Солнце садится за западные холмы

      Фан Синь отвел служащих ямэня подальше, на вершину холма, где почти не было деревьев, и откуда открывался захватывающий вид на светлеющие с каждым мгновением окрестности: пусть магистрат не думал в самом деле, что ойраты вернутся, позволить застать себя врасплох было нельзя. Серьезных травм ни у кого не было: самым страшным увечьем можно было назвать длинную резаную рану на внешней стороне руки от локтя до запястья, которую получил один из мужчин. К ней приложили лекарственные травы, которые нашлись в одной из седельных сумок одолженных у гвардии Шэньяна лошадей, и туго перевязали. Пока служащие занимались этим, Фан Синь с края холма следил за окрестностями: он первым заметил вдалеке приближающихся конных всадников. Они скакали не с запада, а с севера: должно быть, это был один из отправленных Фан Синем по другому пути отрядов. Сердце магистрата было сладко вздрогнуло, но, когда всадники приблизились, он заметил во главе их массивную фигуру Безжалостного Циня, и с долей разочарования вздохнул. Хорошо, что разбойник приехал сюда, когда в выделенной ему стороне не нашел зацепок: если бы он вернулся в Шэньян, Янь Шаньцзинь заставил бы его отвечать за все, что случилось этим долгим утром — и кто знает, о чем бы рассказал ему Безжалостный Цинь. Намерениям разбойника Фан Синь все же не очень доверял, потому предпочитал держать его рядом. Хуа Чэн наверняка тоже уже понял, что Бао Лици скрылся в другой стороне, и тоже возвращался к городу: в его умении договориться с магистратом Янем Фан Синь был куда более уверен.       При мысли о Хуа Чэне вереница самых разных чувств пронеслась в душе магистрата Фана. Невидящим взглядом следя за приближающимися всадниками, он думал о том, насколько жадным и неуступчивым стал, и насколько глупо в его положении было заботиться об этих чувствах. Фан Синь во многом не был уверен… и, признаться, рядом с Хуа Чэном не мог хорошенько подумать обо всем происходящем: стоило Градоначальнику появится рядом, как сердце магистрата принималось биться мягко и трепетно, мысли смешивались со смутными срамными желаниями, а в душе поднималась уверенность в славном, добром будущем. Эти чувства, конечно, были весьма приятны, но немного тревожили Фан Синя и явно влияли на его здравомыслие. Лучше было находится от Хуа Чэна подальше… но — ах! — в то же время это было так мучительно…       Безжалостный Цинь первым, на подъеме принявшись нещадно стегать своего коня, оказался рядом с Фан Синем, а вскоре его нагнали и служащие ямэня Шэньяна. Мужчины дышали едва ли не тяжелее лошадей: приноровиться с безумному, поистине разбойничьему темпу Безжалостного Циня им было непросто. Заметив это, бандит прикрикнул:       — Чего, уже силенок не осталось? Да любая баба будет выносливее вас, тьфу!       Служащие хмуро переглянулись, но отвечать не решились. Магистрат Фан был добрым и отзывчивым, но этот его помощник по-настоящему пугал. Отчего-то служащие ямэня были уверенны, в случае неповиновения он не побрезгует собственными руками избить их… Впрочем, сейчас мужчины присоединились к коллегам, которые прежде уехали за Фан Синем — и тут же позабыли думать о начальнике-самодуре. У служащих были раны от настоящих клинков!.. В один миг у мужчин, что до этого момента лишь разнимали драки и пугали местное хулиганье, кровь застыла в жилах.       Чуть в стороне Безжалостный Цинь спешился рядом с Фан Синем, и при взгляде на служащих тоже сделался мрачным. Разбойник обратился к магистрату:       — Господин Фан, вы не пострадали?       — Нет, — легко ответил Фан Синь. — Бао Лици встретили ойраты, но сражаться с нами они не стали, просто отступили. Теперь, однако, не остается сомнений в связи молодого господина и варваров.       — Мелкий ублюдок! — возмутился Безжалостный Цинь. — Жрет на деньги отца, а все равно продался дикарям! Старику Бао теперь следует повеситься, что воспитал такого сына!       Фан Синь не мог поддержать это высказывание, потому промолчал. Небо наконец посветлело, и воткнутые в землю факелы бросали на лица людей рыжие пятна, в предрассветном сумраке создавая на них причудливые выражения. Из-за игры света и теней прекрасное лицо Фан Синя казалось суровым и грубым, а взгляд его, тяжелый, словно гора Тай, обратился на восток, туда, где за тысячи ли отсюда раскинулась столица. Ойраты не только пытались внести сумятицу в города округи, но и связались с торговцами: они словно хватались за любой шанс пробраться на Центральные равнины. Каждое вмешательство варваров, которому до этих пор Фан Синь был свидетелем, было весьма скромным — но сколько всего таких вмешательств все еще скрыты от его взора в округе Цзичжоу? А в соседних округах? Сможет ли магистрат Фан, как и планировал, справиться с этим сам, или следует доложить о происходящем Императору?       От таких мыслей Фан Синь ощущал тоску. Неужели до сих пор он совсем ничего не может сделать для людей, которых звал своими подданными? Следует ли ему отступить — или, раз уж взялся за это, пытаться влиять на происходящее до конца? А достоин ли он, тот, в чьем сердце мысли о благополучии простых людей томятся рядом с нескромными, бесстыдными желаниями?..       Из подобных размышлений магистрат был вырван неожиданно: на плечо его вдруг легла тяжелая ладонь. Фан Синь вначале удивился, а потом испытал раздражение. Подняв взгляд, он ожидающе посмотрел на Безжалостного Циня.       Тот ничуть не смутился, и объятья его напротив будто стали крепче. Только что Фан Синь выглядел одиноким и потерянным — наверняка он до смерти был напуган произошедшим! Конечно, магистрат Фан знал боевые искусства, но можно ли их в самом деле сравнить с опасностью от изогнутых клинков безумных варваров? Даже Безжалостный Цинь побаивался ойратов, а Фан Синь, ему видевшийся нежным и ранимым человеком, сейчас и вовсе должен был едва не лишаться сознания от ужаса.       Как славно, что Безжалостный Цинь был рядом! Он готов был обогреть, приласкать и утешить магистрата. Это сумрачное утро разбойник в самом деле считал своим счастливым днем, потому как в момент растерянности склонить человека к близости очень легко — и Безжалостный Цинь готов был этим воспользоваться.       У Фан Синя не было сил оберегать чувства разбойника, потому он строго сказал:       — Убери руку.       Но вместо того, чтобы подчиниться, объятья Безжалостного Циня стали крепче. Он принялся ворковать:       — Господин Фан не должен храбрится, все уже позади! Этот Цинь рядом с вами, он сможет защитить вас и поможет добраться до города. Господин Фан выглядит так бледно: вы удержитесь на коне? Быть может будет лучше, если вы сядите с этим Цинем?..       Разбойник пытался сделать голос понимающим и нежным, но выражение лица ему плохо удавалось контролировать: губы Безжалостного Циня сами собой расплылись в самодовольной сальной усмешке.       Усталость, сомнения и притихшая было, но ничуть не уменьшившаяся за прошедший в скитаниях последний год гордость Его Высочества взбурлили в его душе, словно поднятые бурей к девятым небесам холодные морские волны. Его обычно мягкие янтарные глаза прищурились и потускнели, а голос приобрел звенящие нотки. Кто-то посчитал себя достаточно смелым, чтобы раз за разом сметь с таком тоне разговаривать с ним?       Фан Синь повторил:       — Сяо Цинь не слышал? Убери руку.       — Ай-я, вам не нужно быть таким строгим, — широко улыбнулся разбойник. Он кивнул на служащих ямэня Шэньяна, что переговаривались о произошедшем этой ночью между собой. — Эти идиоты смотрят в другую сторону, потому даже если этот Цинь решит немного побезобразничать, никто не увидит.       Магистрат положил руку на беспечно свисающее с его плеча запятье и вдруг без капли жалости вывернул его в другую сторону: не настолько сильно, чтобы сломать, но причиняя ощутимую боль. Безжалостный Цинь вздрогнул, прежде бесстыдно расслабленное его тело напряглось, он думал вырваться — но изящная, словно вырезанная из драгоценного молочного нефрита рука Фан Синя была подобна стальным тискам.       Магистрат приподнял брови, и выражение его лица вдруг наполнилось неожиданным, но в то же время безмерно естественно ложащимся на тонкие черты высокомерием.       — Этот чиновник выражается недостаточно ясно? Сяо Цинь, с самого момента нашего знакомства этот чиновник надеялся, что ты обязательно поймешь — но почему ты продолжаешь испытывать мое терпение? У Сяо Циня в запасе есть еще одна жизнь, а?       От боли в запястье Безжалостный Цинь поморщился. Рука его была вывернута под неестественным углом, и разбойник ощущал, как натянулась на сухожилиях кожа, готовая вот-вот лопнуть…       — Н-нет, господин Фан не так…       — Что я не так понял? — все так же спокойно, но не ослабляя, несмотря на попытки Безжалостного Циня вырваться, хватки, продолжил Фан Синь. — Какой из твоих бесстыдных намеков был не так воспринят этим чиновником? А может быть это Сяо Цинь никак не может понять, что мой отказ означает отказ, а не кокетство?       Безжалостный Цинь не любил боль, а унижение, когда он не может отойти от магистрата и вынужден неловко топтаться на месте, стараясь найти позу менее дискомфортную, не любил еще более, потому готов был согласиться на все:       — Да-да, господин Фан не сказал прямо…       — О, так это я виноват? — спросил Фан Синь и хватка его стала еще крепче.       Безжалостный Цинь едва не взвыл от боли и поспешил повиниться:       — Сяо Цинь виноват, Сяо Цинь все не так понял! Господин Фан не давал ни единого намека, вы были исключительно праведны и целомудренны!..       От этих слов Фан Синь вспомнил о чувствах, которые вызывал в его душе Хуа Чэн — они были далеки от праведности. Мысли о Градоначальнике немного умерили ярость магистрата, и он наконец отпустил Безжалостного Циня. Тот тут же отскочил на безопасное расстояние, поглаживая и растирая пострадавшее запястье. На медовой коже разбойника остались ярко красные отпечатки чужих пальцев, что прямо на глазах наливались синевой. От такого зрелища Фан Синь испытал укол вины и хотел было извиниться — но усилием воли ожесточил свое сердце. Мягкость люди, подобные Безжалостному Циню, воспринимали как слабость, потому говорить с ними стоило решительно и четко.       Фан Синь, глядя разбойнику в лицо, произнес:       — Этот чиновник не хочет знать, какие желания вы лелеете обо мне — но советую отказаться от них поскорее. Сяо Цинь, в этом расследовании ты помог мне, и этот чиновник чувствует благодарность — и только, — видя, что Безжалостный Цинь будто хочет что-то ответить, магистрат с давлением добавил: — И ничего иного я никогда не почувствую.       — Господину Фану просто следует… — начал было разбойник, но Фан Синь, вновь чувствуя подступающее к горлу раздражение, перебил его:       — Разве я спрашивал твоего совета? Этот чиновник никогда не даст тебе того, чего ты хочешь — и это мое последнее слово. Я не спрашиваю твоего мнения о нем и не прошу его принять. Если продолжишь, — магистрат кинул взгляд на запястье Безжалостного Циня, которое тот прижимал к груди. — Этот чиновник вынужден будет объяснить еще раз, но сдерживаться более не станет.       На это Безжалостному Циню более нечего было ответить. Внезапно он вновь ощутил в животе колючую боль, от которой перехватывало дыхание: прямо как в тот раз, когда в первую встречу в логове Волчьего когтя Фан Синь ударил его древком копья. Это было весьма неприятное ощущение, от которого Безжалостный Цинь поскорее хотел отделаться — но более него разбойник ощущал глухое раздражение. Нельзя сказать, что в его жизни все доставалось Безжалостному Циню по единственному мановению руки, и за многие блага, которыми теперь разбойник беззастенчиво пользовался, когда-то он сражался безжалостно и рьяно, словно волк. Когда Безжалостный Цинь, однако, понимал, что вне зависимости от приложенных усилий желаемого он не получит, с легким сердцем отступал. Но разве Фан Синь был чем-то столь же недостижимым, как отражение луны в водах чистого пруда? Следовало ли Безжалостному Циню, смирив свои гордость и похоть, несмотря на все вытерпленные им прежде притеснения в самом деле отступить?       Позволив служащим ямэня Шэньяна немного отдохнуть и восстановить силы, Фан Синь приказал возвращаться в город. Он мог представить, в каком беспокойстве с самого пробуждения находится Янь Шаньцзинь и даже немного сочувствовал ему в глубине своего сердца. Следовало поскорее вернуться, хотя бы для того, чтобы объясниться перед магистратом Янем.       Однако на подъезде к городу Фан Синь все же остановился и позволил служащим уехать вперед. Сам же магистрат поравнялся с Безжалостным Цинем и, окинув задумчивым взглядом его крепкую фигуру, сказал:       — Планы ойратов оказались куда более обширными, чем этот чиновник предполагал.       — А? А, да… — ответил разбойник, погруженный словно в вязкую трясину в свои мысли. Фан Синя не оскорбила отрешенность собеседника и он продолжил:       — То, что Хунлан связалась с Бао Лици, может означать лишь то, что она искала хорошего информатора для себя. Обещания о процветании, что она дала ему, в таком случае просто обман. Но и есть и другая вероятность: что ойраты в самом деле хотят забрать округ Цзичжоу и обосноваться тут.       — М-м-м… — задумчиво протянул Безжалостный Цинь. — Да?       — Этот чиновник не может знать истинных замыслов варваров, но, думаю, мои заключения не далеки от истины, — ответил Фан Синь. — Прежде мы уже сталкивались с бандой «главаря Лю», которая оказалась только прикрытием для Хунлан и ее планов в Цзиньцзяцзе. Сейчас на той стороне хребта Майгу спокойно… но кто знает, что случится дальше?       — Хм… господин Фан прав, я думаю… — пробормотал разбойник, и внезапно вспомнил свое оставленное логово. Безжалостный Цинь был уверен в верности своих людей, или по крайней мере том, что сумеет усмирить их в случае необходимости — но если Хунлан задумает какую-нибудь пакость? Дело об убийстве управляющего Суня удалось связать с варварами лишь благодаря проницательности Фан Синя, а без него варварка и может совершить какую-нибудь пакость, и обставить ее случайностью.       Фан Синь меж тем продолжил:       — Сяо Цинь должно быть, тревожится за своих людей и владения?       — Братья хороши в бою и обмануть их не так просто, но… — почувствовав в своей душе в самом деле легкое беспокойство, начал было Безжалостный Цинь, но неожиданно остановился и, прищурившись, поглядел на скачущего рядом магистрата Фана. Безжалостный Цинь был прямолинейным человеком, но не был глупцом. В иных вещах так и вовсе разбойник становился пугающе проницательным. Как теперь он, глядя на Фан Синя, прямо спросил: — Вы хотите меня отослать?       На миг Фан Синь испытал недовольство: столько лет слушать учения мудрецов об управлении министрами и так и не смочь незаметно вложить нужную мысль в чужую голову… Наверное в самом деле было благословением и подарком Небес, что место Императора занял другой!       Но этим терзаниям Фан Синь уделил лишь мгновение, тут же с долей смущения улыбнувшись:       — Этот чиновник бы не посмел. Но я не смею и удерживать тебя рядом, зная, что у Сяо Циня есть обязанности перед подчиненными.       — Значит все же отсылаете, — сказал Безжалостный Цинь и раздраженно фыркнул. В душе его кипела обида! Первый раз с ним, словно с беспутной девкой, обращались так бессердечно! — Магистрат Фан воспользовался моей помощью и теперь не желает видеть!       — Не преувеличивайте, — миролюбиво ответил Фан Синь, про себя добавив: «Ведь о какой помощи речь? Последние дни этот чиновник только и был озабочен тем, как бы не позволить тебе создать неприятности…». Но продолжил магистрат по-другому: — Этот чиновник ценит ваши… добрые намерения, но сейчас остаться рядом в самом деле будет неудобно. Я и сам не задержусь в Шэньяне.       — Господин Фан уезжает?       — Этот чиновник прибыл только для того, чтобы расследовать дело Хунлан. Наверняка в Шэньяне остались и другие ее люди, но они не посмеют в ближайшее время создать неприятности. Мне нужно заняться прочими делами — как и вам нужно вернуться к управлению бандой. В окрестностях хребта Майгу в ближайшее время станет неспокойно… Всем следует подготовится.       От этих слов мурашки пробежали у Безжалостного Циня по спине.       — Как… господин Фан считает, нужно готовится?       — Я не знаю, — честно ответил Фан Синь. Он давно уже не пытался предугадать будущее, и только малодушно надеялся сейчас, что сил его хватит справится с неприятностями, когда они грянут в затянутом низкими темными облаками зимнем небе. Тут же, впрочем, магистрат подумал кое о чем, и бросил на Безжалостного Циня оценивающий взгляд: — Сяо Цинь наверняка хотел бы защитить своих людей и себя, верно?       Разбойник скорее сказал бы «себя, а потом своих людей», но спорить об этом было глупо, поэтому Безжалостный Цинь только кивнул. Фан Синь неожиданно улыбнулся.       — Тогда этот чиновник знает, что делать.       — Вот как? Ну же, говорите.       — Пока не время, — покачал Фан Синь головой. — Мне нужно все устроить. Сяо Цинь, пока возвращайся на гору и проследи за порядком. Этот чиновник обо всем позаботится.       Безжалостный Цинь прищурился:       — Как я могу вам верить?       Настала очередь Фан Синя удивляться:       — Неужели за проведенное вместе время этот чиновник не заслужил твоего доверия?       — Может быть, — невесело усмехнулся разбойник. — Но только что, закончив дело, вы погнали меня прочь, а до этого несколько раз вели себя совсем не праведно!.. Как знать, вдруг ваше обещание защиты на самом деле окажется тюремной камерой?       Фан Синь рассмеялся:       — Этот чиновник не посмел бы так шутить!       — Прежде вы не раз говорили, что не уважаете бандитскую жизнь.       — Если вы имеете ввиду грабежи и разбой, то да, этот чиновник не может подобное поддержать, — сказал магистрат. — Но даже так вы остаетесь подданными Императора и мой долг позаботиться о вас. Моя «защита» не значит заключение в тюремной камере.       Безжалостный Цинь прищурился:       — Господин Фан дает слово? Этот Цинь не пожалеет о связи с вами?       Фан Синь ослепительно улыбнулся и со всей искренностью уверил:       — Моя фамилия не Фан, если я вас обманываю.       Наконец удовлетворенный этим, Безжалостный Цинь расслабился. Остаток пути до Шэньяна он болтал с Фан Синем, а после, как тот и хотел, повернул к хребту Майгу. Разбойнику все еще не хотелось уходить и он ощущал легкую, живущую где-то в глубине сердца тревогу, однако причин ей будто бы не было, и Безжалостный Цинь предпочел расслабиться. В логове его наверняка ожидало множество забот, и все свое внимание следовало направить на них.       Как и ожидал магистрат Фан, Хуа Чэн, не найдя следов побега Бао Лици на западе, не стал искать в окрестностях Шэньяна Фан Синя, а сразу вернулся в город. Там он столкнулся с гневом проснувшегося в этот день от будоражащих кровь новостей Янь Шаньцзиня — и неизвестно, что рассказал тому, но к возвращению Фан Синя магистрат Янь был кроток, словно новорожденный теленок. Они с Мао Цзыхэном, не перебивая и глядя на магистрата со смесью страха и уважения, внимательно выслушали пересказ утренних событий, и вопреки опасениям Фан Синя ни в чем его не осудили. Магистрат хотел спросить Хуа Чэна, чего же он наговорил чиновникам и чем добился такой реакции… но, хорошенько подумав, решил, что знать это ему вовсе не обязательно. Фан Синь был просто рад, что после суматошной ночи ему не приходится иметь дела с гневом Янь Шаньцзиня и Бао Цайфу.       Впрочем, Бао Цайфу теперь не мог быть столь же как в прошлом высокомерен. Действия Фан Синя утром были весьма поспешны и он не заботился о скрытности, потому теперь все в городе знали, что что-то случилось в поместье Бао. Младшие служащие ямэня, особенно в таком месте, как Шэньян, едва ли стали бы скрывать от родственников и соседей подробности этого дела, потому уже к вечеру, когда забывшийся по возвращению смутным сном Фан Синь пришел в себя, весь город знал о связи младшего господина Бао с варварами и его побеге.       Янь Шаньцзинь, словно раздобыл где-то желчный пузырь леопарда, свел последние ниточки расследования. Он строго допросил всех слуг поместья Бао и выяснил: из разных лавок семьи, а чаще всего из тканной лавки, где работал до своей смерти управляющий Сунь, частенько приходили запросы на разные изделия, к которым мастера не знали, как подступиться. Слуги обязаны были докладывать об этом старому господину, но каждый раз Бао Лици вмешивался и перехватывал такие заказы. Он говорил, что знает мастеров на стороне, которые могут справиться, и давал слугам серебро за молчание. Так и вышло, что пусть тайные шифры варваров доставлялись прямиком к дверям поместья Бао, до старого господина или его наложниц они ни разу не дошли и не вызвали подозрений.       Бао Цайфу был разбит. Мужественно выдержав допрос ямэня, он в тот же вечер заперся в храме предков, вымаливая у табличек своих родичей прощения за то, что породил такого сына. Старый господин Бао был торговцем и не раз поступал жестоко или лживо — но ни одна самая подлая хитрость не могла сравниться с предательством своей семьи и Императора и связью с варварами. И кроме того, Бао Цайфу мучался тем, что в чем-то столь недостойном был замешан именно Бао Лици: других своих сыновей старый господин растил в строгости, готовя лишь для передачи семейного дела и каждый миг, глядя на них, сетуя, что законная жена не подарила ему ребенка… Наконец после стольких лет боги смилостивились над Бао Цайфу и его госпожа родила этого сына, которого с раннего детства держали в руках, боясь сломать, и держали во рту, боясь растопить — и вот, кем он обратился. Несмотря на свой изменчивый характер и любовь к поиску выгоды, старый господин Бао был верен императорскому двору и, стоя в храме предков на коленях, мог теперь лишь отказаться от этого ребенка.       Это дело было непростым из-за связи с ойратами, потому Янь Шаньцзинь не решился сам принять решение. Собрав все документы и записи о произошедшем, он в послании к министерству наказаний выразил свое мнение о том, как следует наказать всех причастных, что пока содержались под стражей в ямэне. Теперь важные чиновники из столицы должны были решить их судьбу.       Из признаний слуг семьи Бао стало ясно, что через тканую лавку послания от ойратов передавались чаще, чем через любое другое место, и оттого пошли разговоры, будто и убитый Сунь Чжэнь был связан с молодым господином Бао. Может, он знал о делах своего господина и покрывал его, за что и оказался убит, а может, замечая странности, предпочитал попросту игнорировать их до тех пор, пока на одной из устроенных с его попустительства встрече не принял свою смерть — теперь узнать это было невозможно. Управляющий Сунь, давший начало этому расследованию, силами служащих ямэня был похоронен на кладбище за городом, и на прощание с ним пришла только пара человек.       Расследование было завершено быстро — и у Фан Синя больше не осталось причин задерживаться в городе. Кроме того магистрат подозревал, что Янь Шаньцзинь желает избавиться от него как можно скорее… Фан Синь не мог винить коллегу за подобные мысли. Вечером следующего дня он поужинал с побледневшим и осунувшимся от забот Янь Шаньцзинем и, последний раз обсудив с ним случившееся и взяв обещание быть осторожным в будущем, попрощался. Утро встретило магистрата завывающим ветром и темным, низким небом: под ним, сопровождаемый лишь одной высокой фигурой, но чувствующий в своей душе странное спокойствие, Фан Синь покинул Шэньян.       А о том, как в это время заместитель магистрата в Дунгуане устраивал его дела, и как глава сторожевой башни Тяньфэн то запугивал, то уговаривал его, вы узнаете, прочитав следующую главу.