в моей пустоте слышен твой голос

После той ночи руки начали болеть, а сорванные ногти понемногу гноиться. Может, от попавшей через мёртвую землю и труп инфекции, а может, потому что ему уже пора и оттягивать неизбежное смысла мало. Он давно знал, что умер, и заставил себя забыть. Смерть гадалки лишь помогла вспомнить. Вспомнить снотворное и антидепрессанты, разбросанные по полу вокруг, вспомнить, как они нитка за ниткой путали его сознание в один огромный клубок и медленно прожигали желудок, добившись своего только под конец. Он вспомнил, что ему хватило услышать лишь пару слов о гостях из радио, прежде чем решиться. Так случайно совпало - что он стал одним из них и вновь остался чужим среди людей. Он ведь не этого хотел. Хотел, чтобы что-то изменилось, а по факту его существование совершило полный круг по часовой и остановилось ровно в той же точке. С отклонением в пару градусов, правда. Теперь у него есть домовладелец. От которого он сбежал, потому что не смог вынести тяжести принятия. Давно пора было усвоить, что ему никогда не достанется того, в чём он нуждается, будь то по причинам, от него не зависящих, или от тех, что он вершит собственными руками. Домовладелец и сам не разговаривал с ним больше. Он не разговаривал вообще ни с кем, днём не выходил и из спальни, а ночью никого не пускал, разворачивая каждого, несмотря на угрозы или мольбы. Ему было достаточно, пока дома никто не умирал и не приходилось снова в кого-то стрелять, неважно, человек то или гость. Он готов был этим составом дойти до самого конца, каким бы он ни был, довериться им и довериться ему, чтобы сохранить ту толику человечности, пригревшуюся в этих стенах, если бы не начали приходить люди в жёлтых костюмах. Первой они забрали соседскую девочку. Она уже не плакала, но по широко распахнутым глазам было видно, что боялась, когда вошедший в дом мужчина в противогазе и с винтовкой наперевес зашёл на кухню, словно хозяин, и толкнул домовладельца в бок, сказав «девчонка - с нами» голосом, не терпящим возражений. Домовладелец и не возражал особо. Воспринял их слова с долей скептицизма, но был ли толк противиться воле государства? Уже на улице, перед тем, как её затолкали внутрь служебной машины, она ухватилась за рукав домовладельца как за спасительную соломинку. — Дядя, а... я увижусь там с папой? Сквозь стекло окна он уже не мог разобрать, что домовладелец ответил ей, когда сел перед ней на корточки и потрепал по голове, но после его слов она едва-едва улыбнулась, уже совсем не как ребёнок. На её лице растянулась слабая, вымученная улыбка, а потом она кивнула и, задрав голову, добровольно протянула руку мужчине в форме. Тот её не взял. Только дулом винтовки ткнул девочку между лопаток, вынуждая забраться в машину. Ладони домовладельца сжались в кулаки, крепкие, такие же, какие он видел при последних его взглядах на тело гадалки. Передавленные злость и бессилие сочились сквозь пальцы, но предпринять он ничего не мог, только смотреть на пыль из-под колёс удаляющегося автомобиля. Без излишних размышлений было понятно, что всё это - одно огромное предательство, но без доказательств на руках домовладелец не мог сделать и шага, что не понравился бы защищённым правительством служащим. Ещё с минуту или две он стоял на улице, вглядываясь в сторону, куда увезли девочку, и только после этого, закинув ружьё на плечо, направился обратно к дому. О чём домовладелец думал в тот момент? Корил себя за произошедшее? Пытался взрастить лучик надежды на хорошую концовку и убедить себя в том, что на самом деле он ошибается, и девочку действительно вернут, в целости, сохранности и с вылеченной после смерти отца психикой? Это смешно. Он отходит от окна, поправив жалюзи, чтобы слабый уличный свет не проникал в комнату и не мешал его соседу. Рядом на полу храпел высокий мужчина. Ему одному диван был слишком тесен, для двоих места не находилось вовсе; пришлось взять несколько одеял из шкафа в спальне. Он видел, как этот мужчина с тяжёлым взглядом положил руку домовладельцу на плечо ещё вчера, сказал, что тот ни в чём не виноват. Что гадалка могла уйти иначе, путём куда более собачьим, могла быть разорвана гостями, или, того хуже, на её месте мог оказаться сам домовладелец. Скажет ли он похожее, когда узнает о том, что случилось с девочкой? — Или этот, например, - сказал в тот день высокий мужчина, ткнув в его сторону длинным худощавым пальцем. — Ты любому гостю отпор бы дал. А он? Мучился бы после смерти как мы, блять, при жизни. Мучился бы после смерти. Он опустил глаза, спрятал холодный нос в шарф. Было что-то глубоко неприятное в этих словах, что он не решился озвучить. Домовладелец на него тогда взглянул совсем бегло, словно он не должен был занимать время, выделенное на другого человека. Но под покровом ночи все обиды забываются, а высокий мужчина выглядит необычайно жалко, по привычке поджав костлявые колени к груди, так что беспокоить его даже такой мелочью, вроде неловко упавшего на лицо лучика света, совершенно не хочется. Изнутри его душит иное желание. Новое, как будто потрясений этому дому за последнее время мало, но ставшее привычным для него самого, подобное последней воле. Чем дольше он здесь находится, тем сильнее ему кажется, что он постепенно становится с домом единым. Словно корни пускает внутрь и достаёт до едва-едва бьющегося сердца этот дом, и тянет, вниз, на колени. Куда-то под пол, а того и ещё глубже. Но он эти мысли старается стряхнуть, пока крадётся к двери. Половицы чуть скрипят, когда он дёргает ручку и ступает на ковёр в коридоре, весь сбившийся и мятый, с проглядывающей из-под него маленькой дверцей, которая невольно притягивает взгляд. Там погреб, совершенно обыкновенный. По просьбе жильцов домовладелец начал спускаться туда, когда им надоело сидеть впроголодь, и возвращаться с такой же обыкновенной картошкой. Он морщится, отворачиваясь. Вниз домовладелец никого не пускал, и он надеялся, что чувство мнимой загадки это главная причина странного холодка, скользнувшего по позвоночнику. Слышно, как шепчутся жильцы. Кто-то плачет, другие смеются, даже в хозяйской спальне иногда звучат шорохи, только на кухне никого нет. До недавнего времени там спала девочка, свернувшись клубочком на сложенных подушках и простынях, но и её поспешно выселили, сначала в кабинет, а теперь - совсем. Скучает ли домовладелец по гадалке? Может, пытается отмыть свои руки и почтить её память хотя бы этими незамысловатыми действиями, чтобы никто не тревожил её застрявший в той комнате дух? У гадалок, наверняка, есть душа, у остальных - вопрос другой. У него явно нет. Ему на гадалку почти что всё равно. Ровно до рокового дня она косилась на него странно каждый раз, когда проходила мимо, будто что-то подозревала, будто знала о его неполноценности, пока не высказалась о ней вслух и не поплатилась. Да и сейчас она смотрит из-за угла, когда он осторожно входит на кухню. Её дух остался здесь, вместе с порохом, пеплом и кровью, переплетённый с тем, что раньше принадлежало домовладельцу. Впитался в стены, стал единым с домом, сделал то, чего он желал тайно, но - желал. Хотелось коснуться. Коснуться его внутренности, хоть чего-то, сделать маленький, смелый шажок. Он не стал свидетелем самого убийства, только услышал выстрел, приняв его за очередное благородное избавление от гостя. Дёрнулся, закрыл лицо руками, но не услышал, как домовладелец выходит из комнаты. Домовладелец делал так каждый раз, не жалея убитых. Стрелял, уходил минуту спустя, мыл руки, убирал ружьё. Возвращался, чтобы убраться, сильно позже. В тот раз было по-другому: прошла минута, две, пять; тогда он и решился зайти и посмотреть, что так сильно задержало домовладельца. Точно так же, как и сейчас, приоткрыл дверь и скользнул внутрь. Сейчас тут темно, только грязный зеленоватый свет уличных ламп струится через занавески. А тогда красное бросилось ему в глаза, и домовладелец, склонивший колени возле своей первой несправедливо убитой. Может и не первой вовсе. Свечку он, увы, не держал. В комнате всё равно пахло лишением. Лишением жизни, а ещё - лишением души, потому что в глазах домовладельца она действительно была, пока он собственными руками её не затушил, а потом начал прятать глаза, чтобы никто не заметил. Но ему заметить пришлось. Никакого выхода не было, просто если бы не сделал он, больше никто бы и не попытался. Была ли для жильцов разница между домовладельцем бездушным и тем, кто пустил их сюда, если они оба выполняют свою навязанную задачу? Ему хотелось до неё дотронуться. До души, осколки которой до сих пор витали где-то здесь, в которую хотелось проникнуть так глубоко, как позволило бы ему собственное тело. За неимением своей собственной, к чужой манило невероятно, к той, что обнимала уставшие раненые руки. Он хотел бы собственными глазами увидеть то, что произошло. Как изменился домовладелец, как огонёк в его глазах разросся до пожара, а затем потух, как домовладелец умер сам, но не сломался, и стал только ему ближе. Нахождение в этой комнате отрезвляло грубой пощёчиной и осознанием, что тут побывала смерть реальная, та же, что ласково тронула его пальцы, прошла сквозь кожу и тут же растворилась, так и не доведя дело до конца. А он теперь здесь, полумёртвый-полуживой, хочет убедить себя, что в своём горе не один, хотя бы метафорически. — Ты чего тут? За долю секунды, прежде чем включается свет, он успевает сделать два шага назад, спиной упёршись в стол. Домовладелец заходит, и в его поступи не чувствуется неуверенности, какая была, когда он выходил из комнаты в прошлый раз. Да, мешки под его глазами стали темнее и глубже, лицо немного бледнее, и даже глаза покраснели, так, что можно принять за гостя, но более ничего не выдавало случившегося. Он не забыл, но день в изоляции и избавление от трупа явно что-то изменило в нём. Снова. Узнает ли себя домовладелец, когда всё закончится? Сперва ему кажется, что этот путь он проделал зря. И пришёл сюда тоже зря, поддавшись странному нежному чувству, но у домовладельца нет причин его прогонять, какими бы неправильными они ни были. Впрочем, раскрывать их он тоже не намерен. Ни одним словом объяснить не сможет, что привело его к желанию вернуться в место, где умер человек. — П-пить захотелось, - он жмёт плечами, рассеяно кивает в сторону холодильника. Он не знает, где и что тут находится - на обед его никогда не звали. — Почему в темноте? - Домовладелец прикрывает за собой дверь, чтобы не потревожить никого, кто спал в других комнатах. — Не думаю, что тебе пиво холодное нужно тогда. И так зубами стучишь, что аж в кладовке стены трясутся. Чувствуется что-то заботливое в этом колком замечании. Он вымученно улыбается в ответ, решив лишний раз не сбивать благосклонный настрой. Домовладелец подходит ближе. Кладёт руку ему на плечо, сдвигает в сторону по-хозяйски и проходит к плите, чтобы проверить воду в чайнике. Затем зажигает одну из конфорок, стоявших без дела вот уже который день, чтобы нагреть. Без вопроса, без уточнения, домовладелец просто делает так, как считает нужным. Поэтому с ним и хотели оставаться, даже те жильцы, которым предстояло идти дальше. — Чай будешь? С ромашкой. Уснуть быстрее сможешь. Кофе не предлагаю, он тоже холодный, - пить ему не хотелось, а теперь губы пересохли. — Других нет. Он садится за стол, домовладелец остаётся в стороне, сложив руки на груди. Чайник тихонько шипит, кто-то храпит за дверью. Все звуки за пределами комнаты только сейчас к нему вернулись, когда наваждение наконец спало: всего минуту назад казалось, что кроме него тут никто не дышит. Невольно он поднёс пальцы к лицу, проверяя, точно ли дышит сам. — Мне б-без разницы. От холода я почти не ч-чувствую вкуса. - Островок спокойствия в виде пустого разговора вызывает неоднозначные эмоции. Он не хочет говорить про чай - про себя не хочет тоже. — Можешь налить мне п-просто кипятка. — Не заметишь? — Н-не замечу. Домовладелец, должно быть, шутит, потому что с его губ срывается усмешка, оживающая словно и в какой-то мере живительная, человеческая даже, та, что обычно помогает справиться с ужасами, заползающими под кожу. Он, понемногу, тоже начинает привыкать к этой живости и простым решениям сложных проблем: выпить чаю вместе не поможет отойти от чьей-то смерти, но поможет восстановить рассудок. Здесь неплохо. Даже мускулы от холода почти перестало сводить, пусть в голову и вернулся странный туман, нашёптывающий что-то, от чего хотелось закрыть уши. Если он закроет их, не услышит больше домовладельца. Он был против, хоть разговор и не ладился. Когда чайник закипает, домовладелец выключает газ в ту же секунду, не желая нагревать и без того жаркий дом. Достав из одного шкафа чашку из сервиза, а из другого старую пачку зелёного чая, он вынул потрёпанный серый пакетик, бросив его на дно стакана. С журчанием воды комната наполнилась немного пыльным, но приятным травянистым запахом, перекрывая собой всё остальное пережитое. Немного подумав, домовладелец льёт в чашку немного холодной воды из-под крана. Кипяток ведь не хуже солнца - жечь будет лишённое тепла тело точно так же, как все остальные. Под нос ему ставит, а потом садится рядом. Во входную дверь не стучали давно, видимо, на сегодня пришли все, кому это было нужно. — В-вчера я... хотел сказать другое, - он произносит бездумно, даже не глядя на предоставленный ему напиток. Лицо домовладельца вновь не выражало ничего, совсем, но он смотрел прямо в глаза, не мигая, стараясь разглядеть каждый лопнувший от бессонных ночей капилляр. — У меня есть с-секрет. Но я п-пока не уверен, хочу ли его рассказать. Он позволяет себе быть честным с человеком, который сам почти позволил себе открыться ему. Услуга за услугу - разве что, домовладельцу вряд ли это нужно. По крайней мере, он заслуживает знать правду, даже если она грязна, опасна и уродлива. — Я д-думал кое о чём уже очень долгое время. Я догадываюсь, п-почему мне так холодно. Домовладелец вдруг вскидывает брови, как будто сказанное его действительно поразило. Этот простой жест вселяет крупицу уверенности и заставляет поверить на мгновение, что он готов помочь. Только вот термин «помочь» у них двоих различается в корне. — Я р-расскажу. Завтра. Д-думаю, я буду готов. — А сейчас? Что делать с твоей проблемой? - Домовладелец спрашивает прямолинейно. Ничего из того, что они успели попробовать, не помогает. Солнце, одеяла, даже этот чай, который он отказывается пить; единственный раз, когда дрожь оставила его тело, был там, на ступенях, как бы опасно это ни было, быть вот так, в такой близи друг от друга. Поэтому он обхватывает чашку руками, прислушиваясь к своим ощущениям. Ладони трясутся так, что брошенная на автомате ложка стучит о стенки кружки, создавая едва уловимый звук. Приходится отпустить. — С-сомневаюсь, что могу как-то на это повлиять. В своей ж-жизни я всего лишь наблюдатель, - он бормочет отрешённо, рассматривая рябь на поверхности напитка, едва-едва обретающего слабый цвет. — Ни вселенной, ни обществу я н-не нужен. Домовладелец постоянно смотрит ему за спину. Там, на холодной стене и старом дереве, до сих пор можно различить въевшиеся капли и длинные, потемневшие дорожки, отмыть которые не удалось. Или не захотелось. Он ловит эти пустые взгляды всё чаще и сам готов развернуться, чтобы посмотреть ещё разок, но домовладелец поднимается, с грохотом отодвигая стул. — Я могу. Все стены, что неловко выстраивались слабыми пальцами, рухнули в момент, словно были построены не из стекла, но из песка. Он понял без слов, когда домовладелец взглядом позвал его за собой - остановившись в дверях, заглянув в глаза, серьёзно и глубоко. Не принуждал даже, скорее махал бутылкой воды перед лицом жаждущего; это выбор без выбора, ведущий глубже в бездну. Он последовал, не задумавшись ни на мгновение. Может, потому что полная луна, выглядывающая из-за занавесок так действовала на голову, а может потому что нашёлся лишний повод убраться из этой комнаты и не видеть ни её, ни гадалку больше никогда. Ночь они провели вместе. Ему стало теплее уже на пути к спальне, словно цепкие руки выпустили его, позволили передохнуть, ненадолго, всего лишь до утра. И когда другая рука - живая, человеческая - берёт его, внутри что-то взрывается горячим фейерверком. Он не позволяет раздеть себя, выстанывая в полубреду мольбы, что замёрзнет. Умоляет оставить хотя бы свитер, когда хватается за простыни под собой и выгибается навстречу чужим пальцам, сквозь ткань обхватывающим его рёбра. Это ритуал самосожжения в его глазах. Он сам сделал это с собой, когда захлопнул за ними дверь в спальню. Сам подступился слишком близко, там, на ступеньках, и по своей же вине обрёк себя на такую судьбу - почувствовать громкое что-то единожды, зная, что это его последний раз. Он прокусывает губу, намеренно и сильно, размазывает тёплую кровь по подбородку, пачкает простынь; ему почти так же горячо, как было, когда он добровольно вышел под солнце в тот день. Но ему нравилось. Нравилось, как домовладелец ладонями пробирается под рукава, нравится, как забирается в его грязные волосы, и нравится ещё сильнее, как хмурым взглядом задерживается на его ногтях, но ничего не произносит, вынужденно начиная обращаться осторожнее с его руками, как если бы не знал, что боль для него всего лишь слово. Слово, о котором ему наконец позволили забыть, забив его голову совершенно иными вещами, противоположными, которые пульсировали в висках и ниже, тянули, гладили, кусали; домовладелец стал центром маленькой вселенной, образовавшейся в спальне. Они сталкивались вновь и вновь, подобно сверхновым, вот-вот коллапсирующим в чёрные дыры там, где кожа прижималась к коже, а язык касался языка. Но даже в постели домовладелец не захотел назвать своё имя. Он мог его понять. Имена создадут лишнюю иллюзию привязанности. Не будь гадалка - лишь гадалкой, а соседская девочка - чужой безымянной девчонкой, смог бы домовладелец убить себя? Когда всё закончилось, думать он мог лишь о завтра. Что завтра он наконец будет готов к тому, что успел отложить. Точно будет. Ему не спалось. Не помог ни чай, ни ромашка, ни тепло, последовавшее за ними и заглянувшее в спальню домовладельца, чтобы остаться там. Вместо него странное чувство держало его веки распахнутыми; колючее, но не холодное. Страшное, но не опасное. Успокаивающее, но заставляющее отсчитывать каждую секунду до восхода солнца. Это его четвёртый день в доме, пустившем в него корни. Четвёртый день, каждый из которых оборачивался для него то мукой, то счастьем переменно. День, когда он почувствовал себя не понятым, но принятым. Домовладелец был особенным, его дом был особенным, жильцы его дома все были особенными, он чувствовал это от каждого, с кем говорил и каждый раз, когда смотрел в зеркало. Заглядывал в глаза, окунал гниющие пальцы под тёплую воду, вычищая с них грязь и плесень, пересчитывал зубы. Если этот дом ждал его, значит, есть для того какая-то причина? Пульсирующая под половицами, пускающая холод по его венам причина. Та же самая, что заставляет бледного приходить под дверь и заглядывать в окно гостиной пустыми глазами. Он не движется, а иногда поправляет сползающую кожу. Смотрит прямо на него, то с завистью, то с ненавистью, словно спрашивает сквозь стенку: ты там, куда не смог добраться я, чего ты ждёшь? И стоит ему моргнуть, как гость за стеклом исчезает, вынуждая его задумываться, не стал ли он очередной галлюцинацией, порождённой разгневанной пустотой. У них всех лишь одна цель в этом доме, но сколько бы дыра его не уговаривала, послушаться он не мог. Когда смерть стала неминуемой, умирать ему больше не хотелось. А домовладелец расскажет, если он откроется ему первым. Утром он всё равно возвращается туда, где ему место - на старый диван в гостиной, разделённый с высоким мужчиной, косящимся на него всё чаще. Они больше не говорят друг с другом, потому что говорить больше и не о чем, но этот взгляд он и без слов понять может: едва ли высокий сдерживает себя от того, чтобы пойти и проверить, жив ли домовладелец. На безмолвную претензию он никак не отвечает, не реагирует даже. Только вымученно склоняется к собственным коленям, пытаясь дать телу отдохнуть. Лишённое чувства, оно ещё долго будет помнить все прикосновения, которыми его одаривали. Он будет гнить в сырой почве, а тело будет помнить, и на его месте, прямо сквозь червей, вкусивших это вспоминание, прорастут пшеничные колоски. Их не сожжёт солнце, не склюют птицы, даже тля до них не доберётся, потому что колосок, символизирующий жизнь, станет концом и разомкнёт цикл, подарив долгожданный покой, в котором не будет ни жизни, ни смерти, только ветер, укачивающий в своих нежных объятиях. Лишь однажды чьи-то руки обхватят сухой стебелёк и оборвут его, наконец позволив уйти. Ему сложно представить завершение лучше. Домовладелец уже отдал ему всё, что только мог отдать, заставил благодарить, извиняться в каждой мысли о нём, но под конец именно из-за них его сердце отдавало тревожными ударами едва ли выше дыры, а прямо в ней - скручивало, болело и толкало на непоправимое. Под конец домовладелец не смог дать ему единственное, чего он желал. Это не вина домовладельца, конечно. Они оба догадывались в разной мере, что от пригретой на груди змеи никогда не стоит ждать добра. Все песчинки рано или поздно утекают из рук, он понимает это как не кто иной, и особенно, когда домовладелец наконец заходит. В его рутине ничего не изменилось, ничего внутри не сломалось. Высокий лишь сдержанно кивает ему головой вместо «доброго утра» или новой ветки разговора о прошлом. Они вдвоём уже давно всё обсудили. А он с места подрывается. Нервно. И краешек торчащего из-под куртки свитера теребит, потому что больше незачем домовладельцу сюда приходить, кроме как за ним: тут никого нет, только они, вдвоём. Позволит ли домовладелец занять его место? — Ну, что ты скрываешь? - Он не может понять серьёзность тона домовладельца, потому что перед глазами всё плывёт и размывается, то ли от волнения, то ли от того как хищно облизывается дыра. Ему даже почти страшно. — Обычно это в-всё очень плохо заканчивается, - он тараторит, не глядя в глаза. Словно если посмотрит - откатится назад, спрячется, скажет, что скрывал всё это время какую-то глупость, но только не её. — В этот раз д-должно быть по-другому. Спиной он чувствует взгляд высокого мужчины, но пытается представить, что его здесь нет. Что эта комната, этот мир, этот дом предоставлен только им двоим, и конечный результат будет неважен. Потому что он взаправду будет неважен. Каждое из возможных развитий событий окончится тем, что он сбросит этот тяжкий груз со своих плеч. Вся пережитая им изоляция, добровольная и нет, наконец будет перечёркнута, если он позволит увидеть себя настоящего хотя бы раз, хотя бы человеку, которого повстречал пару дней назад. А может они уже были знакомы. Не к каждому он тянулся так отчаянно, даже после всех тех лет, что провёл без обычного человеческого тепла. У домовладельца самого было его так мало, но он желал поделиться им в ответ, несмотря на каждый фактор, не располагающий к близости - любой. Они точно должны были знать друг друга, хотя бы в одной из прошлых жизней, потому что было в этой тяге что-то до странного мистическое. — У меня под о-одеждой, думаю, причина. М-моего холода и одиночества, - «всех моих проблем», хочет добавить он в конце, но вместо слов сглатывает ком в горле. Он тянет время, намеренно. А домовладелец его не торопит. Не смотрит даже, что или кто там за ним, только в глаза. Но для домовладельца это не какой-то особенный момент, а всего лишь часть длинной истории. Не конец и не начало. Были люди до него, будут и после. Только это заставляет его встретиться лицом к лицу с самим собой. С тем, что у него внутри. С ничем. — Ну, показывай. За эти несколько дней он должен был сформировать твёрдое мнение о домовладельце и о том, что он здесь делает, но так и не смог. Пока его пальцы грели, слова кололи, действия согревали вновь. Единственное, чего ему хотелось бы, это сделать момент чуть более приватным, оставить его за закрытыми дверями, как то, что они оставили прошлой ночью, но в ответ на это желание сердца мозг вторит: для домовладельца это слишком опасно, а для него - слишком много. Поэтому он делает глубокий вдох, заталкивая эгоистичное, голодное желание поглубже, и не выдыхает. — Смотри. Уголки губ чуть дёргаются вниз. Сейчас всё закончится. Он знает, что после сегодняшнего дня ему больше никогда не будет холодно, и карта в кармане нашёптывает те же слова. Гадалка сказала, «Смерть» - это про освобождение. Но пустота внутри протестует, не хочет, чтобы её видели, а он сжимает в руках ткань свитера ровно там, где она журчит и переливается, прежде чем собраться с духом и дёрнуть его вверх. Он закрывает глаза. Голову задирает, видит под закрытыми веками яркую люстру-солнце, жмурится ещё крепче. Тело, лишённое единственного подобия тепла, бьёт дрожью сильнее, чем обычно; а может, это не от холода вовсе. Эта дрожь не позволяет ему слишком долго обнажать дыру, хоть больше она не брыкается и не рвётся. Почему-то теперь, когда её увидели, она спокойна и как будто чем-то полна. Она выполнила своё предназначение, привела его туда, где ему надо было оказаться. Возможно, скоро она затянется насовсем, а возможно - сожрёт всё, что осталось. Он узнает, как только откроет глаза. Вместо этого он почти что молится. Знает, что с богами говорить бессмысленно, поэтому мольбы свои посылает куда-то во вселенную, в ту, которая отказалась от него дважды, и всё равно ожидает если не исполнения, то ответа, как доверчивая псина, прибившаяся к ноге прохожего. Пожалуйста, пусть домовладелец останется. Пожалуйста, пусть домовладелец останется здесь. Пожалуйста, пусть не исчезнет, как все остальные. Тогда он и открывает глаза. Кажется, что прошли часы, но на деле не больше пары секунд. Домовладелец здесь. Стоит перед ним с широко распахнутыми глазами. Он ясно видит, как дрожат его ресницы и вздымается грудь, и кажется, что если присмотреться, он сможет увидеть кровь в его венах, что так отчаянно толкало колотящееся сердце. Непоколебимый домовладелец стал свидетелем чего-то, что не поддаётся ни одному объяснению и не подвластно ни одному закону, и остался здесь. Он был прав. Этот дом был прав. Его пустота оказалась права - здесь всё хорошо, это место особенное, домовладелец особенный, всё это наконец-то кончится... Но домовладелец смотрит не на него. Одним своим взглядом куда-то ему за спину он топчет всё пережитое, так, что живая кровь внутри останавливается, а то, что осталось вместо сердца, холодеет. Он оборачивается медленно. Боится увидеть то, что уже видел. Маска наблюдателя сползает с его лица, обнажая гнилое, уродливое нутро гостя, то, что истинно принадлежало ему всё это время, от которого у него не получилось откреститься, что бы он ни делал. В конце концов, клеймо убийцы всё это время было выжжено у него на лбу яркими буквами: первый человек, которого он убил, был он сам. Нет, нет, нет... почему снова? Он же не хотел. Он не так хотел. Ему всего лишь... было очень холодно. Пожалуйста, прости меня. Теперь и высокого мужчины на диване больше нет. Вместо него - склизкое алое пятно, похожее на то, что осталось от гадалки. Кости, волосы, ногти, растворилось всё, оставив на старой пыльной ткани месиво, даже отдалённо не напоминающее человека, недвижимое и холодное. Он не мог смотреть долго, но каждое очертание, каждый потемневший от влаги сантиметр обивки и звук одинокой капли, упавшей между половиц, намертво въелись в его мозг, выжигая образ на роговице. Высокого мужчину словно прокрутили в человеческой мясорубке и выплюнули обратно, не позаботившись о том, чтобы собрать куски плоти воедино. Оружие бы этого не сделало, и не сделал бы ни один человек. Всё исчезло. Всё тепло, заполненность, принадлежность; лишь один шаг нивелировал всё это, откатив его обратно к исходной точке, с которой он начинал: к пустоте и грязи. И он сам сделал этот шаг. Он знал, что всё закончится так, и всё равно пошёл на это, потому что не хотел верить и давать себе шанс оказаться правым. Боль, утрата, изоляция, всё это - его, то, чего у него не отнять. Он бы не согласился отдать то, что всегда его ждёт и никогда не покинет, его единственное убежище. Не согласился бы даже обменять это на иллюзию покоя, за которой гнался, словно за линией горизонта, не подозревая, что всё, выдуманное человеком, не применимо к нему и той, что у него внутри. Он виновен. Стоит только обернуться, как лицо обдаёт резкий запах металла, словно судейский молоток. Настоящий, первый, что он не выдумал себе сам, а вместо лица домовладельца в него смотрит глубокая чернота, и всё вокруг меркнет - гильотина над ним уже сорвалась. Ему удалось найти своё место, удалось его потерять. Получилось даже согреться, и всё равно шанс умереть здесь столько благосклонен, сколько не была вся его жизнь, что до, что после. Глядя домовладельцу в глаза, он пытается убедить себя, что его время давно пришло, и если бы он продлил его на день или два, в конце было бы всё так же больно. Он даже говорит ему что-то, но в ушах звенит и слова теряются в белом шуме, не позволив напоследок услышать и звука. Вселенная ответила на его мольбу - домовладелец остался. Уйти придётся ему. Этот ценник справедлив, только он не чувствует ничего, и этого ничего слишком много, чтобы вынести. Но дуло уже касается лба. И оно такое... Холодное.