Одержимость (Братья Константинос. Книга 1)

Зверь

Я ворчу от раздражения, когда дверь закрывается и отрезает меня от добычи. Он – совершенно точно моя добыча, именно об этом вопят все мои инстинкты. А кем ещё он может быть с таким милым лицом и большими, потерянными глазами? В том, кто я такой, сомнений абсолютно нет, и он понял это сразу. Впрочем, большинство понимает. Каждый узнает хищника, когда чувствует на себе его взгляд. Конечно, возможности пялится на людей у меня особо нет. С тех пор как Оскар Кроули выкупил меня из тюрьмы, уже много месяцев я не вижу никого, кроме своих надзирателей. Исключение – дни, когда проводятся бои в ринге. - Что, он приглянулся тебе, Зверь? Я не отвечаю. Никогда не отвечаю. Даже не помню, когда я вообще говорил в последний раз. Просто продолжаю смотреть на дверь, за которой исчезла моя добыча. - Он красавчик, ничего не скажешь. Я рычу, смотрю на Бриггса и поднимаюсь со скамьи. Но едва встаю – меня пронзает током. Тело содрогается, мышцы коченеют, раздирающие волны боли накрывают меня, корёжа изнутри, стирая все мысли. Я уже не вижу ни раздевалки вокруг себя, ни Бриггса перед собой – всё скрыла боль. В мрачных застенках быстро учишься одному: реальность может измениться за секунду. Сейчас моей единственной реальностью становится электрический ток, разрывающий меня на части и одновременно удерживающий в вертикальном положении. Я громко выдыхаю, когда ток исчезает. Как только шок отпускает мышцы, я падаю на четвереньки на пол. Ненавижу стоять на четвереньках. И ненавижу звуки, которые я издаю. Они выдают мою слабость и уязвимость. А уязвимость означает опасность. Доказательством этого служит укол в шею. Пока я стою на четвереньках, пытаясь прийти в себя, Бриггс молниеносно делает мне инъекцию препарата, обжигающего мои сосуды, и отскакивает от меня подальше. - Вставай, Зверь. Пора. Ботинок врезается мне в ребра. Удар совсем не сильный, но после ошейника я не успеваю среагировать и падаю на локти. Недопустимо. Я не кланяюсь никому. И не собираюсь. У меня не так много границ, но эта - одна из них. Я поднимаюсь на ноги. Я мог бы убить Бриггса прямо сейчас. Он остался со мной наедине, что категорически запрещено делать перед рингом. Наверняка он нарушил правила, чтоб накачать меня наркотиком. Пока что я ничего не чувствую, но это временно. Подобное дерьмо - обычное дело на боях. У меня был подобный опыт в тюрьме, ещё до того, как меня выкупили для арены. Так что я не трачу силы зря и не связываюсь с ним. Иду к двери. Я хочу выйти на бой. Это единственный вариант, который у меня остался. Единственное время, когда я свободен. Я останавливаюсь у двери и жду, пока Бриггс снимет ошейник. Слышу, как он достает пистолет, на этот обыденный ритуал я вообще не реагирую. Ошейник сжимает мое горло, пока он возится с застёжкой на затылке. Как только ошейник снят, я распахиваю дверь. Меня всё ещё слегка потряхивает после разряда, когда выхожу в толпу, которая разбегается передо мной в спешке. Люди сталкиваются друг с другом, лишь бы поскорее убраться с моего пути, а разноцветные лучи в небе над головами придают происходящей суете вид комического шоу. Из динамиков доносятся стандартные идиотские байки обо мне, распаляя и без того возбужденную толпу. Правды в них от силы процентов двадцать. Да, я действительно провёл годы, сражаясь в запрещенных гладиаторских боях на аренах, но я не родился там, как они заявляют, и не получил прозвище Зверь в семь лет за то, что убил человека, укравшего мой завтрак. Хотя… я убивал людей и за меньшее, и Зверем меня называют уже очень давно. Никто здесь не знает, кто я на самом деле. И, если честно, я и сам уже не уверен в своих воспоминаниях. Как я уже говорил, реальность искажается в мрачных застенках. Окружающая обстановка обрушивается на меня лавиной образов и звуков, накрывая с головой. Я ненавижу это ощущение, потому что вся эта какофония сливается в сплошной белый шум, из которого я не могу выделить потенциальную угрозу. Обычно я просто отключаюсь от внешнего мира и сосредотачиваюсь на противнике, демонстративно расхаживающем в ринге. Но сегодня я осматриваюсь. Ищу. Охочусь. Вокруг сплошное море лиц, бессмысленных, пустых, одинаково серых, и тут я замечаю его. Он, конечно, красивый, но не внешность привлекает меня. Не помню, когда я в последний раз испытывал сексуальное влечение, да и сейчас я не чувствую никакой реакции в члене. Но ощущаю трепет в животе и какой-то зуд во всем теле. Кажется, я хочу его убить, но я не уверен. Он озирается по сторонам, словно ищет пути к бегству, но двери всегда запирают, прежде чем выпускают меня. В голове проносится образ: он убегает, протискиваясь сквозь толпу, а я преследую. Я представляю, как он мечется среди людей, пригибается, прячется, спотыкается, пока я гонюсь за ним. Фантазия неожиданно вызывает всплеск адреналина, и покалывание от него неожиданно горячей волной опускается в пах. Что за херня? Потом я замечаю мужика рядом с ним - того самого, который разговаривал с Бриггсом в раздевалке, и я рычу. Он мне не нравится. В моем теле разворачивается война ощущений, когда я подхожу к ступеням, ведущим в ринг, окруженный клеткой. Мой противник уже трясёт тяжёлую решетку и орёт в толпу, настраивая ее против меня. Я чувствую в себе обычное предвкушение. Кулаки сжимаются сами собой - наконец-то я смогу их использовать. Горячая кровь распаляет моё тело, прогоняя из него ледяную скованность от пребывания в камере. Во мне бурлит разочарование от моей фантазии – охота не состоялась, и моя добыча вне досягаемости. Тяжесть и покалывание в яйцах становятся сильнее, и мне это не нравится. Это злит. А потом я чувствую тяжесть, расползающуюся по телу. Последствия разряда от ошейника практически исчезли, заглушенные остальными чувствами, но теперь начинает действовать то дерьмо, которое вколол мне Бриггс. Ворота в конце ступеней открыты. Когда я вхожу в клетку, противник лупит себя кулаком по ладони. Я вижу вздутые сухожилия на его шее, красную рожу над темной бородой и искаженный яростным криком рот. Он здоровый, ростом с меня – а это шесть футов и четыре дюйма, а весит на добрых тридцать фунтов больше. Грузные мышцы его живота с прослойкой жира нависают над поясом камуфляжных штанов-карго. ** 6 футов 4 дюйма – примерно 193 см, 30 фунтов – около 15 кг – прим. переводчика. Я убивал людей и покрупнее, и на то была веская причина. Дело в не в том, что моя техника лучше. И не в том, что я умнее. А в том, что я спокоен. Потому что его ярость показушная, а моя - настоящая. Для него она – временная. Для меня - постоянная. Мою ярость не всегда видно, потому что она живет внутри меня. Я пропитан ею до глубины души или, по крайней мере, до того места, где якобы находится душа. И когда я выпускаю свою ярость наружу - во мне вообще не остаётся ничего человеческого. Я иду прямо на противника по белому восьмиугольному полу, набирая скорость. Когда до него, наконец, доходит, что я не собираюсь разгуливать по рингу и разогреваться криками, уже слишком поздно. Он запоздало замахивается, удар приходится вскользь по моему плечу, а я врезаюсь в него всем телом. Толкаю его массивную неуклюжую тушу через весь ринг, пока он не врезается спиной в ограждение. Сетка очень прочная, но пружинит от моего удара и отбрасывает громилу на меня. Я использую отдачу, чтобы швырнуть его, одновременно пнув в колено. Он грузным мешком падает на пол. Я хочу наступить ему на голову, но он неожиданно резво откатывается в сторону и вскакивает на ноги. А вот теперь он разозлился по-настоящему. Прёт на меня, как танк, размахивая огромными кулаками. Он попадает, но и я тоже. Бой становится жестоким. Мы обмениваемся ударами, двигаясь по рингу. Кулаки глухо врезаются друг другу в рёбра, животы, спины и лица. Он почти попадает мне коленом в пах, но я вовремя уклоняюсь, и удар лишь задевает бедро. Мой локоть с хрустом ломает ему нос. Он отшатывается, кровь хлещет из ноздрей. Я тоже шатаюсь, всё плывёт вокруг. Наркота, полученная с инъекцией, медленно пожирает и замедляет мои реакции, из-за чего я пропускаю гораздо больше ударов, чем обычною. И когда дурман окончательно накрывает меня - с зрительского балкона в клетку летят два охотничьих ножа. Они вонзаются в белый пол. Оружие в боях - редкость. На убитого бойца не поставишь и не сможешь его продать. Однако подобная провокация держит толпу в напряжении, а деньги на ставки текут рекой. Плюс, я совершенно уверен, что Кроули, мой «хозяин», не знает, что меня накачали. Скорее всего, он думает, что я просто играю с закуской на ринге, и хочет, чтобы я завершил бой кроваво и эффектно. Я хватаю рукоятку ближайшего ножа, и выдергиваю его из пола. Мой противник делает то же самое. Он взбешен из-за сломанного носа и быстро атакует меня. Мы режем, рубим и уклоняемся. Брызги крови летят на белый пол, и уже непонятно где его, а где моя. Я чертовски медлителен. Он рассекает мне ногу. Я падаю на одно колено, и мир вокруг темнеет. Руки касаются пола. Я потерял преимущество. Я знаю. Я чувствую. С наркотой в крови я не чувствую никаких эмоций даже в преддверии смерти. Впрочем, я уже давно безразличен к жизни и смерти. Я дерусь не для того, чтобы выжить или умереть. Я дерусь, потому что бои – это всё, что у меня есть, потому что лишь на ринге я хоть как-то могу выплеснуть свою ярость и эмоции. Чувство контроля над ситуацией окончательно ускользает от меня. Но умирать с опущенной головой я не намерен. Я поднимаю голову и сквозь наркотический туман и сетку вижу огромные распахнутые глаза на том самом красивом лице. Моя ярость с ревом возвращается, взрывается изнутри, разгоняя туман в голове. Не могу объяснить почему, но у меня словно открывается второе дыхание. Возможно потому, что злость – моя единственная живая эмоция. Возможно потому, что парень за сеткой - добыча, которую я действительно хочу поймать, но мне не дают до неё добраться. В любом случае, я в бешенстве - и оно неконтролируемо вырывается наружу. С рёвом я поднимаюсь на ноги. Моё зрение размыто. Я не вижу ничего, кроме человеческого силуэта напротив. Кто бы это ни был – мне уже плевать. Я вонзаю нож, кажется, попадаю в живот, выдергиваю лезвие и бью. Повторяю и снова, и снова. Тело противника падает назад, вырывая из моей руки нож. Я сам еле стою на ногах. Поворачиваюсь и снова ищу в толпе это лицо – первое за долгие годы, сумевшее что-то во мне разбудить, но мир вокруг расплывается, а разноцветные огни ослепляют и сбивают с толку. Колени ударяются о пол. Я почти падаю на четвереньки, но не могу позволить, чтобы мои надзиратели увидели меня в такой унизительной позе. Заставляю себя стоять на коленях прямо и пытаюсь сфокусироваться. Слышу, как скрипят входные ворота. Слышу тяжелый топот ботинок по полу. Мне удается подняться на ноги, прежде чем они доходят до меня, но долго я не продержусь. Моё зрение по краям начинает темнеть. - Блядь, - бормочет один из надзирателей, когда я, пошатываясь, прохожу мимо. Я не дойду до камеры сам, это очевидно. Но никто и не подумает помочь мне, пока я не упаду. Они знают: я их убью.