в моей пустоте слышен твой голос

Имя. Это первое, что появляется у человека, первое, чем человек обладает, и то, что делает человека человеком. Когда имени нет, что остаётся от человека? Только пустая оболочка, столько же холодная, сколько жалкая. Он привык к этому холоду и привык к тому, что у него нет имени. Оно, конечно, было однажды, но в этом «однажды» навсегда и осталось. Своего имени он больше не помнит. Помнит лишь холод и дыру в груди, что была с ним рядом всегда, единственной его спутницей и подругой. Херовая, впрочем, из неё подруга. Он понимал её, когда она была лишь внутри, проедала путь наружу, пожирала всё, от его эмоций и чувств до чужого тепла. Её нельзя было увидеть, лишь почувствовать, и от этого фантомного ощущения хотелось бежать - все и бежали. Когда она покинула его тело, понимать он перестал. Кому захочется быть здесь, снаружи? В холоде и жестокости, в пустоте, всё поглотившей; то, что было внутри, теперь решило присоединиться ко всему извне. И появилась она только после того, как он решился себе помочь, словно насмехаясь. Прошлая жизнь ускользала, вертелась на кончике языка и на задворках сознания, как туманный сон: он есть, он был, его можно почувствовать, но не вспомнить, и как бы сильно он не вытягивал руки, ухватить его никак не мог. Теперь в его жизни осталось только настоящее и жалкие осколки размытых картинок прошлого. Например о том, что он сильно болел тогда. Той же дырой, что оказалась снаружи, и даже тогда ему было холодно, до безумия. Он не мог почувствовать тепла от себя самого, не мог ощутить его от других. Всё его существование было сведено к одной точке, к одной бетонной коробке, двери и окна которой он заколотил сам, когда понял, что сколько бы он ни выбирался, все дороги вели его обратно. Он мучился. Помнит, что мечтал о конце, но почему-то никак не решался его приблизить, словно боялся что-то потерять или наоборот, боялся, что терять ему окажется нечего. А когда наконец решился… Просто проснулся. Открыл глаза, и дыра уже была здесь, вместе с туманом в голове, мешающим собрать кусочки своего сознания воедино. У него больше не было цели, не было прошлого, не было имени; зато дыра ныла как прежде и всё тянула куда-то почти насильно. Между холодным гниением и повиновением выбирать уже не пришлось. Так он и оказался здесь, перед дверью глубокой ночью. Чем ближе подходил, тем сильнее отзывалась дыра. Это место нравится ему и нравится ей, почему? Дом одинок, может, поэтому. Соседние дома его как будто сторонятся, он один на краешке огромного поля-мира, меж которого снуют бездомные собаки по уже протоптанным кем-то тропинкам. Кто-то заходит сюда, но надолго не остаётся. Несмотря ни на что, от дома веет безопасностью. Он слышал радио и чужие разговоры когда уходил, о том, что теперь солнце одинаково жестоко ко всем. О том, что люди убивают друг друга чаще, чем обычно. О том, что людей убивают нелюди, а нелюдей - люди. Успел даже на себе испытать, оставив ненароком несколько вздувающихся ожогов на пальцах, когда на рассвете прятал за ними лицо. Думал согреться. Не вышло. Всё это отличалось от того, к чему он привык, но стало единственным, что он знал. Запах горелой травы среди холодной, полной людьми ночи, стал достаточно близок ему, чтобы с ним смириться, а боль в обожжённых пальцах напоминала зачем-то, что он ещё здесь, в этом круговороте из холода, жара и хаоса. Другие люди тоже приходили. Разные. Похожие на него и тёплые. С ненавистью в глазах и с пустотой. Кого-то пускали внутрь, кому-то приходилось уйти. Впервые он почувствовал себя беззащитным даже под слоями одежды; а что, если его не пустят? Что он будет делать тогда, если дыра не насытится и не успокоится, если поймёт, что искать снаружи нечего? Впервые ему стало страшно страдать дальше. Он ведь хотел себе помочь, разве будет справедливо, если все его старания, вся медицинская горечь во рту и в глотке, вся желчь, кипящая в желудке, если всё это окажется бессмыслицей? Исхоженная вдоль и поперёк прямая казалась жестокой только тогда, когда у него появилась искорка надежды. Она не грела, но горела. Начало положено, от этого становилось хуже. Поэтому пришлось решиться вновь и выйти наконец из тени крыши, под маленькую лампочку, горящую под потолком над дверью. А затем постучать задубевшими костяшками, к чему бы это ни привело. Движение, назад, вперёд или вниз, на полтора метра под землю, всё лучше, чем стагнация. — П-привет, - тело колотит так сильно, что едва удаётся выговаривать слова. Если его не впустят он замёрзнет, он же замёрзнет насмерть, прямо на этом пороге. — Сразу с-скажу, что мне жар не страшен, но я всё равно ищу спокойное м-место. Не зная, что по ту сторону двери и не зная, слышат ли его вовсе, он внимательно смотрит в глазок, словно на исповеди. Страшно, немного больно, очень долго. Оттуда молчат.  — ...Смогу я у т-тебя найти покой? Ему кажется, что оттуда молчат и смотрят в ответ, изучают каждое движение мышц лица. Ненароком вздёрнутые брови, дрожащие синие губы, пальцы, обхватывающие локти. Решение не предопределено - оно принимается прямо сейчас. Может, за этой дверью страх не любят вовсе, только заставить себя успокоиться кажется уже невозможным. — И как давно ты его ищешь? Голос приглушён, дверь не открывается. Боится, наверное, но кто сейчас не боится? Солнце жжёт. Из-под земли приходят. Колокола бьют больно, заткни уши, иди скорее. Дыра шепчет. — Для меня т-такого места не было никогда, так что д-да, давно, - признать правду не значит признать слабость, думает он. Эта правда поможет ему выиграть небольшой шанс, сбалансировать то, что он… в куртке, содрогается от холода, пока остальные плавятся вместе с костью и мясом, неважно, днём или ночью. Имеет ли это значение сейчас, когда странности выползают из людей наружу? Сегодняшний день может стать последним, может быть завтрашний станет, а через неделю-другую точно все сгинут; если человечность прятать, покой можно и не обрести никогда. Человечность и заключается в этих странностях, он сам видел, как в дом пустили до жуткого высокого мужчину, которому пришлось пригнуться, когда он заходил. Привело ли их двоих сюда одно общее чувство? Он думает о том, чтобы сказать это вслух, но не находит к чему. Из-за двери звучат раньше, припечатывают даже, напоминая, кто здесь в зависимом положении. — Сними куртку. Нет. Слово срывается быстрее, чем он успевает оценить его правильность. Капелька пота стекает по виску. Остальное приходится выдумывать на ходу. — Ты можешь меня не в-впускать. Я просто пойду дальше. Не буду у-умолять или докучать, - произносит, отпустив глаза. Кажется, что отверстие глазка выжидающе моргает, надеется, что он себя выдаст - но что ему выдавать? Он не солгал и за словами его не скрывается корыстный смысл. Ему хочется скрючиться от боли, потому что мысль о том, чтобы покинуть это место, почти физически разрывала его изнутри. Дыра, прекратившая пожирать его плоть, впитывать то, что осталось от некого тепла, разбушевалась вновь, запротестовала. Стоит ли выбирать гордость, когда в одной протянутой руке она, а в другой - смерть, в чистейшем её проявлении? Ему, конечно, будет куда пойти. Вломиться в чей-то дом, прикинуться чужим. Схватить пулю в лоб и уснуть второй раз, в этот, как хочется ему надеяться, навсегда. Если он очнётся с пустотой промеж глаз будет уж совсем не по-божески, кем бы этот бог ни был. Но решается всё иначе. И даже с некой ноткой справедливости. — Проходи. И она открывается. Со скрипом, дверь распахивается, а за ней - человек с оружием и тоскливыми глазами. Отступает на два шага в сторону, чтобы он смог пройти. Домовладелец. Выглядит именно так, как должен выглядеть человек с его голосом... если бы только не был таким глупцом, что открывает дверь каждому, ответившему на два вопроса. Он всё равно закусывает язык и дёргается, отшатывается от двери на шаг дальше, словно после того, как он получил желаемое, внутренности дома его больше не интересуют. Но это не так. Просто мысленно он уже дважды смирился с тем, что останется замерзать на пороге. — С-спасибо. Холод остался, но боль ушла, как будто её никогда не было. Как будто годы, десятилетия всего, что он пережил, изначально должны были привести его ровно в это место, ровно в этот момент. Теперь он всего лишь замёрз. — Низковато у в-вас немного, но мне подойдёт. Домовладелец ему не отвечает, запирая за ним дверь. Глядя на блестящий ствол ружья, он понимает, что будет счастлив, если отсюда вовсе не окажется выхода, но странная уверенность, что в этот раз всё будет в порядке, маячит где-то тут, совсем рядом. — Можешь занять любую комнату, - домовладелец кивает вглубь узенького коридора. В темноте сложно что-то различить, но ему кажется, что здесь вполне уютно. Даже окна есть, в отличие от прошлого места, где он жил. Закрытые, но не заколоченные. Проходя мимо, он прислоняется к одному, пальцем сдвинув жалюзи вниз. — ...Самая тёплая комната слева. Предпоследняя. С диваном. Он вздрогнул не от вида подвешенного трупа, светящегося болезненным зелёным светом от уличных фонарей. Отпустил занавеску, глянул на домовладельца, но тот уже лбом прислонился к двери, наблюдая через глазок за событиями снаружи. Сгорбившийся, домовладелец выглядел неловко и нескладно, настолько, что ему стало жалко самого себя за страх перед этой дверью и неизвестностью за ней. Он занял комнату с диваном. Теплее в ней не было. А ещё кто-то храпел. Первый день всё равно показался ему непривычно живым, несмотря на кучу трупов за окнами. Жильцов вокруг было много. Кто-то сидел по своим комнатам, кто-то ходил по чужим и даже иногда с ним разговаривал, как например напуганная женщина, выглянувшая из кладовки, чтобы, заикаясь, сказать новенькому привет. Другая представилась гадалкой, он усмехнулся ей в лицо и получил парочку заслуженных проклятий. В одной комнате ему случилось жить с тем же высоким мужчиной, которого он видел, когда прятался в кустах у порога. При солнечном свете тот оказался не таким уж и страшным и даже иногда улыбался. Домовладелец кажется умным. После прошлой ночи, когда его приняли в дом, домовладельца он больше и не видел, но другие парой слов о нём обмолвиться могли. О том, что он серьёзный мужчина со своими секретами, и никто из жильцов ни о чём его не спрашивает, ни о его жизни, ни о его прошлом, ни о фотографиях в коридоре и о том, почему дом такой пустой, хотя, казалось, он живёт тут уже очень и очень давно. — Вдруг это не его д-дом, - предположил он тем утром, попытавшись познакомиться с высоким мужчиной. — А сам домовладелец на с-самом деле гость, занявший удобное местечко? Высокий ему не ответил. Он едва успел зайти в комнату вместе со стащенной из комода в коридоре сигаретой и, не стесняясь, поджёг её, пропитывая стены едким дымом. — Людей своих ищешь? - Хмуро парировал длинный, спиной приложившись к дверному косяку. Ближе заходить не стал - мёрзнущий заставил себя приподнять уголки губ. Удивительно, что всего один человек подозревает его в чём-то, и этот человек даже не домовладелец. — В нём человечности больше, чем во всех нас вместе, блять, взятых. Он не мог понять, какое отношение у высокого к домовладельцу. Он говорил верные вещи, но выплёвывал их так, словно они были комками желчи, разъедающими и отравляющими. Хотел ли он защитить домовладельца так же, как защищает себя? — Тебя как звать? - Снова подаёт голос мужчина, отрывая взгляд от пола. Между ними расстояние в несколько шагов, а у него плохое зрение, и даже так он чувствует эти колкие глаза, сверлящие его почти что из-под потолка. — Имеет с-смысл моё имя? Ты ведь т-тоже своего не скажешь, - он отвечает тихо, заставив высокого выдохнуть дым через нос. Запахи он чувствует с трудом, лишь слабая нотка перца достигает его. — По г-глазам вижу. Высокий мужчина медленно кивает. Двумя пальцами тушит сигарету, смахивая пепел на пол. — Не говорил бы ты так про человека, который ради тебя нелюдей пачками кладёт. А потом уходит, прикрыв за собой дверь. Он, конечно, прав. Но вот именами так просто не разбрасываются. Теперь в комнате снова тихо. Он позволяет крепко сомкнутой челюсти расслабиться, выдыхает со свистом и прикрывает на секунду глаза, уложив лоб в ладони. Сложно было по-настоящему поверить, что у домовладельца есть какой-то умысел, кроме желания обезопасить себя от нечта, снующего по ночам и жаждущего сожжённой плоти. Таких людей за ту свою жизнь, которую едва помнит, он не встречал. Но ему, в самом деле, всё равно. Ему всего лишь хочется отдохнуть и наконец обрести покой. Домовладелец похож на того, кто способен его обеспечить. А ещё на того, у кого сил хватает на один или два разговора и постоянное таскание за собой ружья. Когда дверь скрипит, он думает, что это высокий вернулся, захотев поспать и переждать пик жары, но когда отрывает голову от рук, понимает, что перед ним синий свитер, принадлежащий домовладельцу. На его хмуром лице смятение, точно такое же, какое он помнит в их первую встречу - в глазах, когда он зашёл и в голосе, когда ему сказали про подходящую комнату. — Ты и в доме будешь в куртке? - Начинает он вдруг, усевшись на диван рядом. На этом месте обычно сидит высокий мужчина. Он казался на домовладельца похожим, вот только боялся куда сильнее, хоть и держался, как мог.  Сейчас его тут нет. Жильцы в доме менялись очень часто, но этот, кажется, всего лишь отошёл на кухню за хозяйской баночкой пива. Он надеялся, что черёд длинного придёт не завтра, или хотя бы не сегодня. — Да, - отвечает он без раздумий. По телу прокатывается тяжёлое предположение, что его вновь попросят раздеться, но взгляд зелёных глаз домовладельца усталый, тоскливый до сих пор, но больше не тревожный. Кажется, начинает привыкать к компании. — Меня п-пугает одна мысль. Что произойдёт, если я с-сниму одежду? Я даже в жару на у-улице не могу согреться. Домовладелец дёргает бровями, почти удивлённо, в ответ на такое откровение. Слово «жара» тут явно не подходит: это не жара, это расплата. Он услышал это от толстого мужика, постоянно лезущего на кухню за пивом. Люди грешны, поэтому солнце хочет очистить их; может поэтому, несмотря на глубокий холод, он горит, как и все? Потому что настолько же грешен, как остальные, и скрывать это не будет. От воспоминания о солнце волдыри на руках ноют. Это странная боль. Сколько бы он ни пытался, одно лишь солнце да пустота внутри заставляют его испытывать такие ощущения, до крайности друг на друга похожие. — Но если с-снять куртку, умру ли я от переохлаждения? Или, что ещё м-мучительнее, не умру, но станет холоднее, чем сейчас. Домовладельцу хочется доверять, даже если он сам не доверяет. Он не удивлён: все знают, что домовладелец надёжен, но домовладелец не знает, насколько надёжны его жильцы. Не захочет ли кто собственными когтями и зубами лишить себя крыши над головой, пока домовладелец спит? Никто ещё не пытался. Он слышал прошлой ночью хруст костей из соседней комнаты, но старался не двигаться. Не подавать виду. Потому что дыра тянула сильнее - он боялся сорваться, перестать быть человеком и стать очередным лишним, поэтому утром, как проснулся, усердно делал вид, что в упор не видит сложенные у порога чёрные мусорные мешки, которые предстояло вынести. Но домовладельца никто не тронул. — И ты не моешься, получается? Повисает молчание. Домовладельцу как будто смешно и противно одновременно. Он не понимает, было ли это сказано из попытки разрядить обстановку, пошутить или из искреннего интереса, но на всякий случай всё равно кривит губы, выбирая наиболее безопасный пусть отступления. — ...Я не собираюсь на э-это отвечать. Он качает головой. Не волнуется даже, что от него пахнет, потому что в доме давно поселился другой запах - смерти и того, что обычно следует за ней. Горя, страха и гари. Слово «смерть» отзывается странным. Эхом разносится в сознании, но не от холодного ужаса, а звоном. Таким, что в ушах начинает гудеть. Слишком знакомое это слово. Пусть разговор остановился на сомнительной ноте, домовладельцу сказать больше нечего, но он не уходит. Спокойно сидит рядом, решает что-то или может просто ждёт. Вопросов ему никто не задаёт, с чего единственный мёрзнущий должен начать? Особенно когда в тишине и наедине чувство спокойствия омывает его, как однажды мог утренний тёплый ветерок. Домовладелец по правде напоминает ему раннее-раннее утро, до того, как они встретились и до того, как всё случилось. Стабильность. Начало нового дня. Досками заколоченные окна и комнату без двери. Он надеется, что это не проверка такая. Что ему позволят ещё немного побыть тут, в чувстве одинаковой беззащитности и безопасности рядом с этим человеком. Домовладелец даже ружьё своё отложил, металлом от него больше не пахнет, но до сих пор пахнет порохом: сегодня выстрелы уже были, поэтому руки, не задуманные для оружия, немного дрожат. Сейчас не страшно. Поводов, чтобы в себе усомниться, он не давал. Кроме, разве что, куртки, натянутой поверх свитера. Шарфа и посиневшей от холода кожи. — Мне нужно тебя проверить. Он улыбается, одними уголками губ, домовладелец улыбку не возвращает. Ему трудно представить улыбку на этом лице. Такие, как домовладелец, будто не улыбаются никогда. Все эти люди относились к нему одинаково, но этот - другой. Не доверяет, а рядом всё равно позволяет держаться и сам приходит, пусть за неимением иных вариантов. Убежал бы домовладелец, если бы мог? — Не боишься н-найти что-то, что тебе не понравится? - Он намекает на руки, свободные сейчас от оружия, но домовладелец хмурится и молчит. Отступаться явно не будет. Что, просто задушит на месте? Им обоим сейчас не до смеха, так что он заставляет себя собраться. — Ладно. Что ты х-хочешь проверить? — Глаза. Его глаза... краем уха он слышал что-то о признаках по телевизору, когда ранним утром очнулся из-за холода или, возможно, от стука собственных зубов. Глаза гостя должны быть красные, раненые солнцем. Тогда он тихонько прокрался к шкафу, мимо спящего длинного, чтобы взглянуть на себя в мутное отражение, но его глаза... не человеческие. Не как у гостя. Тогда кем домовладелец позволит ему быть? Проверке он не сопротивляется. Напротив, сам двигается ближе и первый заглядывает домовладельцу в глаза, рассматривает его в ответ. Если смотреть в пустоту достаточно долго, она начнёт смотреть в тебя; примерно об этом он думает, когда домовладелец хмурится, а зрачки его начинают мелко бегать из стороны в сторону, вглядываясь всё глубже и глубже, словно душу увидеть хочет. У домовладельца глубокий цвет глаз, он наконец замечает при дневном свете. Ни одного лопнувшего капилляра в них нет, зато лоб испещрён морщинами. Губы поджаты, обветрены, нос прямой. На его фоне домовладелец выглядит даже неожиданно - неожиданно нормально, как будто бы он человек целый, а не собранный по осколкам, каким он сам был до того, как проснулся уже дырявый и пустой. И пахнет от домовладельца человеком, живым и дышащим, особенно когда он так близко, всё смотрит и смотрит. Неудивительно, что за день ему удаётся проверить всего пару жильцов, и что выглядит он таким уставшим, с тёмными мешками под глазами и натянутой спиной, которой он позволил сгорбиться, чтобы в моменте быть на одном уровне с тем, кого проверяет. Он вдруг пальцами хватается за подбородок, чтобы посмотреть под другим углом. Исключить игру света, может, но отшатывается он всего через мгновение или два, испугавшись кольнувшего кожу холода. В пальцах домовладельца кипит тепло, он успевает заметить это, потому что его подбородок тоже колит, но по-другому, не так, как солнце и не так, как холод. Руки у него горячие и грубые. Похожие на то спокойствие, что он искал чуть дольше, чем всю жизнь. Домовладелец в смятении. Задаётся тем же вопросом, что и он - стоит выстрелить? Оружия под рукой нет. Оставить как есть? Ситуация явно… нетипична для человека, пусть он и сразу понял, что с мёрзнущим что-то не так. Понял, но решил спустить это с рук, потому что оставаться в одиночестве или, ещё хуже, наедине с толпой гостей, куда более опасно, чем принять внутрь странного человека в куртке, у которого из странностей одна лишь его куртка и натянутый на нос шарф. Остался бы он снаружи - пошёл бы к кому-то ещё, безоружному и слабому. А домовладелец всегда может выстрелить. Всегда. Его ружьё делает одолжение всем, до кого гость мог добраться. — Узкие, д-да? - Он поджимает губы слегка и пытается улыбнуться, но онемевшие щёки болят и не слушаются. — Это всё от х-холода. Жидкость в организме с-сжимается. Кровь, слёзы. На глаза д-давят. Достойная причина? Домовладелец смотрит на него. Так, будто ждёт, что он следующим проверит уже его глаза, как будто они мало друг на друга смотрели. Хорошо, что в комнате помимо них и запаха смерти, тянущегося с коридора, больше никого нет, потому что чувствовать жар от пальцев и тепло от дыхания на лице ему понравилось. На секунду стало почти тепло. — Странный ты, - домовладелец принимает очевидное, и он мог бы почувствовать себя обиженным, но эта правда маячит прямо на поверхности. Он покрепче кутается в куртку. Не может, всё же, быть, чтобы он и его пустота были самыми странными из всех, кого домовладелец видел пересекающими его порог. А если и может - тогда это сделает его особенным. — Потому что ж-жизни в глазах нет? Она их давно покинула. Осталось только о-одиночество. Я даже сблизиться ни с кем не могу, - он жмёт плечами, но взгляда не сводит. Чтобы у домовладельца был шанс разглядеть ещё что-то. Что-то, возможно, приятнее. — Выстрелишь? Он спрашивает напрямую и понимает сразу же, что не так много жильцов задают домовладельцу похожий вопрос. Его брови дёргаются, он молчит полсекунды, а потом приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же отказывается. Он думает, это странно, потому что сколько бы различий в них не находилось, схожестей всё равно было больше. Он знает, что домовладелец хотел повториться, потому что ещё никто не просил его о смерти, и вряд ли уже попросит. — Не выстрелю. Устал слишком. Ложись спать, - домовладелец качнул головой, грузно поднимаясь с места. Наверное, жара и тут не даёт людям покоя. — Мешки у тебя страшенные под глазами. Домовладелец разворачивается, чтобы уйти, а он руками трогает своё лицо, как только дверь закрывается, подушечками касаясь тех мест, где остались чужие отпечатки. Конечно, кожа всё так же холодна, уже не осталось и мимолётного следа того тепла, только смутное ощущение зелёных глаз, забирающихся под кожу и царапающих глазные яблоки своей цепкостью. Мешки под глазами… из-за холода он почти не спит. Подрывается среди ночи, ходит кругами по комнате, слушает, кто пришёл и о чём они говорят, пока не свалится от усталости. Домовладелец не мог не заметить, но может он просто нашёл причину уйти. Притворился, что ему не всё равно, хотя едва ли приходит хоть к кому-то чаще раза в день. Увидел ли этот мужчина в его глазах что-то, что напугало его? Шёпот пустоты или синеватый свет смерти? Он отмахивается от этих мыслей. Подбирает ноги под себя, забирается в самый уголок старенького дивана, чтобы не мешать, когда высокий придёт спать рядом. Стаскивает покрывало со спинки, немного неприятное на ощупь, а голову кладёт на подлокотник, не сводя глаз с двери, на случай, если домовладелец решит вернуться. С чего бы ему возвращаться? Тем днём он всё равно спал... лучше, чем обычно, не просыпаясь даже ночью. Словно пуля нежно обошла его во сне так же, как и наяву. Да и дыра, вкусив чужого прикосновения, больше не брыкалась.