Одержимость (Братья Константинос. Книга 1)

Лукас

Когда врач возвращается, я сижу, прислонившись спиной к стене, как можно дальше от лежащего без сознания бойца, но так, чтобы не быть зажатым в углу. Я не хочу оказаться в ловушке. Не знаю, сколько времени прошло. Достаточно, чтобы сердце перестало бешено колотиться. Достаточно, чтобы я вернулся в привычное состояние принятия происходящего. Мне отсюда не выбраться. Другой человек, наверное, до сих пор бы цеплялся за призрачную надежду, умолял, протестовал. А я? Я чувствую себя полным идиотом за то, что вообще пытался сопротивляться и тратил силы. И всё равно мне страшно. Именно поэтому я сижу, подтянув колени к груди, пытаясь сжаться в комок. Именно поэтому изо всех сил избегаю смотреть на огромного человека, лежащего без сознания на матрасе в дальнем конце камеры. Но я всё же осмотрелся. Мы находимся в просторной прямоугольной камере, под которую приспособили какое-то старое помещение, перегородив его решеткой. Матрас лежит вдоль короткой стены. Я сижу у длинной стены напротив решетки. В короткой стене напротив матраса - дверной проем, ведущий в небольшую уборную. Там лишь унитаз и раковина, даже двери нет, но это лучше, чем ничего. Также в камере висит боксерская груша и установлена перекладина для подтягиваний. Они явно хотят держать его в форме. Логично. Такой боец стоит денег. Вот почему, несмотря на худобу, он не выглядит истощённым. Вот почему с ним возился настоящий врач. Вот почему здесь оказался я. Хотя это не единственная причина. Я здесь ещё и потому, что оказался таким идиотом, что поверил - Фрэнк связался со мной, потому что... Что? Потому что ему на меня не плевать? Или потому, что он раскаялся в том, как со мной обращался и захотел позаботиться? На самом деле он хотел меня продать. Продать, блядь! Сделал бы он это, если бы его чёртова ставка выиграла? Отвёл бы меня на балкон и предложил бы меня Кроули за дополнительные деньги? Впрочем, какая разница? Одного факта, что он был готов это сделать, даже в качестве запасного плана - достаточно. Достаточно для чего? Чтобы я окончательно понял, что он никогда не считал меня человеком? Можно подумать, для меня это открытие. В детстве, приходя из школы, я должен был оставаться в своей комнате. Всегда, даже в выходные. - Чего ты жалуешься? - спрашивала мама. - Он ведь тебя не бьёт. У тебя есть книги и компьютер. Ты вообще понимаешь, как тебе повезло? Читай, играй, надевай наушники. Главное, чтобы было тихо. Сиди в своей комнате. Не шуми. Веди себя так, будто тебя вообще нет. Именно поэтому в школе я начал заниматься вольной борьбой. Тренировки были поводом уходить из дома и давали мне физическую разрядку. На ковре я был реален. Занятия позволяли мне чувствовать, что я живой и существую. Я скучаю по этому ощущению. После окончания школы я больше никогда не испытывал ничего подобного. Я утопаю в своих мыслях, отключившись от окружающего мира, когда дверь в помещении за решеткой открывается. Я вижу, как в караульную входит Бриггс, а по лестнице спускается врач. Они встречаются перед камерой. Бриггс приседает перед прутьями и ключом отпирает небольшую секцию. Врач передаёт большую аптечку, которую охранник пропихивает внутрь камеры, и тут же захлопывает окошко. - Подойди и забери сумку, - приказывает он мне. Я слышу слова, но они не доходят до моего сознания, я продолжаю неподвижно сидеть. Бриггс достаёт пистолет и целится в меня меж прутьев. Сердце мгновенно срывается в бешеный галоп, возвращая меня в реальность. Похоже, я всё-таки получил уродливую версию того, чего мне так не хватало. Потому что пистолет, камера и то, как я ползу по холодному бетону, ощущаются до боли реальными. Я слушаю инструкции врача вполуха. В мозгу назойливо бьётся одна мысль: мне же придётся к нему прикасаться. Наверное, моя рассеянность слишком заметна, потому что Бриггс мрачно предупреждает: - Умрёт он - умрёшь и ты. - Какая разница, - бормочу я себе под нос, - если он всё равно меня убьёт? Бриггс довольно ухмыляется: - О да. Только Зверь убьёт тебя быстро. А вот я буду убивать медленно. Я сглатываю, мысленно усмехаясь от горькой иронии. Сколько раз я думал, что моя жизнь не стоит того, чтобы за неё держаться. Но сейчас, оказавшись в самых худших обстоятельствах из всех, в которых я бывал, чувствую, как всё внутри меня отчаянно кричит: «Нет! Я не хочу умирать!» Когда Бриггс и врач уходят, я открываю аптечку. Что там он говорил? Менять повязки, если они пропитаются кровью. Что-то ещё насчёт капельницы? В сумке есть новый пакет с раствором. Чёрт, я ничего в этом не понимаю. Оставив аптечку, я осторожно на цыпочках приближаюсь к матрасу. Раньше я избегал даже смотреть в его сторону, но теперь неизбежность как магнитом притягивает меня к нему. Я останавливаюсь на расстоянии вытянутой руки, хотя он совершенно не выглядит желающим схватить меня. Он неподвижно лежит на спине, лишь голова чуть повёрнута в мою сторону. В камере нет освещения, но за решёткой лампы горят достаточно ярко, чтобы я мог его рассмотреть. Его глаза закрыты, и вместо того хищного взгляда, который я помню, я вижу лишь длинные густые ресницы. Его кожа смуглее моей, волосы почти чёрные. Ещё там, в раздевалке, я отметил, что он красив, а сейчас, в расслабленном состоянии, его мужская красота становится особенно заметной. И я могу как следует его рассмотреть. У него широкое лицо, выразительные скулы, подчеркивающие впалые щёки, сильный, волевой подбородок, красивые губы. На переносице заметна горбинка - очевидно, когда-то нос был сломан. Кто он, чёрт возьми? Почему он здесь? Я ни на секунду не поверил в ту чушь, которая разносилась из динамиков перед боем перед боем, ясное дело, эта «биография» была частью шоу. Его называют Зверем, как будто он не человек. Хотя… я понимаю, откуда взялось это прозвище. Я прекрасно помню, как он дрался в клетке, и это было жуткое зрелище. Он был чертовски силён и невероятно агрессивен. И даже будучи под кайфом - Бриггс практически это подтвердил - он всё равно победил противника, гораздо крупнее себя. Но сейчас…  Сейчас он похож не на хищника, а на израненного узника. На его запястьях - шрамы. И не только на запястьях - всё его тело покрыто шрамами. Ещё в раздевалке я заметил уродливый рубец на груди, а теперь вижу и другие отметины от порезов, ожогов, колотых ран… Я не вижу его спины, но прекрасно помню следы, которые могли остаться только от кнута. На мускулистом животе и мощных руках - свежие бинты, скрывающие свежие раны. Я опускаю взгляд. Краем глаза замечаю белую повязку на верхней части правого бедра, но взгляд цепляется совсем не за неё. Я мельком видел члены других парней в раздевалках и туалетах, но никогда не разглядывал ничьё достоинство, кроме своего. Его длинный толстый член с низко свисающими налитыми яйцами лежит на бедре. Растительности на теле у него гораздо меньше, чем я ожидал при таких условиях жизни, но в паху темнеют густые волосы и тонкой дорожкой тянутся вверх по животу. Почему-то я пялюсь и не могу отвести взгляд. Внутри моего тела начинает разливаться жар. Наверное, это смущение. Нельзя же вот так разглядывать чей-то член, даже если никто этого не видит. Это… как минимум странно. Я заставляю себя отвернуться. Мой взгляд скользит ниже - к его лодыжкам, тоже испещрённым шрамами. Господи. Всё это так неправильно. Он пугает меня до чёртиков, но это не отменяет того факта, что всё, что с ним делают - неправильно. Он дрался, словно ему это доставляло удовольствие, но совершенно очевидно, что выбора у него не было. Он пленник. Не заключённый в тюрьме преступник, а самый настоящий пленник. Как и я. Чёртов Фрэнк. Никогда не стоило ему доверять. Почему я такой тупой? Горло сжимается, в глазах щиплет, и мои слёзы капают на бетонный пол. Я вытираю лицо рукавом худи. Не хочу думать о Фрэнке, поэтому снова смотрю на бойца. Отказываюсь даже мысленно называть его Зверем. Это неправильно. Он не животное, но даже с животными нельзя так обращаться. Я, по крайней мере, избежал подобной участи. Меня не били, не пороли, не накачивали наркотиками против воли. На этом фоне мои собственные жалобы кажутся особенно жалкими. Может, мама была права. Может, мне и правда повезло. Я сижу в джинсах и худи - и мне холодно. А ему, лежащему неподвижно, должно быть ещё холоднее. Но выдернуть из-под него одеяло я не смогу. У изголовья матраса, скомканное у стойки с капельницей, я нахожу ещё одно одеяло. Расправляю его и укрываю бойца, внимательно наблюдая, не шелохнётся ли он. Он остаётся неподвижен. Возвращаюсь на своё место, прислоняюсь к стене и пытаюсь не думать. *.*.*.*.*.*.*.*.*.*.*.*.*.*.*.*.*.* Наверное, я задремал, потому что прихожу в себя с закрытыми глазами и смутным ощущением, что что-то не так. Я открываю глаза. - А-а-а! – срывается с моих губ, когда я вижу перед собой огромную фигуру, сидящую на корточках. Резко дёргаюсь вправо, потом влево - но бежать некуда. Я вскидываю руки. Он просто смотрит на меня. Спиной он загораживает свет от ламп в караульной, его лицо остаётся в тени, и я могу различить лишь нахмуренные брови. Стойку с капельницей он притащил за собой и сидит, держась за неё одной рукой, а другую положив на колено. Вся его напряженная поза напоминает бейсбольного ловца на старте. И почему-то опять я смотрю на член, свисающий между его ног. Я задыхаюсь, сердце бешено колотится, но по мере того, как проходят секунды, а он продолжает неподвижно сидеть, я начинаю понемногу успокаиваться. - Тебе... эм... не стоит вставать, - говорю я. Он фыркает, но не двигается. Я судорожно сглатываю, не зная, что говорить дальше. - Я... Я Лукас. Он не отвечает и не пытается сменить позу. - А тебя как зовут? – решаюсь задать вопрос. И в этот момент он протягивает руку. Его огромная, сильная ладонь обхватывает мою шею. Сопротивляться бессмысленно, я и не пытаюсь. В конце концов, это я вторгся в его… жилище. Пусть и не по своей воле, но всё же. Я судорожно сглатываю, чувствуя давление его пальцев. Не знаю, проверяет ли он меня или есть другая причина, но не почувствовав моего сопротивления, он с глухим ворчанием отнимает руку. - Тебе бы стоило лечь, - говорю я. Он снова хмыкает, но я не понимаю, что это значит. Он просто остаётся на месте, продолжая смотреть на меня. Думаю, он не понимает, почему я здесь. - Я… э-э… должен… ухаживать за тобой. Он опять коротко фыркает, и я начинаю задумываться - может, он немой? Или не понимает меня? Или глухой? Или просто не говорит по-английски? - Лукас, - повторяю я, прикладывая руку к груди, чтобы было понятнее. Он тяжело, почти раздражённо выдыхает через нос. Ему не нравится имя? Или то, что я повторяю его, как будто он тупой? Во всяком случае он точно не глухой, но я всё ещё не уверен, понимает ли он меня. - Я здесь, чтобы ухаживать за тобой, - повторяю я, осторожно проверяя его реакцию. До сих пор странно осознавать, в какую ситуацию я вляпался, но такова моя реальность. То, что он сейчас спокоен, не означает, что он не может меня убить, если захочет. Бриггс ведь говорил, что убьёт до утра. На мои слова боец снова глухо ворчит и пытается встать. Он поднимается лишь наполовину и неуклюже оседает на пол. Я подскакиваю, бросаюсь к стойке капельницы и успеваю её поймать, пока она не опрокинулась. Выравниваю стойку и отскакиваю назад, потому что боец угрожающе рычит на меня. Он делает новую попытку встать, но из положения сидя на полу это даётся ему ещё труднее. Я уверен, что ему больно, да и в целом он выглядит неустойчивым. Вероятно, препарат, который вколол ему Бриггс, всё ещё действует. - Давай, - говорю я, становясь на четвереньки. – Обопрись на меня. Я удивляюсь самому себе. Я не из тех, кто лезет вперёд. Предпочитаю в любых ситуациях держаться в стороне, чтобы никто не велел мне отойти. Единственное место, где я когда-либо чувствовал себя уверенно, - борцовский ковер. Там были правила и порядок – и в этих рамках я мог достать из себя ту часть, которая в обычной жизни не существует. Вне ковра я совершенно не тот, кто проявляет инициативу. Но вот сейчас я делаю именно это. И перед кем? Перед тем, кто может быть чертовски опасен. Он замирает. Я избегаю смотреть ему в глаза. Частично - от страха, но ещё и потому, что мне кажется, что если я не буду смотреть, ему будет легче принять помощь. Может, именно поэтому я вообще решился на этот шаг. Ему действительно нужна помощь. Конечно, это всё также не означает, что он не может меня покалечить. И уж точно не означает, что он этого не сделает. Боец с усилием придвигается ко мне. По моей коже бегут мурашки. Блядь, он так близко. Он ведь и правда может меня убить прямо сейчас. Ударить. Швырнуть о стену. Его тяжёлая ладонь ложится мне на спину. На секунду я выдыхаю от облегчения, но тут же напрягаюсь, когда он начинает подниматься, опираясь на меня. Его бедро почти касается меня, его лицо - совсем рядом. Я слышу его хриплые стоны, вырывающиеся от усилий. Чувствую, как он дрожит. Я и сам дрожу под тяжестью его веса. Когда я чувствую, что тяжесть начинает исчезать, я поднимаюсь следом. Он пытается отстраниться, но я иду за ним, и в конце концов он кладёт ладонь мне на плечо. Другой рукой он продолжает держаться за стойку с капельницей. С каждым шагом, пока мы добираемся до матраса, он всё неувереннее переставляет ноги. Когда, наконец, доходим, он пытается аккуратно опуститься, но в итоге практически падает на свою «кровать», а я опять ловлю стойку с капельницей и устанавливаю ее у изголовья. Теперь, когда ничего не загораживает свет, я могу рассмотреть его получше. Поверхностное дыхание, напряженный живот, стиснутые зубы – ему больно. Часть бинтов начали пропитываться кровью. Я тянусь за аптечкой. Когда опускаюсь на колени у матраса, он замирает. С опозданием понимаю, что это плохой знак. Но я уже слишком близко. - Я просто хочу... Он резко вскидывается и отталкивает меня с такой силой, что я отлетаю и растягиваюсь на бетонном полу. - Ай! - вскрикиваю я, поднимаясь и потирая ушибленный локоть. - Я же просто хотел помочь! Он скалится и рычит, как дикое животное. - Ладно, - говорю я, пятясь к своему прежнему месту у стены. – Если ты так хочешь - пожалуйста. Он снова фыркает – наверное, это можно принять за выражение удовлетворения, - устраивается на матрасе и пытается натянуть на себя одеяло, большая часть которого застряла под его телом. Но я больше не собираюсь к нему приближаться. Он ясно дал понять - в моей помощи нет нужды. Не знаю, сколько времени я провёл, сидя у стены – здесь я вообще утратил ощущение времени. Но спустя какое-то время мне приходится подняться и почти на ощупь отправиться в уборную, так как свет до нее практически не доходит. Мыло у раковины тоже нахожу на ощупь. Вернувшись в камеру, я осторожно подхожу к матрасу. Вот тебе и моё решение держаться от него подальше. Повязки уже почти все в крови. Он дрожит. Пакет с раствором опустел. Первым делом я решаю заняться капельницей – для этого, по крайней мере, не требуется прикасаться к нему. Его глаза открываются, когда я достаю новый пакет из аптечки. Он следит за каждым моим движением, пока я, как полный идиот, пытаюсь разобраться с системой. На это уходит время, но в итоге я справляюсь. Я снова присаживаюсь на корточки у матраса, но уже готовый отскочить в любой момент, если он бросится. - Позволь мне помочь, - говорю я. Я не знаю, почему я так на этом настаиваю. Не думаю, что он находится на грани смерти. Скорее всего, наркотик сыграл свою роль, поэтому он отрубился. И сейчас полученная мной угроза «умрёт он - умрёшь и ты» - вряд ли настоящая причина того, почему я сижу рядом с бойцом. Я просто хочу помочь. У меня ещё никогда не было шанса помочь кому-то. Он прищурился, но не рычит и не кидается, хотя мне кажется – он с усилием сдерживается. Он напряжён и откровенно недоволен, когда я осторожно тянусь к повязке на его животе. На бедре рана выглядит хуже, но я решаю отложить ее на потом. Мышцы живота напрягаются, он инстинктивно дёргается, когда я начинаю аккуратно снимать повязку. Думаю, дело не только в боли. Он просто не привык к прикосновениям, особенно таким – осторожным и аккуратным. Я, если честно, тоже не привык прикасаться к людям, поэтому мне тоже неловко. Может, поэтому я так остро ощущаю его тело. Или потому, что он, блядь, такой огромный. И голый. Из раны сочится кровь и сукровица по линии шва. Дрожащими руками я роюсь в аптечке, пытаясь понять, что же делать дальше, и вздрагиваю, когда его рука тянется внутрь и слегка задевает мою. Он берёт флакон с физраствором и вкладывает мне в руку. Я принимаю его, осторожно промываю рану и промокаю марлевой салфеткой. Дальше я стараюсь облегчить процесс ухода: перебираю содержимое аптечки, показываю ему разные флаконы, тюбики, упаковки, словно спрашивая разрешения. Он, похоже, лучше меня разбирается в этом всём. Постепенно я начинаю понимать его звуки и мимику. Он вполне сносно общается и без слов. Но я не могу не задуматься: почему он не говорит? Меня ведь он прекрасно понимает, это уже очевидно. Я вспоминаю, как Бриггс сказал, что мои слова будут значить не больше, чем слова Зверя. Теперь я понимаю, что он имел в виду. Слова Зверя - моего вынужденного сокамерника - ничего не значат, потому что он вообще не говорит. Как только я заканчиваю накладывать свежую повязку на его живот, тихо говорю: - Теперь мне… мне нужно заняться твоей ногой, - я не смотрю ему в лицо, потом что моё пылает от смущения. - Я… я постараюсь быть осторожным. Под «осторожным» я подразумеваю то, что постараюсь не задеть его член. Я заставляю себя не смотреть туда, но краем глаза всё равно вижу его мощный ствол, лежащий поперек его бедра всего в нескольких дюймах от моих дрожащих рук. Я осторожно снимаю окровавленную повязку. Зверь напрягается, но лежит смирно и не пытается меня оттолкнуть, поэтому я просто пытаюсь сосредоточиться на работе. Физраствор стекает по внутренней стороне его бедра, и я поспешно собираю его марлей. Моя рука оказывается пугающе близко к его мошонке, и внутри меня начинает происходить нечто странное. Сначала я думаю, что это снова смущение – то самое, что я почувствовал, когда впервые взглянул на его член. Но тот жар, который пробегает по моему телу и собирается в горячий шар в паху так очевиден, что уже нельзя притвориться, будто я ничего не чувствую. Я… Боже… Я что… завожусь?! Господи Иисусе, похоже, что да. Но почему? Я ведь не гей? Я никогда не реагировал на мужчин. Впрочем, на женщин я тоже не особо реагирую. Но сейчас реакция совершенно однозначна, и чем больше я стараюсь её подавить, тем сильнее жар закручивается в паху и устремляется в мой член. Я… блядь, у меня встаёт. Совсем немного, пока это не видно снаружи, но я отчетливо чувствую, как это происходит в трусах. О, Боже. Нет. Что со мной не так? Я никогда не возбуждался рядом с чужими людьми. Иногда я, конечно, дрочу, но это другое. Когда я переспал с Элли из спортзала прошлой осенью, я ведь… чёрт, мне противно даже себе в этом признаваться – но я ведь даже не кончил. И она тем более. Всё вышло до ужаса неловко, и с тех пор я не могу на неё даже смотреть. У меня вообще какие-то проблемы в общении с людьми, но, в конце-то концов, я ведь не девственник. В старшей школе у меня была девушка – не скажу, что это было прям вау, но тогда хотя бы член у меня не падал, как случилось с Элли. А она ведь симпатичная и милая, дело точно не в ней. Проблема во мне и в моем чертовом дисфункциональном члене. И вот теперь – что за нахрен? Почему у меня сейчас стоит, пока я трогаю бедро, размером с половину меня? Почему мне приходится силой заставлять себя не смотреть на тяжёлые яйца и толстый член, лежащие так близко к моей руке? Само по себе это уже пиздец как странно. А если ещё добавить тот факт, что владелец всего этого хозяйства - огромный, опасный мужик, который буквально только что убил человека в кровавой бойне с ножом… Я, блядь, спятил. Как-то я всё-таки справляюсь. Но – о, ужас - когда я закрепляю свежую повязку поверх швов, моя дрожащая рука случайно задевает его яйца. Я тут же отдёргиваю руку, а он издаёт резкий, предостерегающий звук. - Прости! - вскрикиваю я, поднимая руки над головой и в панике отступая, потому что он приподнимается на локте. Его тёмные глаза сверлят меня взглядом. Не тем хищным, который был в раздевалке, но достаточно опасным. Я собирался помочь ему укрыться одеялом - но теперь даже не пытаюсь. Не сводя с него глаз - на случай, если он бросится, - я отступаю к своему привычному месту у стены. Сажусь и замираю, внутренне паникуя из-за собственного стояка, которому я не могу дать абсолютно никакого объяснения.