в моей пустоте слышен твой голос

Утром он проснулся от шёпота за стеной. Там говорили, громко смеялись, шептали снова. Он готов был поспорить, что искренний, безвинный смех ни эти стены, ни эта земля не слышали уже очень и очень давно, но он был, и окатил его не нежным облегчением, свойственным людям, а паранойей и ознобом. Странное ощущение, но похожее он чувствовал совсем недавно, когда впервые услышал голос домовладельца за дверью. Словно всё в этом доме несло с собой лишь одну конкретную эмоцию. Он ещё не успел привыкнуть к новому порядку и правилам, действующим здесь, не успел даже познакомиться со всеми обитателями этих стен: видел всего пару человек, но слышал куда больше. Слышал выстрелы и захлопнутые двери. Он не помнил, чтобы когда-то ему приходилось делить с кем-то крышу - сперва это казалось чем-то странным, но отчасти приятным, а сейчас хотелось забраться под половицы и остаться там, пока не растворится в них же, как будто там он будет роднее и ближе, чем наверху, среди не всех, но пока ещё живых. Помимо него в комнате никого не было. Высокий пришёл вечером, утром куда-то опять ушёл - а может, его уже собрали по кусочкам и вынесли в чёрном пакете? - и спросить было не у кого, потому решение снова пришлось принимать самому. Выходить из комнаты, прислушиваться; этот волнами затихающий смех навевал жути больше, чем стук в окна по ночам. У стука хотя бы была первопричина, очевидная без лишней мысли и выполняющая свою роль. Гости выстукивали свои ритмы по стеклу каждый раз, когда им не позволяли войти. Хотели они просочиться через щели в деревянных оконных рамах, или выманить домовладельца всего разочек выглянуть на улицу, потому что войти без приглашения не могут; способ получения желаемого не важен, когда само желаемое ясно. А дверь на кухню была приоткрытой без видимой причины. Не закрытой, как обычно, и не распахнутой в приглашении, а так, будто бы её оставили специально, на проверку. Гостей он не боялся, нет. Просто осознание, что один из них может стоять на расстоянии вытянутой руки и ждать, слегка напрягало. Стоит только заглянуть, и... — Холодный! Заходи. Не стой на пороге. Его дёргает как от удара, когда громкий женский голос раздаётся, стоит ему всего чуть прильнуть к двери. Он не успел ни увидеть что-то, ни тем более услышать, как его рассекретили. Бежать некуда: дом не такой уж и большой, да и холодный тут всего один. Его в любом случае найдут.  — Это невежливо. Ну, раз невежливо... Он собирается с силами и распахивает дверь, встречаясь взглядом с темнотой. В коридоре светло: жгущие лучи солнца нет-нет да просачиваются сквозь занавески, зайчиками играют на полу и стенах, подсвечивая комочки пыли и бог знает чего ещё; а здесь, на кухне... Впрочем, не более, чем через десяток секунд, его зрение наконец привыкает к полумраку. И зрелище ему открывается куда более необычное, чем какое-нибудь кровавое убийство, вошедшее бы вполне в рамки новой нормы. За кухонным столом сидела женщина. Гадалка, как она представилась ещё в тот день, когда он впервые сюда попал. Тогда он посмеялся, но сейчас, встретившись с ней в полной темноте, было совсем не до шуток. Карты разложены на столе, наполовину истлевшая свечка зажжена, окна завешаны чем-то большим и плотным, вроде тёплых зимних одеял, а её глаза блестели так, словно она того и ждала, что они станут последним, что он увидит. Однако рядом на стуле сидела девочка. Соседская дочка, о которой он забыл, стоило ему заснуть ближе к утру, когда крики утихли. Девчонка своим плачем перебудила всех, даже длинного, потому и оставалось только затихнуть и слушать, пока нужда во сне не пересилила нужду в безопасности. Теперь она улыбалась так легко и ярко, словно забыла уже о сожжённом доме и убитом любимом папе. Особенности детской психики, наверное. Он ведь тоже ни черта о себе не помнит, только холод, холод и пустоту, но ребёнку всё равно, что там у него внутри. Она хихикает и с любопытством разглядывает то его лицо, то одежду. Она до сих пор здесь, наедине с гадалкой. Он позволяет себе снова глянуть на её лицо, и оно больше не выглядит таким нечеловеческим, каким показалось впервые при свете одной лишь свечки. Серьёзным скорее, с насильно натянутой ухмылкой. Она только хотела казаться угрожающей. — Тебе не жарко, дядя? Я в таком же шарфике зимой гуляю, мне в нём зимой очень-очень жарко, - девочка лопочет свои детские глупости с энтузиазмом, совершенно чуждым ребёнку в её ситуации, пока гадалка молча мерит его взглядом. Его это раздражает. Могла бы отчитать и выпроводить, как будто им всем нечем больше заняться. — А у друга па... папиного такой же как у тебя свитер. Он поджимает губы и пытается вежливо улыбнуться, но останавливаться девочка не собирается. — Дядя, а ты слышал? Мне тётя сказала, что у меня муж будет! - Она качнулась на стуле и ткнула пальцем в одну из карт, единственную, перевёрнутую рубашкой вниз. Он не мог разглядеть, что на ней изображено, но подумал отчего-то, что ничего приличного. — Давай тебе тоже погадаем, а? Гадалка шикнула на неё, твёрдо, но не злостно, а он неловко переступил с ноги на ногу и поёжился. Она, безусловно, просто шарлатанка, витиеватыми речами пробившая себе пропуск в этот дом... но огонёк маленькой свечки, казалось, слегка подогревал комнату, а он не видел ничего зазорного в том, чтобы немного погреться. — Ладно. На мужа? Девочка округлила глаза и вдруг закивала, явно взбудораженная таким предложением, но гадалка лишь нахмурилась, смахивая со стола разложенные карты. Потом наклонилась к ребёнку, зашептала ей что-то на ухо, что-то такое, отчего она мигом подорвалась с места и пулей выскочила из комнаты, захлопнув за собой дверь. Огонёк колыхнулся, но не погас. Со скрипом сдвинув стул, он сел на место девочки, напротив гадалки. В голове всё ещё витали обрывки сна, на который ощущения от происходящего были слишком похожими, утрированными даже, только щипать себя смысла не было - всё равно не почувствует. Гадалка смотрела на него с интересом, пока перебирала в руках карты. Тасовала их, кружила ладонью вокруг, то делила пополам, то складывала обратно, то брала одну и подносила к огню, то прятала её на самое дно колоды, чтобы повторить всё вновь. Он мог поклясться, что она не хотела «гадать» ему - или как такие как она называют свои фокусы? - всего минуту назад, но стоило девочке ускользнуть из кухни, как это нежелание обратилось чем-то голодным до знания и понимания. — Странная аура от тебя, холодный, - от прошлой искорки от общения с ребёнком в её глазах не осталось и следа, лишь отражение холодного пламени свечи, что стояло ровно как в самый идеальный штиль, пока она размахивала картами над ним. — Обычно звёзды со мной говорят. Иногда смеются, иногда молчат. Но твои... Она шарлатанка. Всего лишь шарлатанка. Он убеждает себя сам, что видит что-то, когда недвижимый огонёк вдруг разрастается, языком касаясь рубашки одной из карт, словно притянутый к ней. Конечно, он не мог почувствовать укол в висок. Ему просто показалось. — Твои звёзды шепчутся. Друг с другом, не со мной, - хлопком она прижимает выбранную огнём карту к столу, припечатав собственные слова. — Думаешь, н-никто не звал меня странным до тебя? Гадалка хмурится. Между ними повисает тяжёлое молчание, словно он только что нарушил какой-то обет, который никогда не давал. Но ему страшно, потому что слова её звучат слишком убедительно для простого картёжного фокуса. — Это значит, что ответ должен дать им ты. Ты знаешь, что это за карта? Невольно, он опускает взгляд следом за её рукой. Карта лежит рубашкой вверх, на ней нарисованы звёзды. Не моргают, как будто смотрят в ответ и всё ждут, не читают его. Что они хотят услышать?  — Это... это С-смерть, - своим голосом он произносит чужие слова. Смерть? О смерти сейчас думают все. Ему показалось, что слова эти сорвались с языка слишком уверенно. Никогда раньше он не видел этих карт. Гадалка кивает. Подхватывает кончиком ногтя карту и переворачивает её, поднося к свету свечи. Внизу широкими, жирными буквами выведено «Смерть». Его словно окатывает холодной водой. Он сам это выбрал? Сам выбрал смерть для себя? Но гадалка усмехается хриплым голосом, заметив широко распахнутые глаза и дрожащие ресницы. — Испугался, а? Не бойся. Смерть часто не понимают, - как ни в чём не бывало, она медленно складывает оставшиеся карты в стопку. Сеанс, похоже, на сегодня окончен, но карта Смерти так и остаётся лежать на столе перед ним. — Смерти тяжело с этим именем, но с её тёзкой у неё нет ничего общего. Возьми её. Как под гипнозом, он тянется пальцами к поверхности карты. Берёт её осторожно, словно каждое его действие может привести к необратимому. Он не чувствует от неё ни тепла, ни холода, ничего, кроме гладкости лакированной бумаги, и ему кажется, что она полая внутри - такая же, как он. Чужая сухая ладонь вдруг накрывает его руку сверху, заставляя его вздрогнуть и отвернуться от Смерти. Гадалка смотрит ему прямо в глаза и не замечает, похоже, ни странностей, ни того, как сильно его колотит - уже не от холода. — Ты найдёшь, чем заполнить свою пустоту. Душевная дыра закроется. Смерть - это освобождение. Звёзды поняли, в каком направлении стоит им смотреть. Говорила не она, говорили за неё, заняв её тело, потому что в глубине её зрачков он ясно видел звёзды с рубашки карт. Но всё погасло, как только она улыбнулась ему. Не как гадалка, намекающая на наставший платить по счетам час, а как обычный человек. Уставший, такой же как он вынужденный жилец этого дома, загнанный в угол.  Вдоль его виска, там, где совсем недавно его укололо, скатилась капля пота. Пустоте не нравится, когда о ней говорят вслух. Соприкасаясь с другим потусторонним она делает больно. Когда гадалка отпускает его руку, ему становится легче. Он резко встаёт с места, с шумом сдвигая стул. В комнату вбегает девочка с ещё одной совсем маленькой и тонкой свечкой в ладошках. Гадалка треплет её по волосам. А потом домовладелец убил человека. Впервые. Своими собственными руками. На следующий же день после того, как он вытянул карту Смерти. Ей просто не повезло. Домовладелец ошибся, когда гадалка показала свои идеально ровные зубы. Когда широко раскрыла красные от осыпавшейся туши глаза. Когда положила руки на кухонный стол, наманикюренные, скрывающие грязь. Тогда на кухне запахло порохом вперемешку с далёким запахом женских духов. Там ещё ни в кого не стреляли. Но она не растаяла густой уродливой жижей, как происходит обычно с убитыми гостями, не сыпала проклятиями на незнакомом языке, странно отзывающимися в его сердце; она просто… умерла. Пуля прошла сквозь её череп. След тёплой, живой крови остался на стене позади. Осколки прилипли к ней, словно россыпь белых звёзд. Хорошо, что соседская дочка ушла к кому-то из женщин в гостиной, и не застала этого зрелища. Он видел, как тряслись руки домовладельца, пока месиво беззвучно скатывалось вниз, лужицей скапливаясь на пыльной столешнице. Видел, сколько усилий ему приходилось прикладывать для того, чтобы не уронить ружьё, видел, как побелели его пальцы. Её карты остались лежать на кухонном столе, там, где она сама разложила их. Он не мог оторвать глаз от перевёрнутой Смерти среди всех остальных карт, разлетевшихся от выстрела, но оставшихся лежать каждая рубашкой вверх. Может, в тот последний раз она гадала самой себе, так что эта смерть - её вина? Он считает, что это очень глупо, когда прибирает карту к себе в карман, «чтобы она никому больше не навредила». Всё же, та Смерть сказала, что его пустота скоро станет полна, пусть пока он отдалился от предсказания примерно на полшага. Убийство гадалки и боль домовладельца не сделали его и чуточку теплее. Следующей же ночью он сам предложил помочь запаковать тело в чёрный мусорный мешок. Не похоронить с почестями, конечно, но хотя бы отнести в спокойное место и извиниться. Гадалка, наверное, знала, что всё так и закончится. Она же гадалка. Он трогает домовладельца за плечо. Взгляд у него до сих пор пустой, даже привычная серьёзность испарилась, оставив место лишь гнетущему ничему. Он не заперся у себя в спальне, как обычно, закрыв дверь на тяжёлый засов, не заглядывал в окна с ружьём наперевес, он просто... был здесь. Телом, разве что, а душой где-то ещё.  Большой чёрный пакет стоял перед ними, на пороге. Домовладелец на прикосновение едва ли ответил; не любил, когда его трогают, особенно со спины, а в этот раз будто ждал, что к нему придут.  — Одному нельзя в-выходить, - он напоминает, как будто домовладелец сам не знает. Сегодня на порог он не пустил никого, совсем. Уже скоро должно начать светлеть, но они оба понимают, что их могут ждать - и скорее всего ждут. — Одному нельзя, вдвоём нельзя. Какая, блять, уже разница?  — Ты дому н-нужен.  Он видит, как домовладелец сжимает кулаки. На самом деле, дом был пуст. До жильцов с их скромными пожитками, которые они всегда носили у себя в карманах, что здесь было? Фигурка в гостиной, где он спит, две фотографии на тумбах в коридоре. А вот полки пустые, шкафы и столы - на них нет ничего, за что можно было бы зацепиться. Домовладельцу, должно быть, странно, что за все годы дом начал нуждаться в нём именно тогда, когда перестал принадлежать ему, а он его подвёл, сразу же, не успев и начать. — Мы же не м-можем оставить её здесь. Это н-невежливо.  Домовладелец хмурится. Странная причина, чтобы похоронить человека.  По правилам из радио трупы надо сжигать, но разве кто-то пойдёт на такое? Они сгорят сами, как только встанет солнце. Живым останется лишь попрощаться. — Я увидел на её фотографии петлю, - домовладелец начинает, тихо и нелепо, оправдывая себя. Знает, что убийство ничем не оправдать, но поступил бы кто иначе в его ситуации? — Подумал, так не должно быть. Это ненормально. И он бы поступил так, если бы ему не было всё равно. Он бы поступил так, если бы это значило его собственное приближение, его личную ступеньку к покою, если бы это значило, что домовладелец останется тут, таким же недвижимым и сильным; но глядя на то, как всё обернулось, он понимает, что не сделал бы ничего из того, что сделал домовладелец. Каждое его действие привело их всех к тому, что они страдают дольше и больше. И сам домовладелец тоже, теряя силы на что-то ненужное и совершенно бессмысленное. О теле гадалки никто больше не позаботится. Он готов простить этот огрех. — М-может, она и не хотела жить. Фотография ауры - это та же фотография души. Её т-тело было живо, но не д-душа.  — А на твоей что будет?  — ...н-на моей?  — Фотографии, да. Знаешь?  Ему не нравится отвечать на вопросы, на которые ответ приходится придумывать. Свободная рука в кармане сжимается в кулак, сминая карту - больно ли душе гадалки от этого? - когда он представляет, что может быть изображено на фотографии его души. Ничего, о чём бы он не знал. Дыра - и повезёт, если плёнка уцелеет. — Предпочту не з-знать. Меня никогда не фотографировали. П-пусть так и останется. Вдруг там тоже что-то... п-похожее на петлю.  Домовладелец смотрит на него, впервые с момента рокового выстрела, когда пальцы стискиваются вокруг его плеча чуть сильнее. Заглядывает в глаза как в первый день, всё так же внимательно, словно пытается найти в них ответ на вопрос, который не задавал. Не задавал, но он всё равно висит в воздухе, подобно гильотине, что вот-вот да отсечёт пальцы, стоит только на него ответить, поэтому он выбирает сохранить молчание. Домовладельцу не о чем беспокоиться. Он никому ещё не навредил, даже будь он гостем. А ставит ли это его в положение выше - решить придётся самому. Домовладелец сбрасывает чужую ладонь с плеча и даёт понять себя без слов. В четыре руки они поднимают мешок. Выносят за открытую дверь, вниз по поскрипывающим ступенькам, по жухлой траве и безжизненной земле, понемногу превращающейся в пыль. За последнюю пару дней это первый раз, когда он уверенно ощутил на своей коже ветер. Под ногами не слышно было даже шороха. Ни людей, ни военных давно вокруг не было, стояла звенящая тишина, и разве что бездомные собаки тоскливо завывали где-то на подходе к городу. И трещали фонари. Громко, напряжённо, как будто солнце напитало их до отказа, вот-вот и лопнет болезненная зелёная лампочка, оставив людей в первобытной тьме, под светом тусклых звёзд и нагретой, подобно земле, луны.   Они положили её в поле, меж сухих колосков, пройдя приличное расстояние от дома, чтобы не навлечь беду. Он срывает то, что осталось от его ногтей ещё раньше, но замечает слишком поздно, чтобы что-то сделать. Могилу копать тоже не стали: безмолвно решили, что если ей суждено встать, станет неважно, будет над ней слой земли или нет.  Утро всё сделает за них - до рассвета недалеко. Домовладелец уже стирает капли рукавом с щёк. Он думает, это всего лишь из-за жара, когда кладёт талисман гадалки рядом с ней, на примятую сухую траву. Деревянный человечек, предназначенный разжечь искру когда придёт время, смотрится тоскливо на фоне чёрного пластика. Он хочет развернуться и уйти, оставить наконец её тело в долгожданном покое, но невольно замечает, что домовладелец не движется. Он сложил руки в замок перед собой, зажмурился крепко и чуть отвернулся, словно ему было неловко, а делал он что-то постыдное. Интересно, проносились в его голове извинения или пожелания? Говорил ли он с гадалкой так, как она говорила с теми, кто выше? Будет ли она навещать место, ставшее ей последним домом? Он смотрит на домовладельца и ему тоже хочется помолиться, пусть он и знает, что молитвы пустых людей сверху не слышат. Строки искренних молитв давно стёрлись из его памяти, ещё до дыры и всего остального. С ним осталось только смутное, тупое чувство предательства, потому что иначе у него давно было бы всё, о чём он просил. Правильно домовладелец сделал, что отвернулся. Он тоже отворачивается, чтобы не смотреть. Уже следующим мгновением он обнаруживает себя сидящим на ступеньках возле двери. Молчание выматывает, прямой контакт со смертью тоже; когда он вспоминает, что гадалка осталась там, одна, лежащая лицом к небу с распахнутыми глазами, по спине бегут мурашки. Зато домовладелец тут, с ним. Ружьё отложил, а вместо него - пачка сигарет, и одну протягивает. Он никогда не курил. Лёгкие не позволяли. Но сейчас как будто хуже не станет. Вкуса дыма он не чувствует, запаха тоже, лишь отголоски едкости, когда он проходит через нос. Чувствует зато странное единение, стоит снова искоса взглянуть на домовладельца. Тому будто бы стало лучше. Морщины на лбу разгладились, плечи расслабились и ссутулились, а направленный в никуда взгляд теперь смотрел в одну конкретную точку - на линию горизонта впереди. Завтра его ждут всё те же заботы, через которые придётся пробираться к следующей ночи. Если закрыть глаза, то может даже показаться ненадолго, что всё хорошо. Он и закрывает, набирая в лёгкие дыма побольше. То, как начинает свербеть в горле, напоминает ему о жизни, словно он со старым другом решил прогуляться на рассвете, погреться в первых лучах солнца, послушать шорох ветра в колосьях. — Я бы х-хотел... рассказать тебе кое-что, - он вертит в пальцах недокуренный бычок и замечает краем глаза, что домовладелец свой уже докурил. Затушил о ступеньку, щёлкнул пальцами, выкинув окурок куда-то в сторону того горизонта, и посмотрел на него так, будто его слова не признание, а что-то простое и обыденное, не требующее и толики осмысления. Ему не хватало этой простоты, отчасти. В последнее время всё стало каким-то сложным. Карты, порох, сигареты. Пустота и просачивающийся через свитер сквозняк. Всё его дыхание умещается в паре понятных человеческих терминов, которые кажутся столько же недосягаемыми. Сможет ли домовладелец отнестись с той же простотой к тому, против чего так усердно борется? Своими уставшими глазами он смотрит куда-то мимо души. Смотрит на него, как на человека, не как на жильца, и уж точно не как на постороннего, хранящего свои тайны под курткой. Всё это и заставляет его прикусить язык. Нет, не сейчас. Он ещё не готов разрушить то, что было построено на смертях, своими же руками. Пока есть шанс повернуть назад - он поворачивает, и усилием натягивает улыбку на лицо, потому что немеющие губы постепенно перестают его слушаться. Напоследок ему хотелось бы сделать одну хорошую вещь, что-то, что никому не навредит, даже ему самому. Может, снять часть груза с чужих плеч или успокоить разрывающееся сердце, что угодно, что заставит их обоих чувствовать себя лучше, хотя бы на минутку, хотя бы здесь, на пороге, пока никто не видит, не слышит и ни о чём не спросит. — Мне к-кажется, ты тот, кто нужен мне, домовладелец. Домовладелец вскидывает брови, не глядя открывает пачку сигарет, чтобы взять оттуда ещё одну, но отчего-то мешкает, замирая с коробочкой в одной руке и с сигаретным фильтром, выглядывающим из-под крышки, в другой. — Это ещё почему? — Не п-понимаешь? Он набирает побольше воздуха в лёгкие. Если домовладелец справится с этим его чувством, значит справится и со всем остальным. В конце концов, такие откровения не забываются, а он не видит больше ни одной возможности достойно сказать спасибо так, чтобы его поняли. Его никогда не понимали, какие бы слова он не использовал, поэтому сейчас, вместо слов, он опускает руку с сигаретой и тянется к домовладельцу. Его ладонь ложится на чужую вздымающуюся грудь, ждёт немного, чтобы привыкнуть, словно он постепенно заходит на глубину, начиная с щиколоток, и вот-вот сорвётся, нырнув с головой, но пока лишь прислушивается кончиками пальцев к сердцебиению. Потом скользит вниз, туда, где у домовладельца есть что-то, когда у него самого нет ничего. Даёт ему время: подумать, ударить, дотянуться до ружья, сделать что угодно, и ни один из тысячи возможных вариантов домовладелец не предпринимает.  Ему позволяют эти простые, изучающие касания, как позволяли всё остальное. Войти, занять тёплую комнату, разделить момент молитвы, и он подаётся вперёд, губами прижимаясь к чужим, крепко сомкнутым, как сделал бы замёрзший, ищущий тепла щенок. Им обоим нужно забыться, и он верит, что домовладелец разделит с ним и это желание, потому что он видел, сколько интереса в нём вызывал. И он оказался прав. Вот, где оно находится. Ему не пришлось лезть внутрь или прахом рассыпаться в этом доме, чтобы найти то, что он так давно искал. Больше его не колотит, больше не больно. Он на краю обрыва, смотрит вниз, и ему не страшно, даже если край под его ногами обломится. — Чувствуешь? Холод, - он шепчет, смотрит из-под прикрытых ресниц, не в глаза, но на губы, на источник. — А мне тепло.  Пачка сигарет падает на землю. Домовладелец кладёт руку поверх той, что из последних сил вцепилась в его свитер. Понимает, что он оказался прав, ведь объяснять дальше уже нет смысла. Что этот человек - спасение, то, что поможет ему пережить солнечную кару и всё, что следует за ней, поэтому целует сам, не в благодарность, но в подтверждение. Вбирает весь холод в себя, позволяет забрать тепло, соглашается обменяться местами хотя бы на самый короткий срок, чтобы избавить друг друга от всего, что тревожило. Их губы одинаково сухие и движутся одинаково синхронно и правильно. Торопятся. В унисон вымаливают у солнца ещё хоть одну, лишнюю минутку, когда они смогли бы побыть теми, кем им всегда хотелось быть. Принятыми и принадлежащими. Он отвечает, так отчаянно, словно этот поцелуй - единственный его выход. Не колыбель, но глоток воздуха, когда лёгкие жжёт без кислорода, когда он тонет, почти касаясь спиной дна, а этот поцелуй - рука, тянущая его на поверхность. Он целует, выдранными ногтями сжимает плечи, чувствует, как тянут его ближе, и поддаётся приоткрытым губам домовладельца, дыханием наполняющего всё его естество. Чувство покалывающей на кончике языка горечи приятно. Ровно до тех пор, пока подушечки чужих пальцев не оттягивают край штанов, едва касаясь поясницы под одеждой. Стало слишком близко и слишком горячо. Он вырывается, толкает домовладельца от себя так, как только способен, насильно освобождая его из собственных объятий. Вскакивает на ноги, не смотрит в глаза, прыжком преодолевает расстояние от лестницы до двери и захлопывает её за собой, дав себе секунду отдышаться, прижавшись затылком к шероховатому дереву. Только там, за стеной, шум в ушах стихает, а кулаки разжимаются. Чем ближе был он, тем настойчивее дыра тянула к домовладельцу руки.