Солнце садится за западные холмы

      Фан Синь был охвачен беспокойством о планах ойратов, потому очень торопился прибыть в Циндао. Весь день он и Хуа Чэн ехали, подстегивая лошадей, ночью отдохнули всего несколько часов в найденной по дороге давно оставленной почтовой станции, и ранним утром продолжили путь — чтобы к вечеру этого дня прибыть к самой западной точке округа Цичжоу и последней относительно плодородной долине перед перевалами хребта Майгу: деревне Циндао. Вдалеке словно сбившееся в строгое построение войско сгруздились темные силуэты гор, сама деревня находилась на склоне и вокруг нее словно лепестки вокруг сердцевинки цветка расположились террасные поля, сейчас засыпанные снегом. Погода здесь была хуже, чем в Дунгуане, с неба не переставая сыпалась жесткая снежная крупа, и копыта лошадей вязли на едва протоптанной дороге. Уже стемнело, но час был ранний, потому в деревне издали заметили приближающихся людей. Набеги варваров тут были частой напастью в последние годы, потому люди вели себя осторожно. Кто-то еще до момента, как Фан Синь и Хуа Чэн въехали в деревню, позвал старосту Чжу, и он встретил магистрата у окраинных домов. Сначала старик выглядел обеспокоенным, но, заметив Фан Синя, заметно расслабился.       — Господин Фан! — с удивлением воскликнул староста Чжу. Когда магистрат спешился и беспечно, в своей непередаваемой манере поприветствовал его, староста засуетился: — На улице холодно, негоже стоять… Проходите, проходите! Этот старик проводит… Надо же, какие гости!..       Стоит сказать, что во время собрания в Журавлином гнезде Фан Синь произвел на старосту Чжу хорошее впечатление. Прежде мужчина считал этого юного, по-столичному хорошенького чиновника расписной ширмой, которая мнит о себе слишком много и ввязывается туда, куда не следует, однако после заметил, что Фан Синь может быть и сдержан, и почтителен. В Журавлином гнезде он вел себя скромно, но поддерживал коллег и не сближался сверх меры с заклинателями: которые, по мнению старосты Чжу, сплошь были шарлатанами и бездельниками. Пусть Фан Синь и был молод, но он уже сдал императорский экзамен и получил должность: за это староста Чжу его уважал. Впрочем, вкупе с этим уважением теперь мужчина чувствовал и смутное беспокойство — такому пусть не слишком знатному, но имеющему некоторую власть человеку что делать в этих диких, неприветливых местах? Еще и привел с собой одного только служащего!.. Невольно староста Чжу вспомнил сюжеты романов о коварных политических интригах, которые волнуют императорский двор, но и влияют неизменно на жизни мелких чиновников, и ужаснулся.       Мужчине очень хотелось подробно расспросить Фан Синя о цели его визита, но забыть о гостеприимстве староста Чжу не смел. Он провел магистрата и Хуа Чэна к самому большому в деревне дому, усадил в главной комнате на почетные места, и своим домашним, жене, сыну и невесткам, приказал приготовить сытный ужин. Фан Синь несколько раз ради соблюдения приличий отказался, но староста Чжу был настойчив, и магистрат не посмел далее обижать его отрешенностью.       Еда в деревне была простой и сытной, и даже те блюда, которые приготовили домочадцы старосты Чжу в честь особенных гостей, не отличались изысканностью. На столе было несколько видов маринованных овощей, соленые яйца, пресные лепешки и пойманная в горах дичь. Жена старосты Чжу, глядя на этот непомерно расточительный для простой крестьянской семьи стол, выглядела обеспокоенной, но зато несколько детей разных возрастов были счастливы от внезапно появившихся к ужину угощений. Дом старосты Чжу состоял из трех закрытых двориков и нескольких главных комнат: в одной из таких все и собрались на ужин. Правила в деревнях были не слишком строгими, потому все — мужчины, женщины и дети, — сидели за одним столом. Глядя на эту шумную, но гармоничную картину, Фан Синь невольно вспомнил свой недавний поздний ужин с родителями и почувствовал тепло.       Тут же, подумав о чем-то, магистрат украдкой поглядел на Хуа Чэна. Фан Синь никогда не расспрашивал о его семье — просто не было случая! — но есть ли и у него подобные теплые воспоминания? Магистрат подумал, что однажды обязательно надо узнать.       Староста Чжу между тем, несколько взволнованный, но радушный, сказал:       — Господин Фан — наш почетный гость, однако здесь все свои и нет нужды в церемониях. Если вам что-то будет не по вкусу или понадобится еще, пожалуйста, обращайтесь к моей жене, — сказав так, мужчина указал на женщину подле себя. Как староста Чжу, она была приземистой и крепкой, с цепким взглядом и добродушными морщинками в уголках глаз. Госпожа Чжу должна была быть чуть старше матери Фан Синя, потому он отнесся к ней с большим почтением и, сложив руки у груди, поклонился. Хуа Чэн повторил этот жест.       Весьма удовлетворенный этим, староста Чжу продолжил представлять членов своей семьи. Следующим он указал на молодого человека лет двадцати пяти, сидящего от него по левую руку. Этот юноша был несколько угрюмым, но чертами лица походил на старосту Чжу.       — Это мой второй сын, Чжу Сяо, и его жена, Чжу Лю-ши. Моего старшего сына, Чжу Сюя, сейчас нет в деревне, тут только его жена, Чжу Гун-ши, — Чжу Сяо и две молодые женщины, выглядящие крепкими и достойными, в приветствии склонили головы. Староста Чжу же усмехнулся: — А о внуках говорить не будем: их у меня, считая детей дочери, которая вышла замуж за хорошего парня в Сяогу, целых восемь штук, где уж всех упомнить!        Староста Чжу явно был очень доволен этим своим наследием и счастливо рассмеялся. Его внуки, самой старшей девочке из которых было на вид не больше десяти лет, совсем не обиделись: лишь один малыш, жмущийся к Чжу Гун-ши обиженно поджал губы. Госпожа Чжу с улыбкой тихо упрекнула мужа в небрежности, и Чжу Лю-ши ответила что-то: атмосфера за столом, несмотря на гостей, при которых обычно люди чувствовали себя скованно, была гармоничной и спокойной. Наблюдая за тем, как семья с теплом и заботой общается друг с другом, невестки почтительны с родителями, а двоюродные братья и сестры приветливы, Фан Синь не мог не радоваться. Он опасался по пути сюда, что атмосфера в Циндао будет давящей из-за надвигающихся со всех сторон угроз — однако люди тут продолжали радоваться простым вещам.       Впрочем, скоро Фан Синь понял, что приподнятое настроение людей за столом следствие не только лишь их врожденной непосредственности и уважения друг к другу. В ходе разговора, пока госпожа Чжу с неизменной улыбкой, но весьма настойчиво расспрашивала Фан Синя о его жизни, должности и довольствии, Чжу Лю-ши мягко упрекнула ее:       — Мама сейчас такая радушная, а пока готовили все ворчала, что без случая хорошие продукты переводим!       — Что ты такое говоришь, болтушка! — махнула рукой госпожа Чжу, но, поглядев в следующий миг на магистрата с долей вины, постаралась оправдаться: — Зима только началась, нужно быть экономными, а скоро еще и праздник, вот я и заволновалась.       Фан Синь рад был оставить наконец тему своей женитьбы, к которой госпожа Чжу последнее время целенаправленно вела разговор, и спросил:       — Приближается какое-то торжество? Этот чиновник не помнит ближайших праздников, потому, должно быть, это что-то, что отмечается только в Циндао?       — Так и есть, — улыбнулась госпожа Чжу, и староста Чжу от этих слов отчего-то наполнился важностью, расправил плечи, и даже сухая фигура его в какой-то миг приобрела особое достоинство. Он не стал отвечать сам, и Чжу Гун-ши с улыбкой пояснила:       — Шестнадцатого числа первого месяца зимы отец отмечает день рождения. Вот, готовимся праздновать.       — Был бы повод, — махнул рукой староста Чжу с деланным безразличием, но одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, что внимание родственников мужчине очень приятно.       Чжу Лю-ши сказала:       — Отцу исполняется пятьдесят лет, потому без пышного празднования, конечно, не обойтись. Все в деревне уважают и почитают отца как старосту: то, что среди трех деревень именно Циндао самая большая и процветающая — прежде всего его заслуга. Потому и поздравления должны быть соответствующими!       — Будет вам, будет, — остановил невесток староста Чжу, но улыбка его с каждым словом становилась все шире и шире. Повернувшись к Фан Синю, мужчину сказал: — Времена теперь непростые, случаев для радости мало, потому и самого незначительного упускать не стоит. Этому старику повезло, день рождения выпал на зиму, когда работы в полях нет и можно хорошенько подготовиться к празднику. Соседи сейчас потихоньку готовят угощения, подарки, хотят порадовать старика, — староста Чжу не удержался от того, чтобы не похвастаться. — Чжу Сяо как раз ушел в горы по той же причине: говорят, там видели недавно белых лис — хочет подарить этому старику. Эх, негодник, все не сидится на месте!..       Но, пусть староста Чжу и говорил так, было заметно, что внимание односельчан и детей ему крайне льстит. Прежде в Цзиньцзяцзе мужчина показался Фан Синю нерешительным, однако то было всего лишь следствием робости перед новым местом и людьми: на своей же земле староста Чжу был добродушен, щедр и даже чуть медлителен той благородной неспешностью, что свойственна уверенным в своем положении и счастливой жизни людям. Глядя на весело болтающую семью и простые, но сытные и обильные угощения, Фан Синь понимал, что у старосты Чжу есть все основания вести себя подобным образом.       Незаметно магистрат переглянулся с Хуа Чэном. Тот, играя роль его подчиненного, при обращении к нему отвечал отстраненно и коротко, и все больше слушал, чем говорил. Лицо Градоначальника казалось спокойным, но, встретившись с ним взглядом, Фан Синь увидел в глубине черного зрачка легкое волнение: мирная картина, открывшаяся мужчинам, была очень хороша, настолько, что невольно в душе возникало желание всеми силами ее сохранить.       Когда ужин был закончен, староста Чжу отослал женщин и детей, чтобы поговорить с Фан Синем о делах. Для магистрата невестка Чжу Лю-ши заварила чай, тогда как староста Чжу обошелся подогретым легким вином. Сделав несколько глотков из плоской чаши, мужчина спросил:       — В деревне хорошо, куда лучше, чем в больших городах, — и, при воспоминании о шумном и ярком Цзиньцзяцзе вздрогнул. — Господин Фан, но вы ведь едва ли думаете так же, как этот старик? Простите мою грубость, но нет больше сил скрывать любопытство: зачем вы прибыли?       — Староста Чжу очень проницательный, — сказал Фан Синь. Хуа Чэн рядом с ним чуть отвернул голову, чтобы скрыть усмешку: магистрат всего лишь нашел предлог похвалить, чтобы расположить к себе старосту Чжу, но сказал это с такой уверенностью. Каков обманщик!.. Игнорируя озорное выражение лица своего спутника, Фан Синь между тем продолжил, понизив голос: — Это правда, этот чиновник прибыл по делу. Вам ведь известно о нападении ойратов после собрания в Журавлином гнезде?       Тогда, закончив обсуждения планов на ночную охоту, староста Чжу сразу покинул Цзиньцзяцзе и через несколько дней, когда охота произошла и Фан Синь с Янь Шаньцзинем вернулись в Журавлиное гнездо, чтобы следить за ее ходом, уже был дома, в Циндао. Услышав позже новости о дерзком нападении и убитом тогда старейшине, староста Чжу искренне порадовался своей предусмотрительности. Он был счастлив, что не столкнулся с варварами, и надеялся, что и далее будет так.       Вздохнув, мужчина ответил:       — Этот старик знает… Какое ужасное происшествие! У этих ублюдков нет понятий о совести или благородстве, какое бесчестие!.. Напасть на господ заклинателей в их же доме, обеспокоить народ!..       — И это не последнее, на что ойраты дерзнули, — ответил Фан Синь. — Новости дойдут только через пару дней, но этот чиновник прибыл к вам из Шэньяна и в нем тоже неспокойно. Оказалось, что младший сын семьи Бао связался с ойратами и поддерживал их планы.       Такие новости действительно поразили старосту Чжу, и он неверяще распахнул уже чуть помутневшие от возраста глаза:       — Как это возможно? А что же магистрат Янь?       — Разбирается с последствиями, — вздохнул Фан Синь. По его обеспокоенному, но смиренному виду сейчас едва ли можно было догадаться, что в последствиях, с которыми сейчас приходилось сталкиваться магистрату Яню, виноват в большей степени он один. — Ойраты теперь не только хотят грабить земли Центральных равнин, но и вынашивают какие-то другие, куда более дерзкие планы. Староста Чжу, этот чиновник прибыл, чтобы проверить, нет ли в Циндао и окрестных деревнях шпионов варваров, и не плетут ли они здесь интриги.       Староста Чжу чуть побледнел от таких вестей, но, задумавшись, ответил, и голос его остался тверд:       — Едва ли. Господин Фан, в Циндао меньше пятидесяти дворов, в Цзюдао и Сяогу и того меньше. Если б появился кто-то подозрительный или местные стали бы вести себя странно, соседи тут же заметили бы и рассказали мне. Но пока все спокойно. К тому же, — поза мужчины вновь стала гордой. — Простите этого старика за откровенность, но мы страдаем от варваров куда сильнее, чем люди в Шэньяне или Дунгуане. С начала войны солдаты перевала Суотянь ушли из сторожевых башен на этой стороне хребта, и нападения стали случаться очень часто. Сколько наших полей разорено, а сколько скотины убито!.. В деревню отряды варваров соваться не решаются, поскольку они обычно ходят небольшими группами, человек по десять, но и нам выйти за дальние дворы с каждым днем все опаснее. В Циндао каждый знает об этой напасти и глубоко презирает ойратов — чтобы те не посулили, наши помогать побрезгуют!       — Этот чиновник знал и прежде, но односельчане старосты Чжу — достойные и праведные люди, — улыбнулся Фан Синь. — В таком случае этот чиновник быстро закончит с проверкой округи и сможет вернуться в Дунгуань.       Староста Чжу чуть поджал губы от этого заявления: его слова подразумевали, что односельчан и вовсе проверять не стоит… Но короткое недовольство настойчивостью Фан Синя развеялось так же быстро, как и появилось. Староста Чжу считал должность и ученую степень магистрата очень почетными и воспринимал Фан Синя почти как чиновника двора, близкого Императору: если магистрат сказал, что нужно провести проверку, значит это воля и Его Величества. Дальше расспрашивать о причинах или о том, почему именно Фан Синь занят этой работой, староста Чжу не посмел.       — Скажите, с чего хотите начать, и этот старик поможет, — сказал староста Чжу. — Дороги в Цзюдао и Сяогу сейчас засыпало снегом, даже если укажем направление вы можете запутать: пока, если господин Фан не против, останьтесь здесь, а когда Сюй-эр вернется с гор, он вас проводит. Остаться можете в доме этого старика.       — Мы не смеем вас стеснять.       — Какое стеснение, — рассмеялся мужчина и махнул рукой. — В другие дома селить вас стыдно. Не отказывайтесь, господин Фан, проявите милость!..       Мужчины посидели еще немного, обсуждая дела: старейшина Чжу любил поболтать, Хуа Чэн, пусть и не вступал в разговор активно, всего парой фраз мог разнообразить его или заставить идти в нужную сторону, а Фан Синь был отличным слушателем. Лишь когда стало совсем уж поздно, и старшая госпожа Чжу пришла, чтобы укорить мужа за наверняка к этому часу уже утомившую гостей разговорчивость, староста Чжу спохватился и, проводив Фан Синя и Хуа Чэна до выделенного им дворика, ушел.       Всего дворов, отделенных друг от друга невысокой, но крепкой каменной стеной, было три: один занимали староста Чжу и его жена, а два других — сыновья с семьями. Жену младшего сына, Чжу Сюя, не стали просить в отсутствие мужа с детьми срываться с места, потому к родителям переехали на время Чжу Сяо и его супруга, Чжу Лю-ши. Именно их дворик и заняли Фан Синь и Хуа Чэн.       Место это было весьма очаровательное. Сразу от калитки начинался узкий, но опрятный двор, по левую сторону которого были разбиты грядки для овощей и зелени, огороженные деревянной оградкой, а по правую шел порог простого дома с соломенной крышей. Окна его были закрыты глухимим ставнями, зато поддерживающие крышу колонны выкрашены в чуть потускневший, но все еще опрятный алый цвет. Несколько таких колонн обвивали сухие побеги каких-то растений, но это создавало ощущение не запустения, а уюта. Уходя, Чжу Сяо и Чжу Лю-ши собрали вещи, которые в ближайшее время им могли понадобится, и игрушки детей, однако все равно с одного взгляда можно было понять, что за семья живет тут: на тонком слое снега вне тщательно выметеных тропинок путались друг с другом детские и взрослые следы, под облетевшим деревом в углу двора, что тянулось гибкими ветвями к крыше дома, замерло несколько неказистых снежных фигур, и в углу без всякого порядка было свалено несколько сломанных деревянных игрушек. Глядя на эту картину, Фан Синь, вопреки гуляющему по дворику стылому зимнему ветру, испытал тепло.       Он сказал:       — Семья старосты Чжу весьма дружная. Сыновья и невестки почтительны к родителям, со своими детьми, по видимому, они тоже ласковы…       — На первый взгляд все так, — согласился Хуа Чэн. Пройдя к дому, он первым сильным движением — отчего плечи его и руки ощутимо напряглись, и сквозь алые одежды волнующим силуэтом проступил их рельеф, — открыл чуть рассохшуюся дверь и, заглянув внутрь, отступил в сторону, пропуская Фан Синя вперед. — Однако не может быть, чтобы внутри семьи не было своих конфликтов. Все эти внуки, невестки…       Фан Синь не разделял недоверчивого отношения Хуа Чэна, однако озорная ворчливость его казалась магистрату забавной: пройдя в комнату, он ответил:       — Тут Сань Лан прав: устройство семьи старосты едва ли проще устройства императорского клана.       В этот миг Фан Синь как раз проходил мимо замершего у двери Хуа Чэна, словно бы невзначай коснувшись полами одежд его обутых в высокие сапоги стройных ног. Мужчины оказались весьма близко и, опустив голову, Градоначальник ухмыльнулся:       — Гэгэ знает об устройстве императорского клана?       Этот вопрос застал Фан Синя врасплох — а кроме того, подняв взгляд, он увидел потрясающе-красивое лицо Хуа Чэна так близко, что мог пересчитать обрамляющие его мягкий от нежности глаз ресницы. Сердце магистрата сладко вздрогнуло, и в животе появилась легкость, словно в один миг тело его стало воздушным, словно пух береговой летучки.       Фан Синь тщетно пытался придумать ответ, который не раскрыл бы его тайны:       — Да, эм, это… Во время обучения?.. Да, во время обучения этот чиновник слышал… ну, так или иначе.       Брови Хуа Чэна приподнялись в игривом выражении. Дыхание магистрата сбилось: он и сам понимал, что слова его звучат неубедительно, и если Градоначальник примется выпрашивать…       Но неожиданно Хуа Чэн первым ответ взгляд, беспечно бросив:       — О, вот как.       Словно в самом деле поверил сказанному. Чувствуя облегчение, но и странную грусть, Фан Синь прошел в комнату, и, быстро оглядевшись, взялся за огниво, чтобы разжечь огонь в слабо тлеющем кане и осветить комнату. Как и двор, это помещение было скромным: низкий столик, несколько массивных сундуков, домашняя утварь на высоких полках и проход во внутреннюю комнату, где виднелся примыкающий к внутренней стене широкий кан. Топка его сквозь пройму в стене выходила во внешнюю комнату, и рядом с ней в углублении грубого деревянного пола лежали аккуратными стопками дрова и уголь.       Присев у топки на корточки, Фан Синь невольно поджал губы. Хуа Чэн не стал спрашивать его, потому что задумался о другом? Ему не понравилась семья Чжу, потому и говорить о них он не захотел? Или… все дело в том, что это лишь сердце магистрата рядом с другим человеком не может найти себе от сладкого томления места?..       А о том, как магистрат Фан обижал местных, вы узнаете, прочитав следующую главу.