саду Изящных слов, старый господин Бао наверняка направил своих людей жаловаться Янь Шаньцзиню — может, когда магистрат вернется в ямэнь, его и вовсе отстранят от расследования. Пусть этого не говорилось прямо, но на магистрата Яня достаточно было бросить единственный взгляд, чтобы за всей его праведной внешностью и суровым взглядом признать человека, что не любит трудностей и отступит под малейшим давлением.       Может от того, насколько Фан Синь был увлечен этим расследованием, а может из-за нежелания проиграть Хуа Чэну, Безжалостный Цинь тоже глубоко задумался над вставшей перед мужчинами проблемой, а после предложил:       — Может привлечь того мелкого, их молодого господина? Он вхож во внутренний двор, наверняка много интересного может растрепать.       — …не стоит, — немного подумав, покачал Фан Синь головой. Посмотрев на Безжалостного Циня, он заверил: — Идея хороша, но семья Бао — родная семья Бао Лици, даже если он выяснит что-то, неужели не попробует скрыть? К тому же и сам он под подозрением.       Безжалостный Цинь поджал губы и нахмурился: его лицо, и обычно весьма отталкивающее, приняло совсем уж неприглядное выражение, и хозяйка лапшичной, которая хотела было подойти к их столику и о чем-то поболтать, предпочла остаться в стороне, и для надежности даже не решалась более смотреть в эту сторону.       Хуа Чэн тоже был задумчив. На самом дне его чашки еще осталось немного бульона и, размышляя, Градоначальник водил по нему палочками, вырисовывая тонкие узоры.       Фан Синь ощущал на коже неуютную резь от повисшей тишины. На миг в душе его вспыхнуло нежелание — но, решительно похоронив его, как и все прочие свои чувства, магистрат через время сказал:       — Ладно, дело не такое уж и сложное. Бао Цайфу недоволен мной — потому я пойду и извинюсь перед ним. Если буду достаточно убедителен, возможно, он позволит опросить свою семью, а если нет… — Фан Синь качнул головой. — Что ж, время придумать иной способ еще будет.       Безжалостный Цинь удивленно приподнял брови:       — Господин Фан уверен, что сможет умаслить старика?       — Едва ли, но что остается? — честно ответил Фан Синь. Видя, как напряглось лицо разбойника, он улыбнулся: — Дело касается жестокого убийства и безопасности жителей этих мест — неужели не стоит ради подобного одному мелкому чиновнику встать на колени?       Безжалостный Цинь не мог с этим согласится. Под коленями мужчин — золото, потому не стоит кланяться любому, кого встретишь, особенно таким старым интриганам, как Бао Цайфу. Фан Синь, однако, не выглядел обиженным или угнетенным, словно бы происходящее для него было совершенно естественно — и между тем не выглядел и жалко. Безжалостный Цинь вдруг подумал, что не понимает этого человека.       Фан Синь уже хотел подняться, когда внезапно его ладонь на столе накрыла рука Хуа Чэна, и Градоначальник сказал:       — Гэгэ, есть другой способ.       — Да? — магистрат опустился на место: сраженный куда более этим мягким, но крепким прикосновением, чем словами.       — Нужно всего лишь выяснить занятия семьи Бао в то утро, да? — Хуа Чэн вначале выглядел напряженным, но после расслабился. — Этот Сань Лан все сделает.       Фан Синь хотел спросить — но в следующий миг остановил сам себя. За проведенное вместе время он будто бы и забыл, что Хуа Чэн не его помощник, а главарь одной из самых сильных банд горы Шичжоу. У него были свои люди в Дунгуане, так почему их не могло быть тут, в Шэньяне? Фан Синь знал, что Градоначальник не преувеличивает: если он сказал, что сможет провести расследование, значит так и есть.       Магистрат улыбнулся и сказал:       — Значит этому чиновнику придется доставить Сань Лану неудобства.       — Никаких неудобств, — улыбнулся Хуа Чэн. Он хотел сказать что-то еще, но тут в нежную картину между двумя людьми вмешался Безжалостный Цинь. Он, нахмурившись, грубо спросил:       — И как ты планируешь это вынюхать? Господин Фан ничего не смог придумать, а ты, считаешь, способнее?       — По крайней мере не такой бесполезный, как ты, — отозвался Хуа Чэн. На лицах его словно мелькали маски — так быстро менялись эмоции Градоначальника. Только что он с лаской и трепетом смотрел на Фан Синя, и вот уже в следующий миг взгляд его обратился ледяным северным ветром, а губы скривились, отчего тонкая полоска шрама, виднеющаяся из-под белоснежной повязки, уродливо изогнулась. Прежде Безжалостный Цинь не оказывался к Хуа Чэну так близко, но теперь, сидя с ним рядом за узким столиком лапшичной, разбойник смог хорошенько рассмотреть его лицо. Шрам на нем был блеклым и тонким, какой не заметить издали, но, оказавшись рядом, проигнорировать его было трудно… Этот шрам напомнил Безжалостному Циню о чем-то. Весь Хуа Чэн, на самом деле, напоминал, и в этот миг смутное озарение в душе разбойника словно молодой побег бамбука крепло, росло, стремясь вот-вот верхушкой проколоть пузырь невежества…       Хуа Чэн больше не обращал на Безжалостного Циня внимания. Обернувшись к Фан Синю, он сказал:       — Гэгэ, подожди здесь: если до темноты я не вернусь, отдохни в ямэне. Этот Сань Лан попытается управиться быстро, но Шэньян дальше Дунгуаня…       Градоначальник подразумевал, что Шэньян находится дальше от Тигриной пасти, а значит прежде никаких интересов у Хуа Чэна тут не было, а значит и его людей здесь мало. Магистрат не смел роптать. Пусть это займет время, но теперь, когда Градоначальник предложил свою помощь, о других вариантах Фан Синю думать не хотелось, и он готов был ждать.       Хуа Чэн ушел и, проводив его взглядом, магистрат подозвал хозяйку лапшичной, чтобы попросить принести закуски и чай. До темноты оставалось не так много времени, и Фан Синь планировал сдержать свое обещание и ждать назначенного часа. Он устало вздохнул, снял чиновничью шапочку и отложил ее в сторону. Волосы магистрата были собраны в высокий пучок, подвязанный простой лентой, и лишь несколько тонких прядей у самого лица от беготни выбились. Фан Синь небрежно пригладил их рукой. Его белое лицо и прикрытые пологом черных ресниц яркие глаза были зрелищем по-настоящему завораживающим.       Смутное озарение, что вот-вот готово было ошарашить Безжалостного Циня, развеялось дымом. Только сейчас он осознал: надоедливого Хуа Чэна нет, и вновь они с господином Фаном — если не вспоминать про всех других посетителей лапшичной, — наедине! В один миг в мыслях разбойника вспыхнули пожаром все сладкие желания и мечты, и тело его пришло в невероятное возбуждение. Беспокойство от того, что Хуа Чэн сможет в обход него выслужиться перед магистратом, больше не смущало Безжалостного Циня. Лучше близкий сосед, чем далекий родственник: пусть бы, обливаясь потом, носился с поручением магистрата, тогда как Безжалостный Цинь в его отсутствие полакомится белым лебединым мясом!       Решив так, Безжалостный Цинь пришел в отличное настроение и даже чуть подвинулся на своей лавке, чтобы оказаться к Фан Синю ближе. Он вновь окинул магистрата восхищенным взглядом. Изящные, но не лишенные мужественности черты лица, тонкая шея и движения, в каждом из которых словно сокрыта прелесть тысяч кружащих на весеннем ветру вишневых лепестков. Такой красоте любой не думая отдаст красную бирку! Безжалостный Цинь в мыслях похвалил свой вкус и еще сильнее преисполнился жаждой.       — Значит… — сказал он, стараясь скрыть улыбку: — Господин Фан до вечера останется сидеть здесь?       Фан Синь кивнул:       — Именно так. Будем надеяться, что Сань Лан вернется раньше, но в любом случае нужно набраться терпения, — пусть говорил магистрат спокойно, в душе он ощущал растерянность. — Тут я занят лишь расследованием… В Дунгуане у меня были еще иные заботы, но здесь, — Фан Синь огляделся. Все вокруг выглядело мирно и беззаботно. — У меня, выходит, свободное время?..       — Провести его в лапшичной — пустая трата, — воодушевленно сказал Безжалостный Цинь. — Раз дел у вас нет, может, желаете отдохнуть? Господин Фан выглядит уставшим.       — Да? — магистрат коснулся рукой своей щеки. Матушка тоже говорила ему, что с каждым разом он выглядит все бледнее и бледнее… но что поделать: жизнь провинциального чиновника разительно отличалась от жизни изнеженного императорской столицей наследного принца.       — Да! Почему бы господину Фану не отдохнуть? Идти в ямэнь не очень удобно, но, как господин Фан и наказывал этому Циню раньше, я снял комнату в гостинице тут, неподалеку. Может, подождем там?       Фан Синь поднял на Безжалостного Циня взгляд, и несколько мгновений молчал, прежде, чем ответить:       — …нет, спасибо.       — Господин Фан не должен стесняться! — вдохновенно принялся уговаривать Безжалостный Цинь. — Между нами теперь сложились дружеские отношения, потому нет нужды в приличиях! Отдохнуть у меня будет куда удобнее, к тому же кто знает, быть может вы получите для себя впечатления, которые не забудете после вовек…       Разбойник бесстыдно улыбался, но Фан Синь, вместо того чтобы, по представлению Безжалостного Циня смутиться и опустить глаза, смотрел на него в ответ. Взгляд этот, прямой и открытый, был лишен и капли волнения.       — Какие? — спросил магистрат.       — О каких не принято обычно говорить вслух, — улыбнулся Безжалостный Цинь еще шире.       — Если я не пойму, что вы предлагаете, то как же смогу согласиться?       — Ай-я, господин Фан пытается все предугадать и продумать, а ведь иногда… — рука разбойника скользнула к ладони магистрата. — …следует расслабиться и поддаться своим желаниям. Уверяю, этот Цинь будет очень…       Фан Синь, словно не замечая движений Безжалостного Циня, протянул руку, чтобы взять принесенную хозяйкой лапшичной пиалу для чая. Кончики пальцев разбойника коснулись лишь края рукавов магистрата. Фан Синь ответил:       — Единственное желание этого чиновника — раскрыть это дело.       Безжалостный Цинь досадливо поджал губы, но не подумал отступить. Дело касалось гложущего нутро разбойника словно скопище жуков любовного томления — неужели не стоит ради подобного Безжалостному Циню встать на колени?!       А о том, как одна примечательная личность была раскрыта, вы узнаете, прочитав следующую главу.